Inception

When my heart beats, when it feels overwhelming

It's probably destiny

Please, don't let me go

It's finally chosen, only my way

Say My Name | Ateez

«Шоу трумана» выходит на экраны в 1998 году — за год до «Матрицы», и Хонджун смотрит его впервые, когда им обоим исполняется восемь. Девять, если считать их общий год пре-продакшена. Фильм старше Хонджуна всего на пять месяцев, но родители, когда заталкивают кассету в видеомагнитофон, почему-то называют фильм старым, а Хонджуна — слишком маленьким, чтобы его понять. Они не следят за происходящим на экране телевизора, потому что в основном заняты собой или друг другом, и Хонджун, забившись в угол дивана с миской солёного попкорна, смотрит «Шоу Трумана» вроде и с ними, но один. И абсолютно всё понимает. Следующую неделю он маниакально ищет доказательства, что вокруг него декорации тв-шоу, в котором мальчик Ким Хонджун — главный герой. Паранойя быстро сходит на нет, отняв у его матери несколько десятков нервных клеток, но панический страх оказаться обманутым привычной реальностью навсегда остаётся с ним. Много лет этот червяк недоверия томится где-то глубоко внутри, за рёбрами или может в желудке, год за годом мучительно варясь в соляной кислоте, пока не вырывается наружу вместе с остатками наспех проглоченного обеда. Хонджуна тошнит прямо в раковину в ванной полупустого общежития Пхоханского университета. Внутри него всё скручивает болевыми спазмами, а сердце сходит с ума. Он вцепляется онемевшими пальцами в холодные вентили крана, пытается досчитать до десяти и глубоко вдохнуть, но дважды сбивается на середине, и лёгкие начинают гореть изнутри без кислорода. Он задыхается, кажется, вечность, пока не втягивает наконец пахнущий хлоркой воздух носом и с облегчением падает на мокрый кафель. Чёрные полосы и белые квадраты пола раздваиваются на секунду и меняют цвет, будто кто-то в графическом редакторе случайно включает режим инверсии, а Хонджун принимается остервенело щипать себя за руку. Но ванная и боль в груди не исчезают. — Если у меня не получается проснуться, — шепчет он, крепко зажмурившись, — то я не сплю. Но если это не сон, почему всё такое нереальное?.. — Эй, ты скоро? — подчёркнуто вежливо спрашивает низкий голос из-за прикрытой неплотно двери. Его владелец не заходит внутрь, стоит на стрёме. Неприлично долго по меркам мужского общежития. — Уже почти семь, вот-вот кто-нибудь заявится, тебе лучше бы убраться отсюда. — Две минуты, — хрипит Хонджун и нетвёрдо поднимается на ноги. Он тщательно чистит зубы купленной для него Минги копеечной зубной щёткой, выбрасывает использованную одноразовую бритву в мусорное ведро. Накидывает на мокрые волосы белое полотенце и цепенеет напротив круглого зеркала. Ему кажется, что в зазеркалье совсем не он, а какой-то другой Хонджун. С резкими чертами лица и запавшими глазами. — Две минуты закончились, у тебя всё нормально? Хонджун беззвучно отвечает своему отражению «Нет» и поворачивается к нему спиной. *** Когда Хонджун поступает в университет, у него не остаётся денег на квартиру в Сеуле — только на комнату в общежитии кампуса, и ему приходится делить её с двумя другими такими же, как он, бедными студентами. Наверное, это могло бы быть весело, но он быстро обнаруживает, что сделан определённо из другого теста. Хонджун не ладит с людьми, а люди не понимают, как ладить с ним, и ламповые студенческие посиделки на троих так никогда и не случаются из-за неловкого молчания, неизменно воцаряющегося на пятнадцати квадратных мерах вечерами. В те моменты, сидя над бесполезными книгами в неуютной тишине, Хонджун завидует тем, кто живёт один. И он вспоминает это кусачее чувство, когда после странно быстро прошедшего дня переступает порог комнаты их нового знакомого. Кан Ёсан — второгодка факультета Электротехники одного из самых престижных университетов Кореи — ни с кем не делит стул, шкаф, четыре захламленных угла. И это великолепно. В каком-то смысле несправедливо, но прекрасно. Никто не косится на беспорядок и не ворчит на пустой стакан из-под кофе на письменном столе. Никто не запрещает притащить с улицы новых знакомых. — Что стало с твоим соседом? — спрашивает Минги, растянувшись на стоящей под самым окном кровати. Его мокрая после душа голова оставляет на светлой ткани подушки тёмные пятна, но её хозяину вроде плевать. — Не сдал экзамены, и его отчислили? — Мои родители платят за комнату целиком, — будто немного застеснявшись этого факта отвечает Ёсан. Он задвигает пяткой под стол гору каких-то железок и смущается ещё сильнее. — Не хотят, чтобы я отвлекался от учёбы. Минги завистливо присвистывает. — Наверное, круто, когда родители платят. — Не круто, если взамен они контролируют твою жизнь, — фыркает Уён. Он сидит на второй застеленной чёрным покрывалом кровати, поджав под себя ноги. Над ним на стене висит криво приклеенный широкими кусками скотча плакат Nirvana. Точнее фото с одного из последних концертов группы, подмечает Хонджун. А ещё в ближайшем к кровати углу припрятана акустическая гитара без чехла. Роскошная и жутко дорогая. Хонджуну пришлось бы работать несколько месяцев, чтобы позволить себе что-то подобное. — Играешь? — кивает он на гитару, стаскивая с волос полотенце. — Красивая. — Совсем немного, — Ёсан неловко залезает на стол, потому что единственный незахламленный стул занят сонным Чонхо, — я вообще-то на скрипке семь лет учился, а гитару купил не так давно. Попробовать. Хонджун об этом уже знает. Про скрипку. Он не помнит, говорил ли ему Ёсан об этом во время обеда в рыбном ресторане, но этот факт его нисколько не удивляет. Как и Чонхо, и Минги с Уёном. Они тоже просто кивают и тянут вразнобой понимающее «Ммм». — Тебе нравится Nirvana? — спрашивает Уён у Ёсана. Он только сейчас замечает над собой выгоревший плакат и зачем-то пытается поддеть ногтем кусочек скотча. — Ынгён как-то раз назвала их шумной музыкой для трудных подростков. Ёсан на его заявление никак не реагирует, только пожимает плечами. Крепкими, переходящими в округлые бицепсы и опутанные венами предплечья. Он в целом выглядит достаточно спортивным, но при этом его лицо — миловидное, почти слащавое. С холёной светлой кожей без изъянов, если не считать изъяном большое родимое пятно, вытекающее из его левого глаза прямо на скулу. — Их музыка — чистое искусство, — говорит он спокойно. — Ты в курсе, что Курт сочинил почти все песни будучи в край обдолбанным? Буквально за пять минут до записи. Это музыка из самого подсознания. Ну, или из сердца, если тебе так больше понятней. Пусть Ёсан обращается и не к нему, Хонджун машинально угукает. Он любил Nirvana в шестнадцать, когда его жизнь перестраивалась, а сам он трансформировался во что-то новое, всё ещё сырое и оголённое. Крики Курта Кобейна звучали так искренне на записях, что, слушая их, казалось, будто он разделял его боль в полной мере даже после своей смерти. И с его музыкой в наушниках Хонджун больше не чувствовал себя настолько одиноким. — Мой босс любит Nirvana до сих пор, — хмыкает он, плюхаясь около Уёна на кровать. — А он давно не подросток. Ёнхвану уже… — Хонджун удивлённо умолкает, вспомнив кое-что очень-очень важное, что должен был сделать ещё утром. — Пиздец… Где мой телефон?! На секунду его окатывает ледяной волной паники, колючей, пробирающей до костей и тут же отступающей перед разгорающимся пожаром стыда внутри. Он забыл. Он нахрен забыл, что у него сел ночью телефон, а утром должна быть рабочая смена в магазине. Ёсан своим появлением на пляже выбил его из колеи, это было ещё больше ненормальным, чем встретить Чонхо на дороге, и Хонджун провёл остаток дня как в тумане, слушая болтовню и куря сигарету за сигаретой, пока пачка не опустела. Он бросается к своему рюкзаку, оставленному около двери, и переворачивает внутри все вещи. Телефон обнаруживается во внутреннем кармане, ожидаемо мёртвый и укоризненно молчащий. Хонджун вытаскивает за провод зарядник, который забрал с собой из мотеля, и не сразу попадает вилкой в первую же найденную розетку. Сидя на полу, он ждёт, пока батарея зарядится хотя бы процентов на пять, а потом, малодушно зажмурившись, жмёт на кнопку включения. Старый телефон загружается медленно, а потом, страшно захлёбываясь, принимается выдавать одно уведомление за другим. Тонна рекламы, спам на почте, уведы приложений… Пропущенные звонки. Ёнхван, видит Хонджун, звонил всего дважды. В девять утра и в пять минут первого, когда, наверное, понял, что он сегодня уже не выйдет на смену. В мессенджере от Босса1 висело сообщение «позвони как сможешь». Нейтральное, без восклицательных знаков и сердитых эмодзи. — Хён? — окликает его Чонхо. — Ты телефон нашёл? — Да, порядок, — отзывается он, пялясь на экран, где уровень заряда, кажется, совсем не двигается. — Только аккумулятор сдох. А мне срочно нужно позвонить. Хонджун слышит, как по полу шлёпают босые ноги, а потом эти самые ноги встают с ним рядом. — Вот, возьми мой. Родителям хочешь набрать? У присевшего перед ним на корточки Ёсана оказываются странные глаза. Со зрачками разного размера и покрасневшими белками. Хонджун вспоминает, что видел много подобных глаз, когда работал в баре ночами, но мысль эта, так и не развившись во что-то конкретное, бешено проносится дальше. — Боссу. Хонджун набирает номер, только после того, как выходит из общежития во внутренний двор. Здесь чисто и тихо, почти никого нет, и все лавочки у вычурного фонтанчика свободны. Он встаёт прямо у знака «Курить запрещено» и, терзая нижнюю губу, слушает длинные гудки. Его щёки горят, а ладони потеют, и он сам себе противен. И из-за того, что так проебался, и из-за того, что так теперь из-за этого переживает. — Алло? Голос Ёнхвана чуть хриплый, вроде раздраженный. Наверное, из-за клиентов, как раз набегающих в это время дня. Хонджун терпеть не мог торчать на кассе вечером с 6 до 8. — Здравствуй, хён, — почти робко говорит он. — У меня тут форс-мажор случился… — А, Хонджун, это ты. Я в курсе, что ты в Пхохане, — обрывает его Ёнхван на полуслове и сразу же отвечает на незаданный вопрос. — Звонил Кёнмуну утром. Как там море? — Холодное, — озадаченно роняет Хонджун. — Я вчера опоздал на автобус, и у меня ночью сел телефон, — он глубоко вдыхает и виновато тянет, — извини, что не предупредил, что не смогу приехать. Но Ёнхван пропускает его извинения мимо ушей. Не это его интересует. — Ты с ним, да? — спрашивает он почти сразу. — С тем парнем. С Уёном. От неожиданно вспыхнувшего смущения получается только выдавить: — Не только… — Ты же не ввязался во что-то опасное, Хонджун? Ты в безопасности? Ёнхван звучит встревоженно и сердечно, и от этого почему-то колет в груди и печёт переносицу. Хонджун слишком давно не слышал этого тона. Так говорил с ним только его старший брат много лет назад, когда они оказывались в долгой разлуке. — Да, ничего такого. Я просто… — он пытается подобрать нужные слова, но в голову приходят только глупые оправдания. И это не то, что он хочет делать. Он не хочет оправдываться как ребёнок, сбежавший тайно ночью через окно. — Я вернусь в Сеул завтра, хён. Мне нужно будет немного выдохнуть, но к концу недели… — Не нужно, — говорит Ёнхван и, прикрыв трубку ладонью, принимается кого-то распекать за неровно расставленные альбомы на полке. Слушая его поучающий бубнёж, Хонджун ждёт продолжения разговора затаив дыхание. — Хонджун? Слышишь? Тебе не обязательно возвращаться так скоро. Я нанял кое-кого, и он, в целом, справляется. Хонджун шумно выдыхает носом и прикрывает глаза. Его остановившееся на секунду сердце делает сальто и следом обрушивается куда-то в ноги. Не обязательно возвращаться?.. — Ты что, меня увольняешь? — Считай, я принудительно отправляю тебя в отпуск, — кажется, Ёнхван улыбается. — Расчёт переведу на карту завтра утром. Документы подпишешь, как вернёшься из своего медового месяца. Он немного молчит, будто ожидая от Хонджуна хоть какой-то реакции, а потом, коротко — немного театрально — кашлянув, добавляет: — И передай своему Уёну, что я голову ему откручу, если с тобой что-то случится. *** Они решают остаться на ночь в комнате Ёсана. Решает больше воодушевившийся этой идеей Уён, потому что Хонджун всё ещё ошеломлён разговором с Ёнхваном и слышит только шум своих путаных мыслей. Он даже не помнит, как вернулся с улицы обратно в полупустое из-за летних каникул общежитие. Светлое, кажущееся стерильным корпусом больницы, а не местом, где живут студенты, всегда больше склонные к хаосу и разрушениям, чем к созиданию. Хотя, возможно, данные Хонджуна ошибочны, и студенты элитных технических университетов вовсе не такие. — Как твой босс? — спрашивает Ёсан, когда Хонджун, опомнившись, возвращает ему телефон. На фоне Минги на что-то слишком громко жалуется — вроде бы ему не нравится перспектива снова делить с Уёном кровать, и заданный Ёсаном вопрос тонет в гундеже. — Лучше всех, — почти без сарказма отвечает Хонджун, почесав переносицу. — Передавал Уёну «Привет». — О, вы так близки? Взгляд Ёсана всё такой же мутный и сонный как и утром, и из-за этого не получается угадать, действительно ли ему интересно, или он задаёт вопросы из вежливости. Социальная неловкость решает напомнить о себе Хонджуну с настойчивостью незваного гостя, и он буркает угрюмо: — Вовсе нет. Ёсан чуть заторможено моргает и тактично оставляет его в покое, исчезает из поля зрения, чтобы сыграть роль гостеприимного хозяина в другой части комнаты, где Чонхо не может справиться с наволочкой, а Минги с Уёном вот-вот подерутся за бесполезное в такую жару одеяло. Хонджун считает всё происходящее сюром. Он даже не может нормально переварить новости о своём увольнении, потому что они тоже не кажутся ему реальными. Находясь в эпицентре творящегося безумия, его мозг не фиксирует произошедшее как что-то, что не развеется с рассветом, когда он проснётся. Сны лишены логики, знает Хонджун, и именно это делает их для него настолько страшными. Поэтому он всегда так цеплялся за свою тщательно построенную реальность. А за что держаться ему теперь?.. Он долго не может уснуть, даже несмотря на то, что предыдущую ночь почти не спал. В комнате не работает кондиционер, и Хонджун изнемогает от духоты и жары на выигранном им в камень-ножницы-бумага надувном матрасе. Выпрошенный у кого-то из однокурсников Ёсана матрас скрипит и пищит каждый раз, когда Хонджун пытается перевернуться на нём на другой бок, и в районе часа ночи, отчаявшись провалиться в сон, он скатывается на пол и выходит за дверь. Здание общежития почти не дышит. Когда Хонджун идёт босиком по его тёплым коридорам в сторону открытого балкона, он слышит только свои осторожные шаги и шум потревоженной южным ветром листвы снаружи. На балконе чуть лучше, чем в набитой под завязку комнате, но воздух всё равно слишком горячий и влажный, чтобы им можно было насытиться. Ворочащаяся где-то в глубине затылка боль поднимается выше, заполняет всё свободное пространство и давит изнутри, распирает и стучится в виски, просясь наружу. Отстой, только мигрени сейчас и не хватало. Хонджун тяжело опирается локтями на перила и глядит вниз, потому что смотреть вверх невыносимо. Этаж невысокий, и видно только внутренний двор, щедро освещённый фонарями. Аккуратно подстриженный кустарник, газоны, фонтан, несколько скамеек, причудливые скульптуры, собранные, похоже, из какого-то высокотехнологичного мусора, которому не нашлось другого применения. Хонджун думает, что здесь нигде не спрятаться, белый прожекторный свет касается каждого угла, и нет ни одного укромного места, чтобы нарушить какой-нибудь идиотский административный запрет и не попасться. Это место воняет тотальным контролем, детской тоской и очень большими деньгами. И чем-то сладковатым, что приносит периодически ветер откуда-то сбоку. Хонджун перегибается через перила, пытаясь поймать запах на подлёте, и смеётся тихонько от узнавания. Ну ладно, какая-то жизнь в этом храме знаний всё-таки есть. Рано он поставил на нём крест. — Отсюда лучше не прыгать, — раздаётся шепот у него прямо над ухом, и Хонджун действительно едва не вываливается с балкона. От испуга. — Насмерть не убьёшься, но покалечишься. Игнорируя его сдавленную ругань, Ёсан — а это он нарушил ночную тишину — встаёт поодаль и зевает, воспитанно прикрыв рот ладонью. — Выходить из здания общежития после 10 вечера запрещено, — говорит он, растягивая слова, — и обычно, когда не могу уснуть, я тусуюсь здесь до самого рассвета. — Куришь? Хонджун, по правде, не помнит, чтобы Ёсан выкурил хотя бы одну сигарету за вчера, но он вообще плохо помнит прошедший день. — Что? — Что — что? С ним неловко. И непросто. Непохожий ни на Уёна с Минги, ни даже на Чонхо, Ёсан вводит Хонджуна в ступор одним своим видом. Он кажется ему расслабленным и невозмутимым, но, вместе с тем, неестественным. Искусственным, точно созданным кем-то в лабораторных условиях для каких-то своих целей. Одним словом — не живым. — Забей, — глупо бурчит Хонджун, вперившись взглядом в свои руки. — Просто у меня кончились сигареты. — У меня ещё осталась травка. — Что?.. — Что — что? — повторяет за ним Ёсан всё так же бесстрастно. — Я держу у себя немного на случай, если понадобится, чтобы комендант в нужный момент отвернулся от мониторов камер наблюдения. Он покуривает, и все студенты об этом знают. — Так вот почему ночной ветер так сладко пахнет сегодня. Ёсан воздерживается от комментариев, но уголки его губ чуть дрожат в подобие улыбки. — Ты не спишь, потому что хочешь курить? Хонджун удивлён его внезапно проклюнувшейся общительностью. Днём Ёсан сказал ему слов десять от силы, будто специально избегал, предпочитая обращаться к крутящемуся вокруг него Уёну или к Чонхо, глядящему на него круглыми глазами всю дорогу. — Я не сплю, потому что не сплю. Отсутствие сигарет тут ни при чём. Они бы просто помогли мне убить время до рассвета. — Не нужно убивать время. Оно, в отличие от тебя, ни в чём не провинилось. Ёсан садится прямо на пол, придвигается вплотную к балконной решетке и с трудом просовывает ноги, а потом и руки сквозь прутья, как просящийся на волю пленник. Птичка, запертая в золотой клетке. — Я чем-то провинился? — Наверняка. — Ёсан глядит снизу вверх. Его глаза полуприкрыты, и чудится, что он на самом деле сейчас спит. От этого, по правде, немного жутко. — Человек рождается уже во грехе. Спустя неловкую паузу Ёсан наконец впервые смеётся. Его смех странный, как и всё в нём, и Хонджун чувствует, что по коже ползут мурашки. — Ты в курсе, что выглядишь так, будто «сидишь» на чём-то? Ты как чёртова гусеница из «Алисы в Стране чудес»… — На Риталине, — Ёсан резко угасает и упирается лбом в решётку. — Последние лет десять я принимаю Риталин. Хонджун не находит ничего лучше, чем сказать глупое «О» и заткнуться. Всё, что он знает о Риталине — его пил Курт Кобейн, когда был ребёнком. И это как-то не очень хорошо сказалось на всей его дальнейшей жизни. — Зачем ты его пьёшь? — Потому что без него мои мозги превращаются в кипящую жижу, — Ёсан болтает ногами в воздухе, нисколько не волнуясь, что под ним три этажа. — А таблетки делают их снова твёрдыми, и я могу нормально учиться. Хонджун тоже опускается на пол, только не рискует высовываться за границы балкона. — Это из-за них ты не спишь? Внизу кто-то воет в открытое окно, может быть это обкурившийся травки комендант воображает себя подлунным волком, и Ёсан, хихикнув, отвечает ему вороньим криком. Его низкий тяжёлый голос обрушивается в освещённый двор, а не улетает выше, путается в листве и, в конце концов, оседает где-то в стриженой траве выгоревшего газона. — До полнолуния пара дней осталась, — говорит вдруг Ёсан, так и не ответив на вопрос. Он запрокидывает голову, лунный свет отражается в его глазах, и они кажутся Хонджуну почти прозрачными. Мёртвыми. — Вообще-то, хён, я ненавижу полнолуния. Они напоминают мне о потраченном впустую времени и несбывшихся надеждах. Типа луна сменяется луной, а я вроде всё тот же и там же. Бездействующий и бесконечно чего-то ждущий. Или кого-то?.. Не знаю, — он вздыхает. — Давно я верил, что кто-то обязательно должен прийти за мной и спасти, вытащить из глубокого лимба, в котором я застрял случайно. Думал, что всё вокруг меня — временное. Но… — Но никто не приходил. Ёсан едва заметно кивает. — Никто не приходил. И, повзрослев, я просто перестал ждать. Как перестают дети ждать письмо из Хогвартса. Хонджун подтягивает колени к груди и упирается в них лбом. Лицо его лихорадочно горит, глаза зудят где-то глубоко. А потом, сам не зная зачем, он шепчет: — Прости. *** Они проводят в Пхохане ещё пару-тройку дней. Хонджун в основном всё время спит, завернувшись в покрывало на одной из кроватей, и выходит из кампуса всего лишь раз — снять наличные со счёта и купить сигарет в 7-Eleven неподалёку. Он чувствует себя разбитым и выглядит, наверное, так же, потому что даже Уён его не трогает. Всё его внимание теперь смещается на Ёсана, и тот от него страдает не меньше Хонджуна. — Ты меня укусил!.. — ошарашенно хрипит он одним утром, держась за шею, куда, похоже, Уён ему и вцепился за минуту до. Той ночью волею судьбы они делят кровать, и Ёсан точно не рассчитывал проснуться на рассвете от Уёновых клыков. — Какого дьявола ты это сделал?! Безостановочно хихикающий Уён не успевает хоть как-то оправдаться, потому что в его сияющую физиономию прилетает подушка, метко брошенная с пола. — Заглохни, — рявкает Минги и заворачивается в тонкую простынь с головой. Оставшись без подушки, он обнимает весь надувной матрас целиком своими длинными руками и ворчит едва слышно: — Ещё семи нет… Конец истории Хонджун не помнит, потому что, вытянув из-под дрыхнущего рядом Чонхо одеяло, вроде сразу же засыпает. Уже которую ночь ему совсем не снятся сны, и он впервые за долгое время действительно отдыхает. Знакомство с Ёсаном наяву будто отключает их, оставляя внутри блаженную темноту и пустоту, в которых так приятно проводить час за часом. Кошмары реальности тоже не проникают в царство Морфея, и Хонджун цепляется за сон до последнего. Но момент, когда он больше не может спать, всё равно наступает: его выталкивает на поверхность жарким днём после полудня. В комнате больше никого нет, отключенный телефон лежит на захламлённом письменном столе Ёсана поверх стопки учебников, названия которых Хонджун даже не пытается прочесть со сна. Стоящая вокруг тишина пугает, из распахнутого настежь окна не доносится ни звука, и Хонджун, вытащив из рюкзака пачку сигарет и жадно закурив, высовывается наружу, чтобы ощутить хотя бы тёплый ветер на лице и убедиться в том, что проснулся. На улице и правда тихо, не настолько, насколько ему показалось, когда он только открыл глаза, но всё равно тише, чем должно быть в большом студенческом городке. Окна комнаты Ёсана выходят не во двор, и перед глазами Хонджуна теперь совсем другой пейзаж. Вереница четырёхэтажных общежитий из красного кирпича, виднеющийся чуть в отдалении огромный учебный корпус и крыша знаменитой шестиэтажной библиотеки, припаркованные блестящие велосипеды вдоль вылизанных дорожек и снова подстриженные кусты с газонами. От этой идеальной картины едва не тошнит, и, чтобы хоть как-то разбавить местную искусственную аккуратность, Хонджун выбрасывает окурок прямо вниз, куда-то на газон. Ёсан просил их не шататься в одиночку по набитому камерами кампусу хотя бы днём, и Хонджун мучается от скуки в комнате. Съедает оставленную кем-то упаковку печенья, перебирает содержимое своего рюкзака. Опять курит. Пытается читать книгу Ёсана по квантовой механике, но не продвигается дальше трёх страниц. Он делает всё что можно в условиях вынужденной изоляции, лишь бы не впускать мысли о том, как он будет жить потом. Когда снова вернётся в Сеул. В квартиру, которую никогда не называет домом. Отключенный телефон манит глянцевым блеском, но он — точно портал в сложную взрослую жизнь, в которую не хочется возвращаться прямо сейчас, и Хонджун специально запихивает его на самое дно рюкзака. Внутренний голос навязчиво нашептывает, что так мог бы сделать избегающий ответственности ребёнок, но Хонджун с усилием шлёт этот свой-чужой голос нахрен. Он устал быть взрослым. Он был омерзительно взрослым последние пять лет и точно заслужил индульгенцию на все свои грехи: и прошлые, и будущие. Никто не возвращается ни в обед, ни вечером; чувство голода становится слишком заметным, чтобы его можно было так запросто игнорировать или забить дымом сигарет, и Хонджун совершает быструю вылазку в тот же 7-Eleven, в котором затаривался сигаретами. Он прячет лицо за одной из брошенных Чонхо чёрных масок, а вылинявшие волосы — под кепкой с лого Prada, и вроде остаётся для местных не привлекающим внимание торопящимся по своим делам объектом, издали похожим на Ёсана. После пресного сэндвича и банки Колы на место сосущего чувства голода приходит неясная тревога, которая может быть у пятилетки, оставленной родителями на диване в торговом центре на пару минут, но никак не у кого-то вроде него, Хонджуна, так жаждущего уединения всю прошлую неделю. Он нервно нарезает круги по комнате и трогает всё подряд, лишь бы унять проснувшееся в руках беспокойство, и, в конце концов, вцепляется в гитару. Хонджун гладит запылившийся лакированный изгиб тактично и нежно, робко перебирает струны, боясь быть услышанным снаружи. Он брал уроки давно — перед поступлением в университет, а после почти не играл, и с досадой теперь думает, что ничего уже и не вспомнит, но пальцы сами находят записанные где-то на подкорке аккорды. Хорошо натянутая бронза звучит богато и красочно, очень дорого. Хонджун едва не мурчит от удовольствия, наигрывая самое простое, что только можно. Его купленная с рук гитара от Martinez никогда не издавала подобные звуки; даже после того, как он перетянул на ней струны, она хрипела точно чахоточник при смерти. Хонджун беспечно сидит к двери спиной, увлеченно пытаясь вспомнить аккорды старой песни Боуи, и умудряется пропустить и приглушенный сигнал замка, и лёгкую поступь по светлому ламинату. Он понимает, что не один, только когда его плеч касаются тёплые ладони. — Ты проснулся! — выпаливает Уён ему в ухо. — Отдохнул? Что-нибудь снилось? Он наваливается ему на спину, и уткнувшийся по инерции в бок гитары Хонджун ворчит «Ничего мне не снилось, отвали», но не сразу понимает, что улыбается. Так широко, что скулы сводит. Он чувствует себя странно неловко из-за этого, а ещё ему почему-то чуть стыдно за эту неожиданную радость. — Вы уже ели? — спрашивает, отложив гитару подальше, чтобы Уён её не достал своими лапами. — Я голодный. И где все? — Чонхо ждёт твою курицу в кафе, — Уён плюхается на свободное место на кровати, огибая Хонджуна собой, но при этом умудряясь его вообще не касаться. — Минги вернулся в магазин, чтобы купить пива. А Ёсана поймал комендант перед самым входом. Прикольный мужик, только мы его, кажется, напрягаем. Хонджун смеётся. Легко и свободно. Тревога, давившая ему на грудь весь день, наконец ушла, оставив после себя лишь смущающее чувство облегчения. Макушка Уёна почти упирается в Хонджуново колено, его волосы снова полны песка и немного влажные, торчат во все стороны неопрятно; Хонджун тянется, чтобы пригладить их, но отдергивает руку, когда краем глаза замечает, как открывается входная дверь. Это Чонхо с Минги возвращаются из своего продовольственного похода. В комнате сразу становится шумно из-за страдальческих стонов и шуршания пакетов. — Эй, где вас носило весь день? — разворачивается Хонджун ко входу. Он делает вид, что не замечает направленного на себя тёмного взгляда Уёна, но, по правде, ощущает его самой кожей. — Я проснулся в полдень, а никого уже не было. — Где нас только не носило, — хрипит Минги, стягивая с головы кепку. — Вот этот говнюк, — тут он швыряет кепку в весело взвизгнувшего Уёна, — заставил Ёсана отвезти нас к чёрту на рога. — Мы ездили к крепости Чангиып, — переводит его слова Чонхо. — К тому, что от неё осталось. — Он аккуратно составляет свои кроссовки и после ставит на свободный край кровати аппетитно пахнущий пакет. — Вот, твоя курица, хён. Мы решили, что ты должен её обязательно попробовать. — Потом он захотел в японскую деревню, и мы поехали туда! — с возмущением продолжает Минги, пока Хонджун возится с узлом пакета и тёплым контейнером. — А там толпища хреновых туристов, представляешь? Все орут и фоткаются у каждой двери как дикари… — Ты тоже фоткался у каждой двери, — Уён закатывает глаза и едва не сваливается с кровати, пытаясь пнуть маячащего рядом Минги хоть куда-нибудь. — Хён, вкусно? У Хонджуна рот набит, и он просто показывает большой палец вверх. Курица на самом деле хороша: не сильно острая, не очень сладкая, с мягким мясом, легко отходящим от костей. Да даже будь она стрёмной, он всё равно бы её съел. Он не ел толком неделю, и теперь умял бы всё, что ему принесли. — Это Ёсан показал место. Он настоящий эксперт по курочке, — серьёзно говорит Чонхо и убирает упавшие на глаза выгоревшие волосы. С его лица, замечает Хонджун только сейчас, почти сошёл синяк, и о неумышленном преступлении Минги напоминают лишь небольшие жёлтые пятна под глазами, прикрытые, впрочем, свежим загаром. — На пляже-то вы были? Хотели же провести отпуск у моря. — Ёсан возил нас на Чильпо, — быстро-быстро, как болванчик, кивает Уён и вытаскивает из кармана шорт телефон, чтобы показать фотографии. — Там вообще никого не было! Зонтики стоят, шезлонги, а людей — мало. И гляди какие горы вокруг… Он перелистывает сотню пейзажных фоток, чередующиеся изредка портретами то тощего Минги в одних плавках, то Чонхо, сидящего по самую шею в прозрачном море. Губы у них обоих белые из-за того, что вода холодная, а носы и щеки красные. А вот Ёсан на фотографиях практически не появляется, совсем изредка можно заметить его рельефную спину на заднем плане или какую-нибудь конечность, будто случайно попавшую в кадр. Поэтому, когда он наконец возвращается, Хонджун от удивления давится своей курицей. — Господи, Ёсан, что эти изверги с тобой сделали?.. Ёсан застенчиво улыбается и заправляет прядь волос за краснеющее ухо. По правде, он красный весь целиком. Нос, скулы, плечи и руки, неприкрытые белыми шортами колени — всё алеет. — Эм, я всегда сгораю, — тихо произносит Ёсан, откатывая стул от стола. — Обычно не так сильно, конечно, но ничего уже не поделать. — Тебя будто сварили заживо, — сочувственно качает головой Хонджун. Ёсан просто угукает. Опершись бедром о крышку стола, он мнётся, выкручивает себе пальцы, ждёт как-то нетерпеливо, когда Уён с Минги закончат уже со своим громким отчётом за день, точно внутри него тоже бурлят слова, которые хочется выплеснуть немедленно. Хонджун, пока вытирает от соуса руки салфетками, разглядывает его украдкой с интересом незнакомца. Он буквально проспал всё их знакомство, а тот разговор на балконе мало что прояснил, кроме того, что Ёсан нездоров. Он держится немного поодаль ото всех, неразговорчив, но всё же есть в нём что-то неуловимо дружелюбное и компанейское. В том, как он двигается, как улыбается — словно бы из вежливости, но тепло, — как смотрит на всех… С львиной долей скепсиса и одновременно снисхождением? С присущей ему ершистостью, на которой строится его личное обаяние, но и с вбитой ещё в детстве благопристойностью. Ёсан — одно сплошное противоречие, взращенное родителями и удобряемое преподавателями в университете. Хонджун уверен, что на его месте мог оказаться он сам, не будь у него брата, сглаживающего своими шалостями родительское воспитание. — Ёсан, — окликает его Хонджун, обрывая очередной дурацкий спор Минги и Уёна, заткнув последнему рот ладонью, — какие планы на завтра? — Нам нужно валить, — говорит тот ёмко, привлекая внимание всех разом. — В общаге будет ежегодный шмон. Послезавтра с утра. — Нам? — с нажимом произносит Хонджун. — Нам, — в тон ему отвечает Ёсан, его брови взлетают вверх. — Уён позвал меня с вами. — Тут он вдруг теряет свою уверенность и чуть тише бурчит, — если ты не против, Капитан. Он зовёт его так впервые, и от того, как Ёсан произносит это его имя, Хонджуна прошивает ярким воспоминанием, никак не связанным с его детством и братом. Капитан. Там, в сером городе, названия которого никто из них теперь не помнит, они величали его Капитаном не потому, что так правильно, а потому, что им просто нравилось это делать. Нравилось, как он откликался, как вставал на полплеча впереди них — то ли ведя за собою, то ли закрывая. Защищая. — Кто тебе сказал, что дальше я еду с вами? Его голос звучит так неуверенно, что он сам себе не верит. Если не едет с ними, то куда? Обратно в Сеул, где никто и ничто его не ждёт, кроме неприятностей?.. — О, заканчивай, — фырчит Уён, убрав безвольную уже ладонь со своего рта. — Ты же едешь. Я точно знаю. Хонджун понимает, что все смотрят на него с напряженным ожиданием: поджавший под себя ноги Чонхо, Минги с Ёсаном, Уён, так и продолжающий держать его руку… И горло его удавкой затягивает сентиментальная привязанность, на которую, он думал, никогда уже не будет способен. Господи, и во что он только ввязался?.. — Но куда вы собрались? — Мы едем в Намхэ, — Ёсан широко улыбается. — Никто из нас никогда там не был! Задумавшись, Хонджун всё-таки зарывается пальцами притихшему Уёну в волосы. Спутанные, жёсткие от морской воды и солнца. — В Намхэ… — Хонджун перекатывает название острова на языке, точно пробует его на вкус. Интригующе. — Но как же мы туда доберёмся? — На машине, конечно же, — Уён щурится от несмелой ласки. — Ёсан отвезёт нас туда на машине. — Ну раз так, — вздыхает Хонджун, — то поехали.