Inception

Thank you for being on my side

We can lean on each other in this tough world

Even if there's a typhoon

Even if the rain is heavy and the wind rises

It will always be us

Friend (Thank you) | Ateez

Спустя шесть лет Хонджун всё ещё помнит тот день во всех деталях. Помнит, как они смеялись прохладной апрельской ночью, забивая вещами пыльный отцовский Hyundai, как одетая в тёмно-синий дорожный костюм мама суетилась на кухне, готовя им завтрак — простые кимпабы со спамом и майонезом, помнит сонного Бомджуна, который ворчал всю дорогу до Инчхона, что не хочет быть ему нянькой в своей последней школьной поездке. Помнит, как на рассвете мёрз на палубе парома и стеснялся махать оставшимся на берегу родителям. Бомджун держал его за руку как непослушного ребёнка, и этого Хонджун тоже стеснялся (ему, в конце концов, было почти шестнадцать!) и всё норовил выдернуть ладонь. Это было их последнее семейное путешествие. Пусть и короткое — из Сеула до порта Инчхона, — но всё же путешествие; счастливый момент, бережно хранимый памятью и чудом не переписанный последующей катастрофой, разделившей жизнь на до и после… — Хён, ты пропустил поворот, — выдёргивает его в реальность тихий голос Ёсана. Теперь он сидит на пассажирском сиденье рядом и, как штурман, следит за дорогой. — Придётся дать круг, чтобы развернуться. Хонджун часто-часто моргает и глядит сначала в зеркало за открытым настежь окном, чтобы увидеть стремительно удаляющийся нужный им съезд с шоссе, а потом в то, что висит над лобовым стеклом в салоне. Через него на секунду он ловит на себе встревоженный взгляд Уёна и, чего-то смутившись, быстро возвращается к созерцанию серой полосы асфальта впереди. Солнце уже начинает клониться к горизонту, на часах шестой час, и Хонджун только теперь понимает, что страшно устал. Почти бессонная ночь, ранний подъём и проблемы с машиной вымотали его, а задница и спина вот-вот отвалятся из-за неотрегулированного водительского места. — Я устал, — говорит он честно, прижимаясь к обочине и заглушая мотор. В машине сразу становится тихо. — Понимаю, что мы хотели добраться до Намхэ сегодня… — Всё нормально, нет необходимости торопиться, — Уён высовывается между кресел и щурится, стараясь, наверно, увидеть номер километра на знаке впереди. — Мы ведь почти доехали до Сачхона, да? — Угу, я видел указатель на аэропорт, — скрипит Минги позади. После того, как они снова отправились в путь, он не проронил ни слова. — Через полтора километра нужно будет свернуть направо. И там дальше дорога ведёт до самого центра города. Поискать хостел на ночь? — Я заплачу, — тут же вставляет Ёсан, — деньги не проблема. Конец фразы тонет в протестующем гудении. Даже сидящий в хвосте машины Чонхо оскорблённо вопит «Я в состоянии за себя заплатить!» и швыряет скомканную салфетку. До втянувшего голову в плечи Ёсана снаряд не добирается, а вот Минги незаслуженно получает по затылку и тут же делает вид, что смертельно оскорбился. Секунд на двадцать, не больше. Уён звонко хихикает прямо у Хонджуна над ухом, его высокий смех оглушает, внутри головы что-то взрывается и разливается болью в левом виске. Вспышка длится недолго, буквально на мгновение всё раздваивается перед глазами, почти так же, как в душевых общаги, и Хонджун зажмуривается, пережидая странный приступ. — Ты в порядке? — голос Уёна всё ещё слишком громкий. — Капитан? — Устал, — повторяет Хонджун, растирая виски. — Найдите место, где можно переночевать. Только недалеко, ладно? Если честно, я уже свою задницу не чувствую. — И какой-нибудь ресторан, — бурчит Чонхо. — Я не усну голодным. Они тратят ещё полчаса на препирательства, тыча пальцами в маленький экран телефона. Сачхон, как и Пхохан, — промышленный город, и большинство отелей находятся в самой глубине, а не на окраинах. У главного шоссе они находят всего три придорожных мотеля с отвратительными отзывами на Naver, и парочку отелей с кусачим прайсом рядом с аэропортом. — О, смотрите, здесь есть свободный семейный номер! — Минги случайно пихает свой телефон прямо в нос Уёну, и тот, взвизгнув, не находит ничего лучше, чем укусить Минги за голое плечо. — Там три спальных места, и можно ещё попросить дополнительный матрас. По деньгам… — Минги пыхтит, борясь с желанием заорать. — Двадцать тысяч с человека. Хонджун кивает и, игнорируя начавшуюся за спиной потасовку, заново заводит двигатель. Последний рывок, и можно будет расслабиться. У аэропорта они встают в очередную грандиозную пробку, Хонджун скрипит зубами от злости весь час, что они то трогаются, то снова тормозят, и, когда им наконец представляется возможность свернуть на главную дорогу Сачхона, едва не таранит ползущее впереди них такси. Салон машины наполняют дружные вопли и отборная ругань. — Извините, — виновато мямлит Хонджун, сбавляя скорость. — Из меня водитель не лучше Ёсана. Парковка у отеля оказывается забитой, поэтому Хонджун нарезает несколько кругов по крайне невзрачному району, прежде чем находит местечко в трёх кварталах от нужного им здания. На улице ветрено, и очевидно собирается гроза: пухлые от непролитого дождя тучи несутся куда-то в сторону Намхэ; и, провожая их взглядом, Хонджун думает — даже неплохо, что он решил немного притормозить. Вряд ли у него вышло бы уверенно вести огромный минивэн в ливень. Сверяющийся с картой на телефоне Уён ведёт их задолбавшийся отряд дворами и обшарпанными узкими переулками, обещая так срезать дорогу. Ворча и чертыхаясь они то взбираются вверх по сотне щербатых ступенек, то бесконечно спускаются вниз. На одном из таких спусков Хонджун едва не оставляет расклеившуюся у пятки подошву своего кеда и до отеля дошаркивает уже на одной лишь силе воли. Отель встречает блеском высоких окон и глянцевой вывеской, безвкусными пластиковыми пальмами у входа, кем-то старательно нарисованной красной дорожкой. Здание выглядит чужеродно среди окружающей его поношенности и неновости, и Хонджун ошарашено застывает перед ним, не решаясь зайти внутрь. — И кому могло прийти в голову построить здесь такое уродство?.. — озвучивает его мысль Ёсан и первым делает шаг вперёд. — Идёмте уже. Сейчас ливанёт. Преодолев раздвижные двери, он старательно вытирает ноги о ворсистый коврик с надписью WELCOME и бодро направляется к отделанной искусственным мрамором стойке ресепшн. Две девушки за стойкой приветствуют его чуть напряжёнными улыбками и переглядываются между собой. Им на вид не больше двадцати пяти, длинные тёмные волосы собраны в аккуратные, наверняка установленные регламентом причёски, белые воротнички форменных рубашек идеально отглажены. Хонджун непроизвольно морщится от их неестественности. — Мы бы хотели снять семейный номер на одну ночь, — вежливо говорит Ёсан и поправляет футболку с масляным пятном на груди. — Оплата наличными. Девушки переглядываются ещё раз. — Свободных номеров нет. Как в глупом ситкоме они все смотрят друг на друга. Проходит минута. Потом ещё одна. — Чушь собачья! — рявкает вдруг Минги, навалившись на стойку. Он машет перед округлившимися глазами девушек своим телефоном. — Вот, здесь написано, что номер на сегодня свободен! И завтра тоже будет свободным. И послезавтра. — Манги, полегче, — одёргивает его Уён и тянет за край майки назад. — Это невежливо. Может это технические неполадки… — Свободных номеров нет, — повторяет одна из девушек. В голосе её стальные нотки. — Извините. — Вам лучше уйти, — произносит вторая и демонстративно выставляет табличку «Мест нет» прямо у Минги перед покрасневшим лицом. — В чём проблема? — Ёсан выглядит действительно растерянным. Ему, выросшему в достатке, должно быть никогда не отказывали в обслуживании. — У нас же есть деньги… Хонджун впервые за день видит себя в отражении большого зеркала на стене. Лицо помятое, футболка с чужого плеча висит мешком, на джинсах следы грязи, кеды вот-вот развалятся. Да и пахнет от него далеко не розами — в лучшем случае сигаретами. Администраторок можно понять. От персонажей, выглядящих как он, обычно одни неприятности. И деньги здесь — не аргумент. — Уходим, — бросает Хонджун, развернувшись к выходу. — Нам здесь не рады. Минги в приступе тупой ярости сбивает со стойки сначала табличку, а потом и фарфоровую тарелку с освежающими леденцами в ярких фантиках. Девушки взвизгивают, а конфетки разлетаются по всему лобби как цветные бусины случайно порванного ожерелья, осыпают стоящего ближе всех Ёсана с головы до ног, закатываются под обитые бежевым велюром кресла с золочеными завитками на подлокотниках. Уён начинает пятиться и извиняться, а Чонхо с силой толкает бурлящего от праведного негодования Минги в сторону выхода. — Идём, хён, идём, — бубнит он серьёзно, беря его за руку, — они того не стоят. — Эти сучки нам отказали, потому что решили, мы какие-то оборванцы! — выплёвывает Минги уже снаружи. Его лицо красное от злости, а волосы торчат во все стороны точно наэлектризованные. — Вы же видели, как они на нас пялились? Как на дерьмо! Хотя единственное здесь дерьмо — этот отель! Он демонстративно показывает средний палец в сторону висящих над дверью камер, и Хонджун, закатив глаза, всё-таки отвешивает Минги подзатыльник. — Хватит. По закону они имеют право отказать в обслуживании. Это просто их работа. — В конце концов, у них и правда могли закончиться номера, — Ёсан раскрывает ярко-желтый зонтик над головой, а второй передаёт Хонджуну. — Вот, я умыкнул из отеля. Уже капает, а нам ещё идти до машины. Два зонта не сильно помогают им в борьбе со стихией, ветер нападает со всех сторон, и усилившийся дождь всё равно вымачивает за считанные минуты. Шлёпающий прямо по пузырящимся лужам Уён забегает под навес воняющего на всю округу McDonalds, потом ошеломлённо утирает мокрое лицо локтем и начинает смеяться как ненормальный. — Видели бы вы сейчас себя! Реально бродяги! — он отжимает край майки и трясёт волосами. — Может переждём ливень внутри? Уверен, он быстро закончится. — Переждём, — хрипит угрюмо Минги, стаскивая отяжелевший от влаги рюкзак с плеча. — Если нас и отсюда не выпрут. Никто их не выгоняет, ресторан полон под завязку такими же насквозь промокшими бедолагами, и вызвавшемуся купить всем кофе и чего-нибудь поесть Ёсану приходится отстоять приличную очередь, ожидая заказ. Уёну удаётся занять большой заваленный мусором от предыдущих гостей стол, и со сноровкой бывалого официанта он быстро расчищает место. Стоя в стороне, Хонджун со смешанными чувствами наблюдает за тем, как он двигается, как держит одной рукой стопку подносов, а другой — сметает салфетками крошки, и только теперь осознает, как мало на самом деле об Уёне знает. Обо всех них. В его голове лишь разрозненные факты, всплывшие случайно в коротких разговорах или услышанные краем уха, и какие-то догадки, построенные на этом шатком фундаменте. В ресторане шумно — из колонок орёт какая-то попса, а посетители громко сетуют на резко испортившуюся погоду, и, чтобы хоть как-то слышать друг друга, приходится сидеть плечом к плечу. Хонджуну, зажатому между Уёном и Минги, неудобно и сыро, он ёрзает на скрипучем пластиковом стуле и брезгливо выковыривает из своего двойного бургера салатные листья и кругляши огурцов, пока все бурно выбирают новое место ночёвки. Он так сосредоточен, что не сразу слышит, как до него пытаются дозваться. Только получив два тычка под рёбра с разных сторон, Хонджун отвлекается от своего увлекательного занятия. — Мы больше не хотим в отель, — резюмирует для него Чонхо, в недоумении разглядывая перемазанную соусом кучу овощей, — хён, ты зачем вытащил все огурцы из бургера? — Не люблю, — отвечает растерянно Хонджун. — А почему, простите, мы не хотим в отель?.. — Потому что мы обиделись, — Уён смеётся. На его подносе, обращает внимание Хонджун, тоже есть своя огуречная горка, прикрытая сверху салфеткой. — На весь этот жестокий мир, да, Манги? Минги лишь фырчит. Хонджун надкусывает бургер и агрессивно жуёт, надеясь вместе с ним прожевать и проглотить всё своё несогласие. — Я не хочу больше ночевать под открытым небом, — говорит он в итоге почти мирно. — На улице дождь, если вы вдруг не заметили. — У нас есть машина, — Ёсан поворачивает Уёнов телефон экраном к Хонджуну, — а здесь есть место для кемпинга. Рядом с водохранилищем. Оттуда нас точно никто не выгонит за несвежие футболки. И, если повезёт, можно будет арендовать пару палаток… — И куда ты собрался их ставить? В грязь и лужи? — Хонджун поднимает на него тяжёлый взгляд. — Ты хоть раз палатку вживую видел? Ёсан чуть смущённо улыбается и ловит губами соломинку своего молочного коктейля. Отпивает. Мнёт нервными руками салфетку. Пальцы у него почему-то дрожат. — Я и в кемпинге никогда не был, если честно. — Хён, ну давай съездим! — канючит Уён и толкает его раз-другой плечом. — Здесь же недалеко. — Так, — Хонджун откусывает от бургера ещё раз. Потом ещё. Соус пачкает пальцы и, вот же чёрт, капает на джинсы, оставляя жирное пятно. — Голосуем. Кто за то, чтобы поехать в хренов кемпинг и ночевать в хреновой машине? Конечно же, он оказывается в меньшинстве. *** Хонджун кое-как разлепляет веки и не сразу соображает, где он, что он, как он. Прошлым вечером в кемпинг они добираются поздно, потом долго ищут администратора и согласовывают место стоянки, затем ещё дольше мотаются по всему лагерю, пытаясь разглядеть сквозь дождь указатели, и к моменту, когда Хонджун заглушает мотор минивэна, он готов уснуть даже на земле без крыши над головой. Часы на приборной панели показывают половину восьмого утра. Объективно — несусветная рань, но кемпинг уже не спит: заливисто смеются дети, в стоящей неподалёку двухместной палатке тихонько играет радио, откуда-то тянет жареными на гриле сосисками… Хонджун зевает и потягивается, насколько хватает места. Все части тела ноют и оглушительно хрустят, затёкшую шею сразу же сводит. Даже после проведённой на Пхоханском пляже ночи он так не болел. На соседнем чуть откинутом назад кресле сопит укрытый толстовкой Ёсан. Рот его чуть улыбается, глазные яблоки под веками быстро двигаются, но сам он спокоен, дышит размеренно. Видит, наверное, добрые сны. Хонджун сегодня тоже смотрел во сне очередное кино, и все они — Ёсан, Уён, Минги и Чонхо — там были. Танцевали вместе, бежали куда-то по улицам бесцветного города и подкидывали вверх чёрные шляпы, радовались чему-то, что стёрлось из памяти к утру, но ощущение счастья осталось, и до сих пор греет грудь. Хонджун осторожно открывает дверь машины и, кое-как заставив ноги распрямиться, выбирается наружу. Земля всё ещё мокрая после ночного ливня и издаёт омерзительный «чвак-чвак-чвак», каждый раз, когда делаешь шаг. Подошвы скользят по грязи, а порванный кед быстро промокает, и Хонджун вполголоса матерится, пробираясь к насыпной дорожке. Лагерь огромный, но большая часть парковочных мест занята, и, куда ни глянь, везде стоят палатки: совсем крошечные одноместные и семейные, в которых часто можно организовать даже мини-кухню. У дедушки и бабушки Хонджуна тоже была палатка, небольшая и потрёпанная, с большой заплаткой на боку, приделанной после того, как Бомджун прожёг дыру горелкой в приступе жажды познания. Сам Хонджун этого не помнит, ему было, наверное, лет пять, но Бомджун всегда с гордостью показывал ему дело рук своих, когда они выезжали в крошечный кемпинг Аняна. Сквозь стволы высоких сосен блестит на солнце поверхность воды. Спуск к усыпанному крупной галькой берегу пологий, очень удобный, тут и там расставлены туристические кресла, укрытые цветными полотенцами деревянные шезлонги, раскладные столики, сервированные для завтрака. У Хонджуна едва слюнки не текут от запахов приготовленных на открытом огне мяса и рыбы, выловленной, должно быть здесь же: метрах в пятидесяти от пляжа стоят старики с удочками, всё ещё надеющиеся что-то выловить до того, как малышня полезет плескаться в огороженном оранжевой сеткой лягушатнике. Детей в лагере много, в основном младшие школьники. Одни носятся друг за другом вдоль берега, не рискуя пока лезть в мутную после обильного дождя воду, другие, собравшись в большой круг, играют в гонги. В этой толпе Хонджун с удивлением обнаруживает Уёна. Он сидит на какой-то подстилке, поджав под себя босые ступни, и под подбадривающие вопли набирает в свою крупную ладонь всё больше и больше гладкой мелкой гальки. — И не стыдно тебе со своими огромными лапами играть в гонги против первоклашек? — Хонджун подталкивает его коленом в сгорбленную спину, и Уён от неожиданности тут же всё роняет из рук. Дети смеются и шустро растаскивают с деревянного настила почти светящиеся на солнце камушки. Уён запрокидывает голову и, узнав Хонджуна, широко улыбается. На носу и щеке у него вздувшиеся следы от комариных укусов. — А я с ними и не соревнуюсь! Только учу, — он неуклюже поднимается на ноги и втискивается в стоящие в сторонке растоптанные кроссовки. — Представляешь, они не знали гонги! — Современные дети мало во что умеют играть, — пожимает Хонджун плечами. — Если это не компьютерные игры, конечно. Тут они профи. — Он замечает, что волосы Уёна влажные и свежие, да и майка на нём чистая. — Ты что, купался? — На территории кемпинга есть простенькие душевые, — кивает Уён и, отвлекшись вдруг, принимается жизнерадостно кому-то махать. — Ах, прекрасная принцесса, доброе утро! Хонджун оборачивается через плечо. Из ближайшей палатки к ним нерешительно топает девочка, наряженная в нежно-розовую пижаму и пластиковую тиару. Ей не больше четырёх, брови изогнуты любопытным домиком, широко распахнутые глаза искрятся радостью. Смеясь, она вбегает прямо в объятия Уёна и с доверчивостью, свойственной только малышам, чмокает его в подставленную щёку. — Дядя красивый! — безапелляционно заявляет она и обнимает Уёна своими маленькими ручками за шею. — Покатаешь меня? Он сажает её на плечи и, придерживая за пухлые ножки в цветастых носочках, действительно катает вдоль берега. Вцепившись ему в волосы, девочка визжит и указывает маленьким пальчиком, куда её везти. Она избалованная, догадывается Хонджун, наверное, такая же, каким он сам был в её возрасте. Бомджун не мог брать его вот так на плечи, потому что был не сильно старше, но на спине всё равно таскал при первом же требовании. Хонджун плохо помнит детство, но моменты, когда старший брат брал его на руки, — вспоминаются легко. — Любишь детей? — спрашивает он, когда Уён отпускает девочку к сонной матери, выглянувшей из палатки. Тот угукает. Разминает плечи и щурится довольно, ловя носом ещё нежаркие лучи солнца. — Знаешь, они такие открытые, непредвзятые. Им всё равно, во что я одет и обут. И есть ли у меня родители. Ни один ребёнок не выгнал бы нас из отеля из-за того, что мы выглядим бродягами, понимаешь? Хонджун понимает. — Я бы тоже не выгнал. — У тебя сердце ребёнка, — Уён несильно толкает его кулаком в грудь. — Пусть ты и прячешь его за фасадом занудного взрослого. Хонджун хочет уточнить, что это он имеет в виду под «занудным взрослым», но мысли Уёна уже несутся дальше. — Здесь недалеко есть магазин, не хочешь прогуляться со мной? Купим что-нибудь на завтрак. Парни должны скоро проснуться. Они возвращаются к машине за деньгами; пока Уён со всем старанием связывает шнурки на ногах Минги, торчащих прямо из открытого окна, Хонджун наспех умывается, поливая себе на ладони выдохшуюся минералку из бутылки, и забирает непонятно чью кепку, чтобы прикрыть сальные волосы. На задних креслах ворочается разбуженный их копошением и хихиканьем Чонхо, он приоткрывает один глаз, молча наблюдает за тем, как Уён проворачивает своё тёмное дельце, и так же тихо показывает ему большой палец, прежде чем натянуть на лицо край пледа. По дороге в магазин Уён звонит Ынгён, чтобы привычно уже отчитаться об их приключениях (историю об отеле он ожидаемо опускает), и поболтать немного с жалующимся на строгую мать Кёнмином. Они общаются по видеосвязи, и Хонджуну прекрасно всё слышно. И нотки обожания в голосе, и жуткую тоску, на которую способны только младшие братья и сёстры по отношению к старшим. Он ловит себя на остром чувстве зависти и нарочно прибавляет ходу, чтобы больше не подслушивать. — Эй, Джуни-хён, — кричит ему в спину Уён и быстро нагоняет. — Не убегай. — Он запихивает телефон в карман джинс, а потом зачем-то снова вытаскивает. — У тебя ведь тоже есть брат. Старший, да? Не хочешь ему позвонить? Хонджун теряется. Внутри нарастает непрошенная паника, и лицо, кажется, краснеет — щёки колет, а переносицу будто обдаёт кипятком. — О, — выдавливает он глупо просто потому, что нужно хоть что-то сказать. — Я не могу. Это, знаешь, невозможно. — Вы с ним не общаетесь? — немного расстроено уточняет Уён. Уголки его губ опускаются, а брови, наоборот, приподнимаются. Он, наверное, думает, что семьи, которые не поддерживают связь, не понимают своего счастья иметь друг друга. — Поругались? — Это долгая история, Уён, — произносит Хонджун тоном, намекающим на точку в разговоре. — И я не хочу её рассказывать. — Мне? — Никому. Дальше они идут в полном молчании. Уён хмуро вышагивает рядом, его руки глубоко в карманах джинс, вся поза демонстрирует обиду, а Хонджуна, глядя на его постную мину, подташнивает от глупого чувства вины. Молчащим, Уён всё ещё вызывает что-то вроде беспокойства, как в тот раз в автобусе, когда Чонхо расквасило нос, или вчера по дороге в мастерскую. Его хочется встряхнуть, чтобы он снова улыбнулся, это желание жжётся на кончиках пальцев, и Хонджун, чтобы как-то занять руки, достаёт сигареты. Так же не обменявшись ни словом они слоняются по небольшому магазину, набирают полную корзинку дешёвых кимпабов и пакетов готового кофе, и на кассе, столкнувшись локтями, спорят одними лишь раздражёнными взглядами за право расплатиться. А на обратном пути нервы Хонджуна всё-таки сдают. Он перекидывает тяжёлый пакет из одной руки в другую и толкает Уёна плечом. — Перестань дуться. — Я не дуюсь, — гундит Уён неубедительно. — Ты молчишь уже полчаса. Это пугает. — Мне тоже иногда хочется помолчать. Перестань считать меня болтливым идиотом. Хонджун останавливается, а Уён идёт дальше, демонстративно не обращая на него внимания. — Я не считаю тебя идиотом, — говорит он спокойно ему вслед. — И ты можешь молчать сколько твоей обидчивой заднице угодно. — Сказал же, что не обиделся! — ноет Уён, развернувшись на пятках. Он упирает кулаки в бока и сдувает пушащуюся чёлку с прищуренных глаз. — Я никогда не обижаюсь, это глупо. Спроси у Манги, если не веришь! — тут у него начинает звонить телефон, и, когда он вытягивает его из кармана, всю воинственность с него как ветром сдувает. — О, а вот и Манги… Их диалог длится совсем недолго — точнее, монолог Минги, орущего по телефону на теряющего краску Уёна. Его глаза становятся всё больше и больше — скорее от испуга, чем от удивления, — и, забыв про все свои обиды, он хватает подошедшего ближе Хонджуна за ладонь и бросается бежать в сторону лагеря. — Какого чёрта мы бежим?! — выдыхает Хонджун на бегу через пару минут. В боку страшно колет, но Уён не сбавляет темп. — Кажется, Минги сломал руку, — Уён закусывает губу и морщится так, будто вот-вот расплачется. — Из-за меня. *** Санчхон — небольшой городок, и найти нужного врача в нём оказывается не так-то просто. К тому времени, как они добираются до лагеря, Чонхо с Ёсаном обзванивают уже пять или шесть ближайших больниц, но ни в одной из них не берут пациентов с переломами. Минги сидит на капоте машины, грязный с ног до головы и с перевязанной каким-то платком рукой, шнурки на его кедах варварски порваны, и, когда он видит Уёна, лицо его перекашивает от злости. Они находят подходящую частную клинику лишь к полудню. Дежурная медсестра оглядывает их точно таким же взглядом, как и девушки в отеле, но хотя бы не выгоняет, а быстро начинает заполнять бесконечные бланки. Едва переступив порог травматологического отделения, Чонхо тут же даёт заднюю и смывается под предлогом купить всем кофе, но так больше и не возвращается, оставив их сидеть вчетвером в заполненном стариками белом коридоре. От вида больничных стен и запаха медикаментов у Хонджуна тоже скручивает живот, воспоминания о самых тяжёлых сутках в его жизни всплывают на поверхность из глубин памяти, в которые он их с таким трудом упрятал, и ему едва удаётся справляться с подступающей к горлу паникой. — Не трогай меня! — цедит сквозь зубы Минги, когда до него наконец доходит очередь, и Уён — по-прежнему испуганный и будто не в себе — бросается помочь ему подняться со стула. — От тебя одни проблемы. Он закрывает за собой дверь кабинета с громким хлопком, из-за которого всё это время спокойно играющий в чужой телефон Ёсан подпрыгивает на месте и отчётливо выругивается. — Неужели нельзя потише, — журит их сидящая через два стула бабуля. У неё, как и у Минги, правая рука на перевязи, и она грозит им неловко левой. — Вы же в больнице. Уён кланяется ей, бурча под нос невнятные извинения, и, издав похожий на всхлип звук, быстрым шагом бросается по коридору в сторону таблички «Выход». На стуле остаются его вещи и вещи Минги, сваленные неопрятной кучей. Хонджун глядит на них, потом на быстро удаляющуюся Уёнову спину, на невозмутимо продолжающего гамать Ёсана. Вздыхает. — Никуда не уходи, ладно? — не дождавшись хоть какой-то реакции, Хонджун нетерпеливо щёлкает пальцами. — Эй, Ёсан, ты меня слышишь? Чуть наморщив нос, тот отвлекается от экрана телефона. — Ты сказал мне никуда не уходить, хён. Я не глухой. — Обязательно дождись Минги. Уён сидит на лавке во внутреннем дворике и тыльной стороной ладони утирает редкие слёзы. Несчастный и беспомощный. Крошечная чёрная клякса на фоне глухой белой стены. Хонджун смотрит на него сквозь стеклянные двери; наверное, его следовало бы как-то успокоить, может подбодрить, но утешение — не самая сильная сторона Хонджуна, и он, зная об этом лучше, чем любой другой, неуклюже пятится. И тут Уён замечает его. Кажется, он даже не дышит, глядя на него, замершего за стеклом, в его глазах дикий страх, который бывает только у покинутых детей. В тревожном оцепенении он ожидает — бросят ли его в очередной раз одного или всё же протянут руку. И Хонджун решается сделать шаг ему навстречу. Он неловко присаживается с Уёном рядом, а потом ещё более неловко сползает с лавки вниз, на выложенную каменной плиткой дорожку, чтобы смотреть на него прямо, а не сбоку. Ни один из них ничего не говорит, но эта тишина между ними не ощущается больше некомфортной или враждебной; Уён заметно расслабляется, из угловатых черт его лица уходит напряжение, будто одно лишь присутствие другого человека приносит ему облегчение, и Хонджун тоже позволяет себе выдохнуть. — Не сиди на земле, — хрипит Уён, — здесь же грязно. — Во всём мире сейчас нет ничего грязнее меня, я ведь так и не успел помыться, — Хонджун упирается подбородком в Уёново колено и несмело улыбается. — Хочешь кофе? Вроде в южном крыле есть кафетерий. Боюсь, Чонхо с айс американо мы уже не дождёмся. Уён мотает отрицательно головой и шумно втягивает воздух забитым носом. — От меня одни проблемы, хён, — он делает ещё один глубокий вдох. — Как думаешь, Минги очень больно? — Эм, не знаю. Я никогда не ломал руку, — отвечает Хонджун ему неуверенно. — Возможно, не так уж и сильно? Он не выглядел особо страдающим. Скорее, знаешь, просто злым? — А вдруг он меня теперь ненавидит?.. — Брось. Пусть себя ненавидит за то, что не смотрит под ноги. Разве не слышал, что сказал Ёсан? Минги упал уже после того, как разорвал шнурки. Всего лишь неудачное стечение обстоятельств. Ты немного помог ему случиться, но ненавидеть тебя за это? Полный бред. И всё-таки он совсем не знает его. Не знает Уёна настоящего, прячущегося под маской веселого парня, всегда будто боящегося показаться слишком серьёзным. И до этого момента не видел скрытого под нею напуганного, отвергнутого и раненного много раз ребёнка. Росший без родителей, Уён собирал свою семью сам, боролся за каждого своего человека и поэтому до смерти боялся потерять. — Ты — его семья, Ён-а, — говорит Хонджун уверенно. — Минги любит тебя. — Это он тебе так сказал? — Уён часто-часто моргает. Слёз больше нет, но его ресницы всё ещё мокрые, торчат тёмными иголками, а глаза — влажно блестят. — Что я — его семья? Хонджун неопределённо мычит, вспоминая их с Минги разговор на набережной. — Если честно, он назвал тебя гадким младшим братом, от которого никуда не деться. — Уён наконец тихо смеётся, и Хонджун улыбается ему смелее. — Но, думаю, это вполне можно засчитать. Солнце успевает немного переместиться, и лавку больше не накрывает тенью от большого платана. Хонджуну печёт спину, и его и так не первой свежести одежда снова пропитывается потом. Омерзительно. — Может всё-таки кофе? Или хотя бы просто под кондиционер, — с надеждой тянет он и щипает Уёна за ногу. — Я сейчас сварюсь заживо. Уён смеётся звонче и, подавшись вперёд, поворачивает козырёк кепки Хонджуна в бок. — Ты платишь, хён. В кафетерии прохладно, пахнет кофе с молоком, сладкими коричными булочками, которые с большим удовольствием уплетают и закованные в гипс пациенты, и их сердобольные сопровождающие. Хонджун покупает Уёну всё, что тот хочет (чёрный кофе, сладкую булку с посыпкой и «вон то печенье в форме котика»), а себе берёт самый большой латте. Бессмысленный разговор о капризной погоде течёт неспешно, унося их обоих от опасных берегов обсуждения случившегося, и настроение Уёна улучшается прямо на глазах. Он даже болтает с немолодой женщиной, у которой на шее неудобный фиксатор, а потом глупо сюсюкает с капризничающим малышом за соседним столом и, когда тот наконец перестаёт ныть и хныкать, довольно лыбится, окончательно возвращаясь в привычное беззаботное состояние. — Как-то долго они, — чавкает Уён с набитым ртом. На кончике его носа и на верхней губе остаётся белая посыпка, и Хонджун стирает её ему уголком салфетки. — А вдруг какие-то проблемы? — Позвони ему. Или напиши. — Манги не ответит из вредности, — отнекивается Уён, но телефон всё равно достаёт. Он просто крутит его на столе испачканным пальцем и не торопится использовать по назначению. — Я его знаю. И вдруг ему будет неудобно брать трубку? Он же ещё больше на меня взбесится! Хонджун отпивает кофе и пожимает плечами. Нет так нет. Они сидят ещё немного, и с каждой минутой Уён всё больше теряет терпение. Он ёрзает и вертится, оглядываясь на вход в кафетерий, трогает телефон — то убирает его в карман, то снова кладёт на стол. Он ждёт звонка так сильно, что, когда телефон наконец звонит, чуть не скидывает его на пол, торопясь ответить, но в самый последний момент подталкивает Хонджуну и пищит: — Лучше ты! На экране высвечивается их общая — Уёна и Минги — фотография. Старая и зернистая из-за плохого качества, на ней им лет по шестнадцать, вряд ли больше: Уён щекастый и такой же как и теперь смуглый, а Минги — ещё больше худой и прыщавый. Они оба в чёрных панамах и улыбаются так широко, что глаз не видно. Хонджун разглядывает фото с неясным чувством, будто знал этих детей раньше; он уверен на все сто процентов — это невозможно, но отчего-то ему чудится, что он был там, в этом самом моменте, возможно, даже сам сделал фото… — Ответь же, ну! — просит Уён почти отчаянно и тянется через стол, чтобы нажать на кнопку. — Минги? — растерянно говорит Хонджун в трубку, когда так ничего и не слышит с другой стороны. — Алло? Минги? Всё нормально? — Это не Минги. Извините, — откликаются неуверенно. И снова как-то сконфуженно молчат, пока, точно набравшись храбрости, не откашливаются и продолжают. — Уён-сси, верно? Вы указаны как контактное лицо в страховке пациента Сон Минги. Моё имя Пак Сонхва… — Вы врач? С Минги что-то серьёзное? И так нервничающий Уён кидается отнять телефон, но Хонджун бьёт его по руке и быстро встаёт со стула, чтобы отойти подальше. — Не совсем врач, просто стажёр. Я прохожу в клинике практику по оказанию первой помощи. Пак Сонхва почему-то звучит так, словно вот-вот ударится в панику. — Что с ним? — У него что-то вроде обморока, я полагаю. Понимаете, он сел мимо кушетки и ударился затылком. Хонджун нервно хихикает, подбирает со стула свой рюкзак и жестами показывает сходящему с ума от беспокойства Уёну, что им пора. Он чувствует, как тот вцепляется в его ладонь, и ободряюще сжимает Уёнову ладонь в ответ. — Ничего страшного, — говорит Хонджун, завершив неловкий телефонный разговор. Они почти бегут по коридорам к нужному кабинету. — Просто у Минги сегодня выдался чертовски дерьмовый день.