Inception

To a place I dreamed of

Hope you don't wander

Even if you're late tonight

Lean on each other

Hey, take my hand

Because I'm just like you

Better | Ateez

      — Ну где его носит? — в десятый раз за полчаса спрашивает Уён. Его румяное после парилки лицо буквально лучится от детского восторга, а сам он ни секунды не может просидеть спокойно. — За это время можно было уже доехать до самого Сеула и вернуться!..       Сидящий напротив него на тонкой циновке Минги в десятый раз за полчаса фырчит. Средний палец его правой руки закован в массивный ортез и угрожающе торчит, придавая ему особенно хулиганский вид. Будь на месте Минги кто-то другой, Хонджун обязательно бы позубоскалил, но тот всё ещё дуется, демонстрируя всем свою обиду упрямым молчанием и закатыванием глаз. Больше всего достаётся, конечно, Уёну, но и Хонджун, как косвенный соучастник преступления, пару раз удостаивается чести быть проигнорированным. — Уже два с половиной часа прошло, — никак не унимается Уён и опять оборачивается на дверь. — Может нужно ему позвонить? А вдруг он передумал? — Чувак, ради всего святого… — не выдерживает всё-таки Минги. Он подхватывает с большой керамической тарелки последнее варёное яйцо и бросает его Уёну точно в плечо. — Заткнись! Будь я на месте Сонхва-хёна, я бы уже был на полпути в Америку! Лишь бы не встречаться с таким… — Эй, это вообще-то было моё яйцо, — бормочет Ёсан. Тоскливым взглядом он рассматривает скорлупки на циновке и принимается собирать их на дрожащую ладонь. — И я на него рассчитывал.       Хонджун со стоном вытягивается прямо на тёплом полу и подкладывает маленькое махровое полотенце под всё ещё мокрую голову. Рядом в точно такой же позе дремлет Чонхо. Спокойный и невозмутимый, будто слишком взрослый для участия в их ребяческой перебранке. Это он нашёл недалеко от клиники этот старый чимчильбан и потащил всех сюда отмываться. Не то чтобы Хонджуна сильно прельщала идея светить перед всеми голой задницей, но теперь, хорошо растёртым жёсткой мочалкой, он действительно чувствует себя куда живее, чем до этого. И уж точно чище. — Смена Сонхва-хёна закончилась всего сорок минут назад, — говорит он, не особо стараясь перекричать висящий на стене телевизор. — И Минги прав: на его месте я бы тоже сто раз подумал, прежде чем идти на встречу к кому-то вроде нас. — А что плохого в ком-то вроде нас? — Ёсан стряхивает яичную скорлупу обратно на тарелку и, не долго думая, обтирает ладони о шорты. — Мы обычные студенты на каникулах. — Единственный студент среди нас — ты, — подаёт вдруг голос Чонхо, а потом неуклюже садится. Он сонный и из-за этого, наверное, выглядит таким недовольным. — И, думаю, хён намекает на тот переполох, который вы устроили в больнице. — Меня там даже не было! — защищается Ёсан и под тяжёлым взглядом Хонджуна начинает оправдываться. — Мне нужно было в туалет… Вместо того, чтобы ждать Минги у двери кабинета, как наказывал Хонджун, Ёсан ушёл и… заблудился. В поисках мужского туалета он забрёл аж на второй этаж и оттуда, к своему большому удивлению, не смог вернуться тем же путём. Его мотало по всему зданию с полчаса, пока какая-то медсестра над ним не сжалилась и не вывела к нужной лестнице. К тому моменту Минги уже оправился от обморока, а Уён вопил на всё здание больницы, тыча пальцем в сторону Сонхва, застывшего истуканом в дверях кабинета травматолога. — Смотрите-ка, пришёл, — прерывает Чонхо сбивчивый лепет Ёсана и, приподнявшись немного, машет руками. — Сонхва-хён, мы здесь! Одетый в банные футболку и шорты Пак Сонхва несмело улыбается и пересекает зал, осторожно обходя разложенные на полу циновки и подушки. Хонджун не успел рассмотреть его как следует в клинике — запомнил только слишком широкий белый халат и очень тёмное на его фоне скуластое лицо, — и теперь, увидя его так близко, не смеет моргнуть. Сонхва выглядит худым и угловатым, сильно вытянутым по вертикали, но всё же не настолько, чтобы сравняться с Минги; он заметно сутулится, будто смущаясь своих непропорционально широких плеч, и из-за этого хочется ткнуть пальцем ему между лопатками, чтобы распрямился. Он не очень-то похож на того парня из снов, которого Хонджун вспомнил сразу, как только увидел его в больничном коридоре, но почему-то уверен на все сто процентов: Сонхва — это друг, которого у него никогда не было в жизни этой, но которого он ценил в реальности той. — Добрый вечер, — говорит негромко Сонхва, присаживаясь в стороне у самой стены, хотя Уён специально подвинулся, чтобы он мог сесть с ним рядом. — Прошу прощения за опоздание. Я был в душе и потерял счёт времени. — Он глядит на свои острые колени, торчащие из завернувшихся немного наверх шорт, и быстро расправляет ткань, разглаживая все складки. Ладони у него узкие, обращает внимание Хонджун, с длинными пальцами и опрятными ногтевыми пластинами. — Мне нравится купаться, а в местном общежитии особо не поплескаешься. Голос у него низкий, а тон неуверенный, застенчивый, как и вся его поза. — Ты не местный? — цепляется за новый факт Уён. — Почему живёшь в общежитии? — Я здесь только на время практики в больнице. А живу в Чинджу. Уён тянет многозначительное «Ооо» и подмигивает обоими глазами Хонджуну. Намёк Хонджуну совсем непонятен, и, игнорируя эту пантомиму, он просто принимает вертикальное положение, чтобы глядеть на Сонхва прямо, а не снизу. По правде все пялятся на него с неприкрытым любопытством, из-за которого тот стесняется ещё больше; его взгляд бегает по всему залу, ни на секунду ни на ком не останавливаясь, а пальцы нервно теребят край футболки. Сонхва почти жалко. — Эм, Минги-сси, — его голос чуть надламывается, и он маскирует хрип приглушенным покашливанием, — как себя чувствуешь? Голова не болит? Минги машинально гладит себя по ушибленному затылку (у него там приличных размеров шишка) и ёрзает, подбирая свои длинные ноги под себя, будто стараясь стать меньше. Подобное внимание ему очевидно не по душе, он предпочёл бы забыть этот позорный эпизод его биографии, но Сонхва смотрит на него с сочувствующим вниманием, ожидая ответа, и Минги некуда деться. — Пустяки, — басит он грубовато, выпячивая подбородок. — Вообще не больно. — Там просто болеть нечему, — хихикает Уён и показывает снова фыркнувшему Минги язык. Уголки чётко очерченных губ Сонхва чуть приподнимаются, но рот остаётся плотно сжатым, напряжённым. Он весь напряжённый, боязливый из-за нового знакомства и такого бурного приёма. Хонджун никогда не умел хорошо читать людей, но Сонхва прочесть легко, язык его тела простой и понятный. Кажется, под пожирающим взглядом Уёна Сонхва вот-вот даст дёру. — Ты, выходит, учишься на врача, хён? — Чонхо морщится и тычет Уёна пяткой под задницу, чтобы угомонился уже наконец. — Так круто. — О, нет, вовсе нет. — Сонхва на мгновение поднимает взгляд на Чонхо и тут же опускает вниз. — Прохожу курс первой помощи для пожарных. — Он приоткрывает рот, будто собираясь сказать что-то ещё, но говорит только короткое «Вот» и неловко умолкает. Уён перебирается на четвереньках к Хонджуну и, дёргая за рукав, суфлёрским шепотом частит ему в самое ухо «Спроси у него! Спроси сейчас!». — Спрашивай сам! — таким же громким шепотом огрызается Хонджун и пытается отползти от него подальше. — Я даже не понимаю, что тебе нужно… — Ты же Капитан, ты должен спросить! — ноет Уён, наваливаясь Хонджуну на спину. Он горячий даже через два слоя ткани и пахнет можжевеловыми ветками из-за масла, которым щедро натирали массажисты всех желающих в зоне спа. Сонхва смотрит прямо на них двоих, и Хонджун чувствует, как горят уши и щёки. — Я думаю, Уён просит тебя спросить у Сонхва-хёна о снах, — скучающим тоном тянет Ёсан и потом, посмотрев точно на Хонджуна, так же невозмутимо продолжает, — у тебя лицо красное, хён. Перегрелся? Минги ржёт в голос, пугая своим смехом замершего каменным изваянием Сонхва, и Чонхо награждает воспитательным пинком и его. — Извини за этот балаган, хён, — говорит он, снова сев ровно. — Мы все немного удивились, когда тебя встретили. — Охренели, если честно, — переводит на свой язык Минги и, выставив свою загипсованную руку вперёд как щит, бубнит Чонхо, — меня нельзя бить. Я ранен. — Я вижу сны! — с неожиданной пылкостью выкрикивает Сонхва и, сам испугавшись своего громкого голоса, втягивает голову в плечи. — Это… это кошмары. В них серый город в огне, с неба падают эти огромные, неумолкающие дирижабли, и куда ни глянь — люди горят заживо, а я… я просто убегаю. Всегда. — Он нервно кусает губы, глядя в свои колени. — Потому что это приказ Капитана. Бежать. Хонджун тяжело сглатывает. Как и много раз до этого потерянные воспоминания из его ночных грёз обрушиваются лавиной и погребают под собою заживо. Теперь он тоже помнит, как под ливнем пропагандистских листовок бежал по лабиринтам узких улочек старого города. Между собой они назвали его «Первый Сектор», потому что именно там началось восстание — не стихийно, под его контролем, и там же оно едва не закончилось из-за какой-то глупой ошибки. Или это и был их план? Всё, наконец, закончить? Нет. Его. — Эй, Капитан? — шепчет ему в затылок Уён и обнимает крепче. — Всё в порядке? Ты дрожишь. — Уходить, — говорит Хонджун, сжимая и правда мелко трясущиеся руки в кулаки. — Приказ был — уходить. Мне нужно было, чтобы вы спаслись и… что-то сохранили? Его голова раскалывается от боли, и перед глазами всё плывёт; встревоженные лица перед ним размазываются, раздваиваются — и на один короткий миг он видит их размноженными на несколько копий. Вроде бы одинаковых, но всё же отличающихся друг от друга. Каждая из них будто прожила какую-то свою жизнь, оставившую на них свой отпечаток. Хонджун отчаянно пытается зацепиться за эту мысль, погрузиться глубже, но страх утонуть выталкивает его наружу в ту же секунду. — Часы, — выдыхает он и, доверившись мышечной памяти, показывает, как переворачивает тяжёлую, наполненную песком стеклянную колбу вверх тормашками. — Кромер. Позади него угукает Уён. И он единственный среди них звучит довольным происходящим и уверенным в каждом слове. — Но я разбил Кромер, — с убеждённостью шизофреника произносит Ёсан. — В старой картинной галерее. Я помню это. — Мы же достали другой, — бубнит Уён, и Хонджун чувствует эти слова кожей, они проникают в каждую пору и дальше, по венам вверх, пока не прорастают в его сознании новыми воспоминаниями о событиях, к которым он нынешний никогда не был причастен. — Как вы можете не помнить?.. Я ведь чуть не умер! — Хватит! — Хонджун вскакивает на ноги. Головная боль такая сильная, что дыхание перехватывает. А ещё ему страшно, как не было никогда в жизни. Даже посреди бурлящего Желтого моря без спасательного круга он не чувствовал себя настолько испуганным. — Мы все просто спятили! Ничего из этого не было! — Как безумный он оглядывает всех, пытаясь найти в их глазах понимание, но видит только удивление из-за его внезапной вспышки. — Это… это просто какая-то сказка, которую мы все услышали в детстве, а потом забыли. Нет никаких других миров, где мы что-то значим. Есть только здесь и сейчас, ясно? Нам всем пора повзрослеть! — Капитан… — тихо зовёт его Уён и касается осторожно его вспотевшей ладони, но Хонджун хлёстко бьёт по ней. — Перестань! Не зови меня так! В комнате отдыха становится оглушающе тихо, все смотрят на Хонджуна — начиная ошарашенным Уёном и заканчивая старой тётушкой за барной стойкой местного кафе, — и его тошнит от их взглядов. От того, сколько в них сочувствия и нежной жалости, о которых он никогда и никого не просил, потому что считал себя их не заслуживающим. Вина терзает его многие годы. Хонджун знает, он всех всегда подводит: своего брата, родителей, Идена… И теперь до дрожи боится вспоминать, что он мог натворить там, по другую сторону реальности, в существование которой из-за Сонхва на один короткий миг действительно поверил. Он уходит — сбегает — в курилку, потому что уверен: ни один из них за ним туда не увяжется. Особенно Уён, не особо жалующий дым сигарет. Внутри комнаты, шумной из-за работающей на полную мощность вытяжки, почти никого нет — только двое стариков с залысинами на седых головах смотрят футбольный матч на экране планшета и нервно курят, переживая каждый за свою за команду. У них очень похожие друг на друга раскрасневшиеся из-за азарта лица, и Хонджун сразу додумывает, что эти двое — братья, которым повезло прожить так долго вместе, и сжимает зубы настолько сильно, что перекусывает пополам сигарету, о которой уже успел забыть. Так и незажжённая, она осыпается табаком ему под ноги, и он голой пяткой загоняет её раздавленные останки под деревянную лавку, сам не понимая, чего стесняется: своей неуклюжести или зависти, разъедающей его плоть до самых костей. Ему всё-таки удаётся закурить, дым горячо наполняет лёгкие умиротворяющей горечью, и Хонджун держит его внутри подольше, пока там всё не начинает жечь, а широко распахнутые глаза из-за этого — слезиться. Только после этого он выдыхает и смаргивает скупые слёзы. Хонджун зло утирает всю эту постыдную влажность с щёк и тупо глядит в серый бетон без намёка на окна. В глухие стены, из которых он так стремился вырваться всё своё недолгое детство, а теперь, едва шагнув за них наружу, отчаянно пытается вернуться и запереть себя в них навсегда из-за глупого страха снова всё испортить. Хонджун смеётся сам над собой и потом разочарованно цыкает. Проклятье. Если бы он только мог, вернулся бы в тот день на перекрёсток Мёндона и никогда не смотрел бы по сторонам. Он никогда бы не позволил Уёну себя найти. Никому из них. Он сидит там и сидит, слушает футбольный матч, чтобы иметь хоть какой-то предлог быть в курилке так долго. Suwon Bluewings снова проигрывают футбольному клубу Сеула, и один из братьев с победным воплем одаривает другого несколькими звонкими щелбанами. Переругиваясь друг с другом, они убирают за собой мусор и, махнув Хонджуну как какому-то своему знакомому, уходят. Оклеенная полупрозрачной плёнкой дверь шуршит на доводчиках, Хонджун ждёт её деликатного хлопка, чтобы подпалить ещё одну сигарету, но вместо этого слышит не менее деликатное покашливание у порога. — Хонджун-сси, — зовёт его Сонхва и неуверенно заходит внутрь. — Мы решили остаться здесь на ночь: свободные места есть и совсем недорого. А с утра… — Мы? — цепляется Хонджун за слова и фырчит, бросив на него короткий взгляд. — Выглядишь таким… нормальным и правильным. Но, выходит, ты ничуть не лучше Уёна с его фантазиями. Я бы на твоём месте уже бежал отсюда, роняя тапочки. Сонхва подходит к нему ближе и усаживается на голый бетонный пол. Пол в курилке без подогрева, а значит холодный, не предназначенный для того, чтобы на нём рассиживали, но Сонхва и бровью не ведёт. Он поджимает губы и говорит со смутно знакомым уже упрямством: — Ты был на моём месте, разве нет? И ты всё ещё здесь, — уголок его рта дёргается в попытке улыбнуться. — В обеих тапочках, насколько могу заметить. У Хонджуна от такого выпада пропадает дар речи. Он глядит на Сонхва во все глаза, сам не зная, что пытается в нём рассмотреть. Может, ту печать несчастья, о которой с такой уверенностью твердил Уён? Но он уже в курсе, что такое невозможно просто увидеть, — нужно чувствовать сердцем. А с этим у него, судя по всему, огромные проблемы. Его сердце слишком занято страданиями своими, ему некогда прикасаться к мукам чужим. Поэтому Хонджун, всё же закурив, спрашивает Сонхва в лоб: — Что с тобой не так? Почему ты решился прийти сюда? — Я влюблён, — отвечает тот без промедлений, и Хонджун так же быстро давится дымом. — В кого, мать твою, ты влюблён?! — хрипит он, прокашлявшись. Ни в чём не повинная сигарета отправляется умирать в ближайшую пепельницу. — Ты что вообще несёшь?.. — Я не знаю. — У Сонхва лихорадочный блеск в глазах и беспокойные руки. Он выглядит отчаянно больным. Или же больным от отчаяния? — Не уверен. Я вижу яркие сны почти каждую ночь. Разные, не только серый город. Они перетекают один в другой, как сон во сне, понимаешь? И везде я вижу её… Неясную тень. Мечту, за которой не могу угнаться, как ни стараюсь. — Ты звучишь как псих, — сипит Хонджун сухим, ободранным дымом горлом. — Как можно быть влюблённым в мечту? — А разве не может человек быть моей мечтой? Кто-то, кого я никак не могу вспомнить? — Люди слишком не идеальны для этой роли. Мечтать нужно о чём-то большем. Сонхва супится. — Теперь как сумасшедший звучишь — ты. — Он поднимается на ноги и бросает ему что-то на колени. — Это номерок от ячейки с твоими вещами, ты забыл его в комнате отдыха. Уён просил передать. Закрывшаяся за его спиной дверь хлопает особенно сильно, Хонджун от неожиданности подпрыгивает на лавке, и старый пластиковый номерок звонко падает на бетон. Истёртая восьмёрка ловит отблеск от лампы дневного света в углу. Снова накатывает странная тоска, а перед Сонхва хочется извиниться, но Хонджун не понимает — за что. Старый чимчильбан засыпает ближе к десяти вечера. В кафе приглушают висящий на стене телевизор и светильники над баром, в парилках до утра гасят печи, из спа зон выгоняют слишком расслабившихся посетителей, а воздух наполняется ароматами дурманящих трав, от которых глаза слипаются. Хонджун долго бродит по опустевшим помещениям в поисках места, где парни решили улечься спать, прежде чем понимает, что у здания бани есть второй этаж, отведённый специально под «спальни». В полумраке, осторожно пробираясь между расстелённых на дощатом полу матрасов, с колотящимся от непонятной тревоги сердцем он ищет своих среди оставшихся на ночь гостей и почти не дышит, пока не ловит краем глаза светлую макушку Минги в дальнем углу одной из отделённых прозрачным стеклом комнат. Кто-то отвоевал всё помещение только для них шестерых, и Хонджуну не приходится укладываться между кем-то чужим, как это часто случается в чимчильбанах маленьких городков, где у людей понятие о личных границах всегда размыто чуть больше. Для него уже расстелен плоский матрас с тугим валиком вместо подушки, и он неуклюже вползает на него, стараясь не разбудить Уёна и Сонхва, расположившихся от него по краям. В отличие от свернувшегося в причудливую загогулину Уёна, Сонхва спит на спине, и его острый, похожий слегка на птичий профиль разрезает пространство надвое. Хонджун глядит на него немного, пытаясь обнаружить в нём те мягкость и скромность, которые заметил при первой встрече сегодня, но видит теперь только упрямство. Не такое шумное, как у Уёна, и оттого куда более сильное. На языке разливается привкус грядущих неприятностей. Хонджун переворачивается на другой бок и прикрывает глаза, старается прислушаться к дыханию, к пульсу, с которым можно сверяться. От Уёна всё ещё чуть пахнет можжевельником, этот запах приятен, но Хонджун с каким-то отчаянием ищет другой, без всяких отдушек и примесей типа ментола геля для бритья или мыла, к которому успел привыкнуть за такое короткое время, что они провели с Уёном вместе. Будто услышав его мысли, Уён тянется к нему ближе — ворочается, распрямляется, а потом скручивается уже совсем по-другому, залезая своими длинными конечностями на территорию Хонджуна. — Я скучаю по тебе, — бормочет Уён в темноту не открывая глаз и судорожно цепляется пальцами за кого-то, кто ему снится. — Возвращайся скорее домой. *** — Мне нужна другая обувь, — говорит Хонджун, вытащив свои измочаленные кеды из шкафчика с вещами. — Эти — всё. Закончились. Совсем. Мне даже не в чем дойти до магазина. Ёсан смотрит на его ступни в чистых носках, потом на свои, задумчиво шевелит пальцами ног. — У меня размер больше, но, думаю, ты всё равно можешь взять мои кроссовки на время, — он подставляет ему правый для примерки, — а у меня в машине есть пляжные шлёпапцы. К полудню в бане остаются только они вдвоём. Сонхва ранним утром сразу после плотного завтрака уезжает обратно в больницу, чтобы доучиться-доработать последнюю смену, и Минги с Уёном увязываются вместе с ним, потому что первому нужно забрать в аптеке больницы выписанную ему упаковку обезболивающих, а второму — просто нужно: увериться, что Минги больше на него не злится, а Сонхва случайно не провалится сквозь землю. Следом за ними Чонхо, к удивлению всех сначала спросивший разрешения, уматывает на такси куда-то на окраину города смотреть деревню традиционных домов ханок, в которой снимали любимый сериал его бабушки (Уён выглядит так, будто вот-вот умрёт на месте от желания разорваться на две половины и одну из них отправить вместе с ним). Без их постоянного фонового гомона Хонджун вдруг ощущает себя оглохшим, и от этого становится как-то совсем неуютно. Включенное радио в машине не спасает ситуацию, а сидящий на пассажирском сидении босой Ёсан молчит, внимательно разглядывая проплывающие за окном чистые, умытые ночным дождём улицы. Его обычно чуть замутненный взгляд тоже кажется гораздо более чистым и ясным, словно наконец до конца проснувшимся. — Выглядишь отдохнувшим, — отмечает Хонджун вслух, пока ждёт свою очередь на поворот в плотном потоке автомобилей. — Выспался сегодня? — Просто не пил Риталин несколько дней, и всё как-то прояснилось, — признаётся Ёсан, сцепив пальцы в замок. — Я теперь столько всего замечаю вокруг, и в голове сразу много разных интересных мыслей… — он кусает раз-другой губу. — Это странно и немного пугает, но мне вроде как так нравится больше. У Хонджуна от удивления брови поднимаются. — А это не опасно? Разве можно резко бросать приём таких препаратов? Ёсан скованно пожимает плечами. — Нельзя, но я же уже сделал, правильно? Уён говорит, что они, скорее всего, мне никогда и не были нужны… — Уён говорит слишком много, — пыхтит Хонджун, с трудом выворачивая тугой руль, чтобы повернуть, — и он не твой лечащий врач, чтобы следовать его рекомендациям. — Ты зануда, Капитан, — огорошивает его Ёсан после долгой паузы, — мне же правда лучше. Сам заметил. Хонджун усмехается и резче, чем стоило бы, съезжает на парковку у магазина с большой вывеской «Second Hand» на фасаде. — Да вы как сговорились… Сначала отказывающийся от похода по магазинам Ёсан всё-таки увязывается следом, потому что любопытство посетить первый в жизни секонд хэнд оказывается сильнее нелюбви к торговым центрам и шоппингу. Он шаркает своими шлёпанцами по кафельному полу с ожидаемой от него маской брезгливости на лице и с удивлением ребёнка, выросшего на всём новом, и каждый раз, когда Хонджун вытаскивает с полки или рейла что-то подходящее, скептическим шепотом уточняет, действительно ли это было хорошо постирано и обработано после предыдущих владельцев. — Я полжизни одевался в секондах, — не выдерживает Хонджун на очередном круге таких кудахтаний. Он как раз выуживает из общей кучи совсем новенькую пару Converse нужного размера, похожую на ранее почившую как однояйцевые близнецы, а Ёсан своим гундежом портит ему заслуженный момент триумфа. — И, как видишь, не страдаю от проказы или вшей. Он был незапланированным ребёнком, родившимся не в самый подходящий момент времени, и его родителям пришлось сильно урезаться, чтобы первые несколько лет его жизни сводить концы с концами. Мать много шила и перешивала, чтобы одевать их с братом, и Хонджун, с самого детства за кем-то что-то донашивающий, клялся себе, что никогда больше не будет покупать вещи в комиссионках, если только они не коллекционные или супер редкие, и не поддельному снобизму Ёсана удаётся снова напомнить о его хронической недостаточности. Удаётся его снова унизить. Расплатившись за кеды и пару сильно пахнущих стиральным порошком футболок, Хонджун почти выталкивает сквозь стеклянные двери продолжающего задавать неудобные вопросы Ёсана на пекло, пока их не услышал кто-то ещё из вынужденных завсегдатаев, и широким шагом возвращается к припаркованному в тени торгового центра минивэну. Он не хочет ругаться с Ёсаном — знает, это глупо, да просто бессмысленно, — но никак не может подавить восстание в своей голове. — Не всем повезло так, как тебе, — роняет Хонджун, влезая на водительское место. — Тебе следует помнить об этом, прежде чем открывать рот. Особенно в местах, где чужеродный элемент — ты. — И вовсе мне не повезло, — протестует Ёсан, громко хлопнув дверью со своей стороны. — Ты ничего не знаешь!.. — Мне и не нужно, — гасит он начинающуюся перепалку и не с первой попытки заводит мотор. — Пристегнись. По плану они с Ёсаном должны были вернуться в больницу за остальными к обеду, но почему-то никто из них не подумал, что у их собранной волею судьбы «команды» нет ни телефонов, ни хоть какого-то представления о Сачхоне. Окруженный горами город небольшой, но преобладающая часть застройки старая, и попытка доехать сперва хотя бы до чимчильбана тем же путём, что они ехали до магазина, сразу проваливается из-за огромного количества узких дорог с односторонним движением и нелогичными объездами. Хонджун до последнего старается сохранить если не самообладание, то хотя бы крупицы собственного достоинства, но спустя полчаса бестолкового руления честно признаётся: — Я нихрена не понимаю, как нам вернуться. Это не город, а сраный лабиринт Минотавра. — Спросим дорогу у полицейских? — Ни у одного из нас нет прав или документов на машину, — Хонджун закатывает глаза. — Ещё идеи? — Спросим дорогу у кого-то ещё, кроме полицейских? «Гениально» ворчит Хонджун, приоткрывая дверь со своей стороны. Он дожидается, пока ползущая мимо них вереница машин немного поредеет, и выпрыгивает прямо на проезжую часть, чтобы перебраться на другую сторону, где виднеется полосатая витрина 7-Eleven. В комбини Хонджун долго мнётся, бродит между полками, делая вид, что его интересуют несвежие сладкие булки в потной изнутри плёнке, а потом всё же спрашивает парня за кассой дорогу до больницы. — Столичные здесь часто теряются, — говорит тот в качестве утешения, — указателей, как в Сеуле, у нас почти нет, а автомобильный навигатор из-за гор вокруг врёт. Вот, держите, — он снимает с одной из полок самую обычную бумажную карту, — точно не подведёт. Здесь весь Кёнсан-Намдо. Каждый город и уезд на отдельном развороте. С картой дело движется быстрее, но они всё равно опаздывают на встречу почти на полтора часа, и к моменту, когда их минивэн наконец паркуется у больницы, Уён, по словам Минги, уже готов отправиться искать их по всей провинции с собаками и вертолетами. — Мы потерялись, — сдаёт их сразу Ёсан, уступая своё место Сонхва и пересаживаясь назад, к бухтящему Уёну. — И не могли спросить дорогу, потому что у нас нет водительских прав. Только что захлопнувший за собой дверь Сонхва замирает с абсолютно шокированным выражением лица. — В смысле? Хонджун-сси, ты ездишь без лицензии? — Фактически, она у меня есть, — терпеливо поясняет для него Хонджун, — но моя карточка осталась в Сеуле. А ещё эта машина — родителей Ёсана. И у нас нет на неё разрешения. Так что… — Меняемся, — безапелляционным тоном произносит Сонхва и тянется отстегнуть ему ремень, — лучше я поведу. У меня есть с собой документы. С нескрываемым облегчением Хонджун уступает ему руль и вслед за Ёсаном довольно неуклюже перебирается в салон, чтобы растянуться там на последнем ряду рядом с Минги, и только теперь замечает, что они, вообще-то, не в полном составе. — Чонхо так и не приехал? — Подберём его на самом выезде из города, — откликается Минги и бросает ему холодную банку Колы. — Он ждёт нас в McDonald's. Только Сонхва-хёну нужно сначала забрать вещи из общаги. И в путь. В Намхэ. Уён возбуждённо улюлюкает, а Сонхва, и бровью не ведя, включает радио, возится с ключом зажигания… Разглядывая его коротко стриженный затылок, Хонджун прикладывает банку ко лбу. Безумие. Всё, что происходит сейчас, — чистое безумие. Порождение его больного разума, не иначе. — За каким чёртом тебе это, хён? — перекрикивает он орущую из колонки прямо за его левым ухом Ариану Гранде. — Зачем едешь с нами? Мы ведь даже не знакомы толком! Сонхва угрюмо глядит на него через зеркало, и кажется, что после того разговора в бане он — Хонджун — ему ужасно не нравится. Что он не оправдал его ожиданий, какие бы они у него к нему изначально ни были. — Мне нужно доказать кое-кому в Намхэ, что я не спятил.       Водитель из Сонхва оказывается немногим лучше, чем из Хонджуна (пару раз слишком широкая машина едва не шаркает бортом соседа), но он хотя бы знает дорогу и разные объезды для отрезков пути с заторами, и до его общежития они добираются быстрее, чем если бы за рулём был кто-то другой. Трёхэтажное здание из красного кирпича проглатывает Сонхва минут на сорок, и Минги нетерпеливо трезвонит ему раз в пять минут, а после сразу звонит изнывающему от скуки Чонхо, чтобы держать его в курсе. Загипсованный палец на рабочей руке мешает Минги свободно пользоваться телефоном, и он бесится из-за этого каждый раз, когда ему нужно набрать кому-нибудь из этих двоих ещё раз, но всё равно не позволяет терзаемому чувством вины Уёну взять это Очень Важное Дело на себя. — Эй, Ён-а, про кого говорил Сонхва? — спрашивает Хонджун больше из желания отвлечь его, чем от реального интереса. — Кому он хочет доказать свою адекватность? — Мы не знаем, — Уён высовывается к нему между кресел. — Если честно, я думал, что ты в курсе. Хонджун коротко смеётся и откидывается затылком на жёсткий подголовник. — То есть мы просто позволим какому-то незнакомцу везти нас куда-то? — Не «куда-то», а в Намхэ, — тоном «ты что, идиот?» напоминает Ёсан. — И мы уже с ним познакомились, вообще-то. Значит, он больше не незнакомец. Хён, у тебя провалы в памяти? Притихший на время Минги присвистывает и толкает ногой Ёсаново кресло. — Эй, какая муха тебя укусила? — Вы что, поругались? — Уён округляет глаза и тычет Хонджуна в голую коленку. — Ты обидел Ёсан-и? — Он сам кого хочешь обидит, — ворчит Хонджун, ёрзая вспотевшей задницей по кожаному сиденью. — Я не при чём. — Он считает меня высокомерным снобом и беспомощным кретином! — с покрасневшим то ли от злости, то ли от смущения лицом выпаливает Ёсан. — Хотя сам — эгоистичная задница, не видящая дальше своего носа! — Я такого не говорил! — защищается Хонджун. — Я только попросил тебя следить за языком! — Да у тебя поперёк лба бежали субтитры «Кан Ёсан — бестолковый сибарит»! — Проклятье, Ёсан! Я даже не знаю, кто такой сибарит! Минги и Уён, всё это время с открытыми ртами наблюдающие за их грызнёй, взрываются от смеха. Сквозь визгливое хихиканье Уён пищит «Брейк!» и размахивает руками. — Это была самая высокоинтеллектуальная ругань, которую я только слышал, — ржёт Минги, утирая выступившие в уголках глаз слёзы, и толкает кресло Ёсана ещё раз. — И я, кстати, тоже не знаю, что значит «сибарит». — Изнеженный бездельник, живущий в своё удовольствие, — переводит ему возникший словно ниоткуда Сонхва. Сквозь открытое окно он протискивает плотно набитую спортивную сумку прямо Хонджуну на колени, а потом садится за руль. — Прошу прощения, что так долго… — Пристегнувшись, он первым делом влажными салфетками начисто протирает руль и приборную панель и только после замечает их раскрасневшиеся физиономии. — Всё нормально? Мы же едем? — Едем, — выдыхает Хонджун, растирая глаза. — Нужно забрать Чонхо из McDonald's, пока он не выдул у них весь кофе.