Inception

We capture this scene in our hearts

Even if we have to wake up someday

All the memories

Never gonna fade away

Here, we're living in this moment and time

Because I'm in front of you right now

Staying up in the darker night

Dreamy Day | Ateez

      — А вы знали, что из-за набега японских пиратов Намхэ в конце 14 века стал необитаемым? — с неподдельным восторгом в голосе произносит Уён, глядя в окно, где уже показался знаменитый подвесной мост — 600 метров ярко-красного каркаса, соединяющих остров с большой землёй. — А знаете, как называются японские пираты? — Да и да, — тянет Сонхва, перестраиваясь в нужный ряд, — этому, вообще-то, в школе учат на уроках истории. — Он задумчиво замолкает и тарабанит своими длинными пальцами по рулю. — Или это на уроках родного края было?.. — Скорее всего, второй вариант, — говорит Чонхо, — все мои скромные знания о Намхэ ограничиваются уроком географии. — Он опускает стекло до самого конца и полной грудью вдыхает морской воздух. — Так что там про японских пиратов? — Вокоу, — отзывается Хонджун и тоже выглядывает в открытое окно, чтобы лучше рассмотреть мост, который видел раньше только на фотографиях. — Мне брат рассказывал, в школе нас этому точно не учили. Помню, мы просили родителей свозить нас на Цусима — пиратский остров. Почему-то думали, что там всё ещё могли остаться старые корабли. — До него ведь всего 50 километров от Пусана, да? — спрашивает Уён, наморщив нос от усердия выкопать из своей головы ещё хоть что-то. — Туда паром ходит, если не ошибаюсь… Минги ему глухо поддакивает, не отвлекаясь от экрана телефона. Он снова ищет для них место переночевать, потому что, кажется, он единственный, кому этот скучный процесс если и не нравится, то хотя бы просто не раздражает. — Помнишь, мы ездили в Пусан, и нам не продали билеты на этот паром, потому что мы несовершеннолетние? Ты ещё спорил со мной, что это не имеет значения… — О, точно! — победно вскрикивает Уён и толкает совсем притихшего после ссоры Ёсана в плечо. — Ёсани, а ты был на Цусима? Ты, наверное, много куда ездил. — Не особо, — отвечает тот, сморщившись, и пихает Уёна кулаком в отместку. — Я был в Японии, но только в Токио и на горнолыжке в Хоккайдо. Мои родители были слишком заняты тем, чтобы вписывать меня во все существующие хагвоны с младенчества, им некогда было возить меня по миру. — Сонхва-хён, а что насчёт тебя? — не успокаивается Уён. Он высовывается между сидениями и выключает и так еле бормочущее радио. — От Чинджу до Цусимы часов пять ходу, не больше. — Моя семья никуда не выезжала из Чинджу дальше Намхэ, — качает тот головой. — Но я знаю кое-кого, кто ещё до своего шестнадцатилетия объездил половину мира. Не удивлюсь, если там он тоже успел побывать. — Это к нему ты нас везёшь? — спрашивает Хонджун. — Он твой друг? — Его родители богачи? — влезает Минги. — У него можно будет пожить? Жильё в Намхэ недорогое, но будет круто, если нам за него вообще не придётся платить… — Он был моим другом, — с нажимом произносит Сонхва, крепче хватаясь за руль. Искусственная кожа скрипит под его побелевшими от напряжения пальцами. — И его родители определённо точно не богачи. Они паломники. Не знаю, продолжают ли они путешествовать, но раньше проводили в Корее всего несколько месяцев в году — навещали пожилых родителей на одном из островов, а потом снова куда-то уезжали. Сана это просто убивало… — Сонхва покусывает нижнюю губу в нерешительности, а после съезжает с дороги и предусмотрительно включает аварийку. — Я знаю неплохое место на побережье одного из почти диких пляжей, там не бывает толп туристов даже в сезон отпусков, потому что до ближайшего бара или ресторана больше получаса пути. На территории стоят небольшие виллы — ничего особенного, но есть всё необходимое, включая мангал для мяса в свободном доступе и приличный туалет в доме. Если поделить стоимость на шестерых, получится совсем недорого — около тридцати тысяч вон за ночь с носа. Гораздо дешевле, чем жить в отеле рядом с распиаренным Санчжу. — Ложка дёгтя? — уточняет Минги, отложив телефон. — Отсутствие света? Ночью из-под пола вылезают приведения? В лесу водятся голодные волки? — В Корее нет волков: ни голодных, ни сытых, — фыркает Уён. — А приведений не существует в природе! — Чтобы узнать, остался ли свободный домик, нам придётся туда сначала доехать. К находящемуся на другом конце острова пляжу «Сольбаран» они доезжают глубокой ночью, потому что в пути делают долгую остановку. В ней нет большой необходимости, кроме той, что сожравший два бургера на обед Чонхо снова оказывается зверски голодным точно рядом с Немецкой деревней, где можно заказать самые правильные во всей Корее немецкие сосиски и нефильтрованное пиво, которое хозяин — толстый немец со смешными закрученными кверху усами — разливает прямо из бочек, аккуратными рядами сложенными вдоль стены за барной стойкой. Хонджун, обещавший сменить Сонхва за рулём сразу после, с тоской глядит на холодный бокал в руках Уёна и запивает сосиски (и правда неплохие) сладковатым чаем из жестяной банки. — Возьми с собой? Выпьешь вечером или завтра, — заметив его завистливый взгляд, предлагает Сонхва. Он тоже дисциплинированно не пьёт, но не выглядит таким уж расстроенным этим обстоятельством. — Обидно будет не попробовать. — У меня нет лишних денег, — с досадой признаётся Хонджун. Почти всю снятую ещё в Пхохане наличность он оставил на кассе в сэконд хэнде. — Ну, то есть, мне нужно сначала где-то зарядить телефон, чтобы снять кэш. Того, что есть, едва хватит на оплату дома. — О, я куплю для тебя пару банок, это не проблема, — Сонхва начинает хлопать себя по карманам и достаёт потрёпанный кожаный кошелёк, какие никто кроме стариков давно уже не использует. — Для этого и нужны хёны, да? Он покупает не пару банок, а целый ящик, потому что, как узнаёт гораздо позже Хонджун, чувство меры ему не знакомо, когда дело касается кого-то другого. До машины ящик несёт выдувший две пинты Чонхо, и хихикающий над его немного танцующей походкой Уён управляет им со спины, как кукловод, пока их разношерстная компания возвращается обратно к машине, оставленной метрах в трёхстах от основного въезда. — Ты слишком много пьёшь для спортсмена, — журит Чонхо Ёсан. В отличие от него он едва осилил половину стакана, который, как показалось Хонджуну, заказал исключительно из вежливости или от боязни показаться отщепенцем. — Это же вредно. — Жить вообще вредно, — кряхтит Чонхо, бережно сгружая пиво в багажник. — А местное пиво вкусное, все это знают. Остаток дороги пролегает через невысокие горы, и бьющееся о прибрежные скалы Восточное море совсем не слышно, но нос всё равно улавливает во влажном, тяжёлом воздухе все его оттенки: раскалённый камень, мокрый песок, выброшенные на берег водоросли… Хонджун старается фокусироваться на извилистом серпантине впереди, но в ушах всё равно шумит совсем другое море, находящееся ровно на другом конце страны. Море, сожравшее однажды больше, чем он готов был ему отдать. Они тормозят ещё дважды: у Острова Сокровищ с его знаменитой обсерваторией, чтобы застать последние всполохи заката (Уён делает миллион их совместных фотографий на его фоне и в очередной раз звонит Ынгён для скупого отчёта), и вынужденно заезжают на заброшенную много лет назад зону отдыха, потому что выпитое пиво срочно требует выхода. В сгущающихся сумерках все разбредаются по разным кустикам (единственный местный туалет давно не работает), и Уён — большой профессионал в этом деле — во весь голос инструктирует их смотреть себе под ноги из-за змей и не подтираться, чем попало. — Ты уверен, что мы приехали, куда надо? — спрашивает вполголоса Хонджун полтора часа спустя, боясь разбудить парней, уснувших сразу после того, как они отъехали от стоянки, и глушит мотор. — Здесь сплошные сосны, я не вижу съезда к пляжу. Он, по правде, нихрена не видит дальше полутора метров, освещённых включенными фарами. В округе не горят ни один фонарь или окно, и место, в целом, выглядит давно всеми покинутым. И только новенький знак «Курить запрещено» намекает на то, что здесь всё ещё есть жизнь. — Всё правильно, лес удерживает ветер, дующий с моря. Этим соснам лет двести, их высаживали, чтобы защитить рыбацкую деревню от штормов, — шепчет ему Сонхва и отстёгивает свой ремень. — Паркуйся под навесом, чтобы не обнаружить завтра пару вмятин на крыше. Если ночью поднимется ветер, машину засыплет ветками, и Бог ещё знает чем. Он оставляет его в машине, а сам растворяется в темноте среди поскрипывающих стволов деревьев. Хонджун невыносимо хочет спать, почти три часа за рулём выматывают его больше, чем если бы он прошёл пешком километров пятнадцать без отдыха. Он слушает, как кто-то, скорее всего Минги, странно храпит — через каждые два вдоха, и изо всех сил держится, чтобы не уснуть, уткнувшись тяжёлым лбом в руль. Часы на пыльной приборной панели показывают почти час ночи. К кому бы ни пошёл Сонхва торговаться, вряд ли он будет ему рад так поздно. — Мы приехали? — сонно бубнит Уён, едва-едва разодрав глаза. — Где Сонхва-хён? — Пошёл договариваться об аренде. Уён достаёт телефон, и яркий свет от экрана высвечивает его помятое лицо. На щеке виднеется узорчатый след от намотанных на запястье фенечек, до которого до дрожи в кончиках пальцев хочется дотронуться. — Так поздно, — сипит он сухим горлом и глухо кашляет. — Никто нам ничего не сдаст в час ночи, придётся опять ночевать в машине. Хонджун угукает, соглашаясь, и принимается стаскивать ещё не разношенные и из-за этого мучительно тесные кеды. Плотно сжатые много часов пальцы ног ноют, и, оставшись в одних носках, Хонджун с облегчением шевелит ими, чувствуя, как по онемевшим ступням расходится кровь. — О, гляди, хён бежит, — зовёт его вдруг Уён. — И он не выглядит так, будто у него для нас плохие новости. — Будите всех, — тихо говорит Сонхва первым делом, — а я отнесу часть вещей и вернусь за вами. — Парни, — шепчет Хонджун внутрь салона и аккуратно треплет Чонхо за плечо, — мы приехали! Они просыпаются неохотно, ворча и чертыхаясь, скрипя каждым суставом разгибают затёкшие руки и ноги. Завёрнутый по самую макушку в толстовку Ёсан цепляется за сон до последнего и, не открывая глаз, умудряется влепить полезшему его тормошить Уёну не слабую оплеуху. — Эй, — вопит тот, прижимая ладонь к скуле, — ты чего дерёшься! Вставай! Или мы закроем тебя в машине до утра, будешь ссать в окошко. Минги громоподобно смеётся и, не долго думая, — шутки ради — распахивает дверь со стороны Ёсана, и тот, потеряв опору, тут же вываливается ему под ноги, как мешок с картошкой. Он лежит на спине, ошеломлённо пялясь в звёздное небо, а его светлые волосы рассыпаются вокруг его головы божественным ореолом. Уён взвизгивает «Ёсани!» и вслед за ним высовывается из машины. — Чувак, ты охренел?! — орёт он на Минги и кидает в него скомканной бумагой, оставшейся после гамбургера, а потом, вытянув перед лицом Ёсана руку, спрашивает: — Сколько пальцев видишь? — Ничего я не вижу, — морщится тот, потирая ушибленный затылок, — только твою уродливую физиономию. — Ёсан, извини, — лепечет Минги, пока хмурый Чонхо, подхватив Ёсана за под мышки, поднимает того на ноги, — Я не подумал, что ты настолько… спал. Сильно ударился? «Ты вообще никогда не думаешь» цедит Ёсан сквозь зубы так, чтобы это услышал только Минги, и машет показавшемуся среди сосен Сонхва. Тот идёт быстро, почти бежит, а на его лице — тень тревоги. — Вы вопите на весь пляж! Что у вас случилось? — Пара шишек и одно уязвлённое самолюбие, — успокаивает его Хонджун, вытаскивая свой и Уёнов рюкзаки из багажника. — Показывай, куда идти. Сонхва ведёт его и увязавшегося в последний момент за ними Чонхо по тёплому деревянному настилу через сосновый лес. Света нигде так и нет, но Хонджуну всё равно удаётся разглядеть в темноте стоящие тут и там купола палаток. Их немного — штук пять, но один их вид успокаивает его: раз здесь есть люди, значит, тут и правда можно жить. — Со дня на день начнётся сезон дождей, скорее всего уже завтра утром они все уедут, — шепчет Сонхва, минуя одну из палаток, — и мы останемся почти одни, не считая владельцев. Я арендовал домик на три дня, но уверен, мы легко сможем продлить настолько, насколько понадобится. — Тут так тихо, — тоже шепотом говорит Чонхо, вертя головой, — я слышу каждую ветку. Сонхва смеётся. — Это ненадолго. Вы очень громкие, особенно Уён. — О, поверь мне: гораздо хуже, когда он замолкает, — тянет Хонджун, поправляя рюкзаки на плече, — кажется, что тебе сердце на живую режут. — Почему-то я так и думал, — Сонхва опять тихо смеётся. — Можно задать тебе вопрос? Хонджун напрягается. Он не хочет вопросов — особенно про Уёна, но отказать Сонхва кажется плохой идеей. Не после того, как он вёз их столько часов и договорился о ночлеге. Не после того, как он повёл себя с ним в бане как та самая, упомянутая Ёсаном эгоистичная задница. — Валяй, — отвечает он, делая вид, что ему всё равно. — Хонджун-сси, а почему ты босиком? *** Несмотря на поздний отбой и сильную усталость, Хонджун всё равно просыпается довольно рано: когда он с трудом открывает глаза, висящие на стене круглые часы с длинными тихими стрелками показывают только половину восьмого. Солнце уже поднялось, но из-за набежавших ночью тяжёлых туч за окнами всё тонет в серости, а по стеклу тарабанят первые редкие капли, которые совсем скоро наверняка превратятся в шикарный ливень. Не вставая с узкого дивана, который ночью он «выиграл» в камень-ножницы-бумага у Минги, Хонджун знакомится с приютившим их домом. Тонкие, окрашенные бежевой краской стены, чередующиеся с большими окнами, из-за чего даже в пасмурную погоду внутри очень светло. Скромно обставленная гостиная, плавно переходящая в небольшую кухонную зону с выходом на террасу. Узкая неприметная дверь, за которой прячется единственный в доме туалет (скорее всего, он появился там спустя много лет после того, как дом был построен). Деревянная лестница на второй этаж с огромной спальней, имеющей доступ на огромный балкон. Как и говорил Сонхва — ничего особенного, но вполне прилично за те деньги, которые они заплатили. В доме тихо, и всё, что Хонджун слышит, — грохот взволнованного моря о берег и редкие вскрики чаек. Любого другого эти звуки убаюкали бы, но не его. Он ворочается, пряча голову под большую пуховую подушку, чтобы заглушить внешний шум, но больше всего хочет заглушить шум мыслей внутри. Ему не дают покоя слова Сонхва о приказе, который он им всем отдал там, в его (их) снах. Он просил их отступать, но сам продолжал бежать вперёд, навстречу смерти или чему-то ей равносильному, просил сохранить часы — мост между временем и пространством, но до ужаса боялся, что они ими воспользуются. Он отчётливо помнит, что до последнего доверял им, их благоразумию и чувству меры (ему никогда — ни в одной из реальностей — недоступные), но никак не может понять, что же он там натворил, раз стыд и вина, которые он испытывает на них глядя сейчас, настолько сильные, поглощающие его без остатка и заставляющие отрицать единственную правду: он верит. Не хочет, но всё же верит, возвращается мыслями снова и снова туда, за границу реальности, где у каждого из них была своя роль, своё особенное место в мире, в котором, в отличие от мира этого, в них кто-то нуждался. Они были кем-то важными, и все в сером городе знали их имена, а он был их слишком самоуверенным Капитаном, принявшим много неправильных решений и одно — самое верное. Хонджун надеется заснуть, может даже провалиться глубже, чтобы нащупать что-то новое во снах теперь, когда он лицом к лицу столкнулся с Сонхва, но дом просыпается вместе с начавшимся ливнем: скрипит досками пола второго этажа и вздыхает сонно разными голосами. По лестнице бухают голые пятки и прячущийся под подушкой Хонджун старается угадать их владельца до того, как тот начинает хлопать дверцами пустых кухонных шкафчиков и возмущаться, что в них нет даже соли. — Я тут вообще-то пытаюсь поспать, — хриплым со сна голосом говорит Хонджун, приподняв с лица подушку. Минги выругивается и хватается за сердце. — Хён! Я нахрен забыл, что ты здесь! Хонджун смеётся и садится на диване, разминает затёкшую шею, трёт сухие глаза. — Что ты ищешь? — Что-нибудь на завтрак, — Минги находит замаскированный под шкаф холодильник и сует свой длинный нос ещё и туда. — Мы все голодные. Как волки, которые не водятся в Корее. — Он задумчиво мычит. — Здесь только просроченный на два месяца майонез. — А ты рассчитывал на «ол инклюзив»? — весело кричит Уён, перегнувшись через перила. Его длинные, вьющиеся из-за влажности волосы распущены, и он придерживает их у лба, чтобы не заслоняли обзор. — За завтраком придётся ехать в ближайший посёлок. Единственное на этом побережье кафе закрыто до середины июля. — Да я умру, пока мы доедем! — Я привёз с собой рамён, — спокойно говорит Сонхва, обходя Уёна и спускаясь на кухню. В его руках его огромная спортивная сумка, из которой чуть позже он вытаскивает двенадцать упаковок самого простого рамёна и комплект металлических приборов. — Яйца можно попросить у хозяйки, она держит кур. Да и кимчи, думаю, у неё тоже найдётся. Он готовит завтрак сам, перемыв сначала всю имеющуюся посуду с мылом. В его действиях нет хаоса, Сонхва двигается, как робот по давно загруженной в него программе: открывает упаковку только с нужной стороны, ломает лапшу ровно пополам, наливает воду сначала в стакан — точно 250 миллилитров, а потом аккуратно наполняет кастрюльки, мягко, но всё же настойчиво отвергает помощь Уёна, готового заняться глазуньей. В глазах Сонхва Хонджун замечает что-то вроде паники из-за перспективы потерять контроль над происходящим, но тот быстро берёт себя в руки, мирно предлагая Уёну вечером приготовить им ужин. Они едят, где придётся, потому что на обустроенной для обедов террасе сыро из-за дождя. И даже Ёсан, поднятый с кровати в самый последний момент, не озвучивает своё недовольство, легко читаемое на его опухшем лице. Он всасывает лапшу со звуком пылесоса за секунды и, бросив тарелку в раковину, уходит умываться. Его так долго нет, что все, слишком увлечённые обсуждением «подмоченных» планов на день, успевают про него забыть, и когда он неожиданно распахивает дверь туалета, свой небольшой сердечный приступ получает каждый. — Здесь нет горячей воды и душа, — растерянно объявляет Ёсан, прижимая к себе бритву. Его щёки и подбородок щедро покрыты пеной для бритья, что делает его похожим на очень молодую версию Санта Клауса. — Я всё проверил. Сонхва, глядя на него, прыскает. Он качает головой и принимается собирать грязные тарелки. — Здесь есть душ. Летний. — Что значит — летний? Хонджун морщит нос. Эти новости ему тоже не по вкусу. — Это значит, что им можно пользоваться только в тёплое время года, потому что он на улице, — поясняет он со вздохом. — И вода течёт из бочки, которую нужно постоянно наполнять, и потом ждать, пока она нагреется на солнце. Блин, вот же отстой… — Это какое-то средневековье, — шипит Ёсан, вытаращив на него глаза. — На шестерых воды точно не хватит. Кому-то придётся мыться холодной. — Для особо нежных можно погреть воду в кастрюле, — говорит Уён, пожав плечами. Он не выглядит расстроенным или как-то по-особенному впечатлённым этим не самым приятным обстоятельством. — Это вообще не проблема. Наши бабушки всю жизнь так жили. — Не уверен, что мои бабушки в курсе, как выглядит кастрюля. После быстрого умывания Ёсан уходит наверх, грозно топая по лестнице, и там, судя по вою пружин кровати, залезает обратно в постель, чтобы законсервироваться в ней до момента, когда эмоции утихнут. Хонджун думает «Сколько драмы из ничего», хотя и понимает: не так давно он и сам устроил бы из-за этого скандал. Но под валом вопросов без ответов некоторые трудности с водоснабжением не кажутся ему больше такой уж проблемой. — Извините, — виновато произносит Сонхва, разглядывая свои руки. — Мне стоило сказать про душ. Я просто не подумал, что это может вызвать сложности. Вы ведь говорили, что до этого ночевали под открытым небом и в машине в кемпинге, и решил… — Порядок, — обрывает его оправдания Хонджун. Не для того, чтобы его утешить, а потому, что действительно так считает: всё в порядке. — Это хорошее место, а Ёсан всего лишь немного устал. Думаю, это как-то связано с тем, что он больше не принимает свои лекарства. — Он ненавязчиво оттирает плечом Сонхва от заполненной грязной посудой раковины. — Я помою. А вы пока решите, что нам нужно купить. Как это обычно бывает в сезон дождей, ливень заканчивается в тот момент, когда от него этого меньше всего ждешь. Ближе к полудню кажущиеся железобетонными тучи истончаются и вдруг уползают куда-то на Север, чтобы портить всем настроение там. Быстро разогревшийся воздух наполняется влагой, становится липким и каким-то тягучим, с трудом проникающим в лёгкие, но легко застревающим в плотной ткани не первой свежести джинс и футболки. Хонджун испытывает что-то вроде омерзения ко всему себе целиком. Поиск ближайшей прачечной не дает обнадёживающих результатов — до неё больше трёх часов пути, и вытянувшийся в полный рост на диване Хонджун издаёт полный разочарования вздох. — В Намхэ много чего нет, — говорит ему Сонхва, когда он на всякий случай уточняет у него про прачечную, — например, Olive Young и McDonald's. И доставки до дома из большинства ресторанов и магазинов. Этим попросту некому заниматься. Большая часть жителей по-прежнему предпочитает ходить в море или работать на рисовых полях. — Как сказал бы Ёсан — средневековье, — фыркает Хонджун и откладывает одолженный у Уёна телефон на пол. — Придётся стирать джинсы руками… — Последний раз, когда мы тут были с Саном, со стиркой нам помогала хозяйка… Хонджун глядит на него со скепсисом и фыркает ещё раз. — Вряд ли она согласится стирать портки шестерых взрослых парней. С заднего двора, заканчивающегося спуском к морю, доносятся вопли. Это Минги, Уён и Чонхо исследуют доставшийся им кусок золотистого пляжа, который, как оказывается, они делят с крабами и мелкими рачками, показавшимися после обильного дождя. Море всё ещё мутное, но тёплое, как парное молоко, и вокруг — ни души. Как и предположил Сонхва, последние гости уезжают сразу после завтрака: все они слышат рёв моторов спешно отъезжающих от лагеря машин, а потом — уютную тишину. Впрочем, не долгую. — Как так получилось? — спрашивает Сонхва, закончив аккуратно переписывать список продуктов с разных измятых листков в свой блокнот. Его любовь к старым, доцифровым вещам, удивляет, но не настолько, чтобы задавать ему об этом вопросы. — Как вы забрались настолько далеко вместе? Вы ведь едва ладите. Хонджун смеётся в дощатый потолок. — А вот Чонхо, впервые нас встретив, решил, что мы очень даже похожи на старых друзей. — И близко — нет, — Сонхва тоже смеётся, прикрыв рот кулаком. — Вы как части разных комплектов Лего, случайно попавшие в одну коробку. Слишком непохожие, чтобы сложиться в одну фигурку. — Возможно, так кажется, потому что в этой коробке всё ещё недостаёт деталей? Сонхва долго хранит молчание, будто и правда обдумывает эту мысль, а потом делает неожиданный вывод: — Ты всё же странный. — Все мы. Думаю, это и есть тот клей, который держал нас вместе последние пару недель. Мы просто все немного ненормальные. Хонджун от души потягивается и садится. Он ловит в стекле двери отражение и не узнаёт в нём себя: кто-то другой глядит на него с той стороны. Кто-то сильно обгоревший несколько раз подряд и чересчур похудевший, с вылинявшими до самого пережжённого блонда волосами. Хонджун пропускает жёсткие пряди сквозь пальцы, оттягивает, чтобы посмотреть на прилично отросшие тёмные корни, и морщит нос. И в кого он только превратился?.. — Можешь поискать в магазине краску для волос? Любой бренд подойдёт, лишь бы тёмная. — Просит он Сонхва, за секунду приняв решение. — На это уже смотреть больно. Тот просто кивает и вписывает в список ещё один пункт. Они уезжают в обед, пообещав привезти оставшемуся в доме Хонджуну что-нибудь вкусное. В одиночестве он обходит каждую комнату, впитывает местные запахи и раздающиеся из-за его шагов и дыхания звуки, старается настроить контакт с местом, которое станет для него убежищем на ближайшую неделю, а может и дольше. Он уже уверен, что пробудет здесь на самом деле долго: увидит много фантастических закатов и не менее фантастических ссор, возможно, заново научится слышать море без криков отчаяния и боли, вшитых в этот музыкальный трек много лет назад; услышит много историй и может даже осмелится рассказать свою. Вряд ли всем, но кому-то одному, с кем ему захочется побыть откровенным после пары бутылок пива или чего-то другого, что приоткроет внутри него одну из многих запертых на три полных поворота ключа дверей. Хонджун чувствует, как что-то внутри него меняется, как понемногу развязывается в груди туго затянутый узел, позволяет ему дышать глубже, а мыслить — шире, и это пугает его сильнее, чем он ожидал. Он всё больше понимает, что теряет контроль над своей жизнью — старой. Такой, к которой привык. Которую выстраивал с таким трудом с шестнадцати, а теперь своими же руками разбирает кирпичик за кирпичиком. И те вспышки тупой ярости, которые с ним всё ещё неожиданно случаются, — мучительная агония. Предсмертные конвульсии его прежнего, уходящего глубже в прошлое с каждым его шагом вперёд в неизвестность. *** — Даже не думай делать это здесь! — слышит Хонджун за секунду до того, как едко пахнущая краской кисть касается его волос. — Всё будет в краске, я никогда её не ототру! Сонхва, ещё мгновение назад что-то режущий на разделочной доске, влетает в туалет и вцепляется мёртвой хваткой в Хонджуново запястье. Его лицо красное от возмущения, а руки сильно пахнут чесноком и какими-то специями, которые он добавлял в мясо. — Но больше нигде нет зеркала, — растерявшись, оправдывается Хонджун. — Я не смогу покрасить сам себя вслепую! — Так попроси кого-нибудь! — Сонхва выталкивает его сперва на кухню, а потом задаёт направление в сторону выхода на задний двор. — И делайте это на улице! И поставьте сразу греться воду! Я не собираюсь мыться в тазу лишь из-за того, что ты решил устроить здесь парикмахерский салон. Хонджун орёт «Хорошо, мам!» и, подхватив один из пластиковых стульев, спускается с террасы, на которой кто-то, должно быть крутящийся неподалёку Уён, уже установил гриль для жарки мяса. Успевший высохнуть песок моментально налипает на босые ступни, и Хонджун жалеет, что не обулся. — Эй, Ёсан, — зовёт он его, когда замечает, что тот вообще ничем не занят: бродит вдоль берега и изредка ловит ладонями набегающие на пологий берег волны. — Сможешь меня покрасить? Ёсан так энергично начинает мотать головой, что Хонджун боится, она вот-вот отвалится. — Я не могу, — кричит он ему через весь пляж. — У меня руки весь день трясутся. В доказательство он поднимает их выше, но против солнца ни черта не разглядеть — только тёмный силуэт на фоне яркой лазури. — Я могу, — раздаётся голос Уёна за спиной, — если ты не против, хён. — Не против, — выдыхает Хонджун чуть нервно, когда оборачивается. — Но ты ведь должен был готовить нам ужин. Уён бросает быстрый взгляд на открытые окны кухни и, понизив голос, частит: — Тебе не кажется, что Сонхва с причудами? Ты в курсе, что он перемыл после тебя всю посуду? — И перестелил покрывала на кроватях после Ёсана. — Именно! — хрипит Уён с наигранным ужасом. — А вдруг он и ужин после меня решит переделать? Моё эго этого просто не вынесет! Я ведь дипломированный повар! Они вместе смеются, и Хонджун отдаёт Уёну миску с краской. — Только не испачкай мне уши, дипломированный повар, не то проколы воспалятся. Уён справляется на удивление быстро и, вопреки опасениям, делает это почти молча, не считая одного сконфуженного «Ой», когда краска капнула Хонджуну за ворот футболки. Его руки нежные, а движения точные, словно он красил кому-то волосы уже раз сто до этого. В конце он мягко (и очень приятно) прочёсывает пряди пальцами и, шкодно хихикая, сооружает из сильно отросших волос что-то вроде рожек, которые приводят его в полнейший восторг. — Краска осталась, ты слишком много развёл, — в доказательство Уён показывает миску Хонджуну, а потом вдруг орёт, — Манги! Хочешь, я тебя перекрашу? Твой блонд — отстой! Тот треплет себя по макушке и пожимает покрасневшими плечами. — Мне бы лучше постричься, — говорит он, подойдя ближе, — чёлка уже мешает. — Последний раз, когда я тебя стриг, ты устроил скандал, — напоминает ему Уён, изогнув бровь, — знаешь, хён, как он меня обозвал? Криворуким недомерком! — Это ещё было мягко сказано, — фырчит Минги и брезгливо принюхивается к миске, — чтобы всё исправить, мне пришлось побриться почти налысо. — Зато тебя принимали за буддийского монаха! Так покрасить? Хонджун уступает стул, и Минги, полный сомнений, всё же аккуратно садится. Он высокий и даже сидя его голова маячит почти перед самым Уёновым озадаченным лицом. — Только нормально, ладно? — слышит Хонджун бубнёж Минги, когда уже на полпути к дому. — Не хочу опять всё сбривать… На кухне жарко из-за того, что Сонхва готовит на всех конфорках плиты одновременно: на сковороде под закрытой крышкой ворчат овощи, к которым Хонджун не собирается притрагиваться, в большой кастрюле варится рис, потому что местная рисоварка оказалась совсем крошкой, в кастрюльке поменьше — в красном соусе тонет тушёная курица. Желудок предательски сжимается и урчит, потому что привезенные ему откуда-то из города рыбные пирожки давно себя исчерпали. — Любишь готовить, хён? — спрашивает Хонджун, набирая из-под крана чайник. — Всё пахнет очень вкусно. — Люблю есть, — смутившись вопроса отвечает Сонхва, — готовить — терпеть не могу. Столько от этого грязи… — Тебе не обязательно это делать. Уён, судя по всему, с удовольствием будет нам готовить, а мыть посуду можно и по-очереди. Сонхва кусает нижнюю губу и, чтобы просто потянуть время, принимается перемешивать пахнущие чесноком и кунжутным маслом овощи. — Мне нужно быть уверенным, что всё сделано правильно, — говорит он наконец, опустив крышку обратно и погасив под сковородой огонь, — иначе неспокойно. Это сложно объяснить… Немного похоже на застрявшую плёнку в кассете, из-за чего один и тот же кусок песни проигрывается снова и снова, пока ты не перемотаешь её вручную. — Он умолкает на долгую минуту, в течение которой не смеет поднять на Хонджуна взгляд. — Извини. Тебе это ни к чему. Хонджун тоже не знает, как реагировать на неожиданное откровение. По привычке он тянется к волосам — растрепать, убрать прядь за ухо, но только утопает пальцами в краске, и это делает момент ещё более неловким. Сонхва как-то неуверенно смеётся, потому что, наверное, боится обидеть, и передаёт ему рулон бумажных полотенец. — Не извиняйся, — всё-таки решает сказать Хонджун, обтерев руки. — В этом нет чего-то, что стоит скрывать. У всех нас есть свои демоны. — Было бы неплохо сослать своего обратно в преисподнюю. Или откуда он там выполз… Сонхва хочет сказать что-то ещё, Хонджун видит, как зарождается в глубине его глаз какая-то новая сложная мысль, но её в зачатке убивает злой вопль Минги с улицы. — Да ты, блядь, надо мной издеваешься?! — Манги, ну я же не специально! — сквозь истеричный смех оправдывается Уён. — Давай спросим хёна! Может он не всю краску развёл! Они влетают в кухню один за другим и наперебой начинают что-то орать, что абсолютно не имеет смысла, потому что при одном взгляде на Минги суть проблемы и так становится понятна. Сонхва, ещё минуту назад готовый рассыпаться на молекулы от стеснительности, начинает хохотать до слёз. — Это нихрена не смешно, хён! — Очень креативно, — дает свою оценку Чонхо, высунувшись со второго этажа из-за шума. — Ты как та злодейка, которая хотела шубу из далматинцев. — Краски больше нет, — сдерживая смех изо всех сил, озвучивает страшную правду Хонджун. Он приподнимается на носках и оглядывает окрашенную ровно по пробору голову Минги. Граница почти идеальная, вряд ли Уён сделал это случайно. — Придётся тебе походить Круэллой как минимум до завтрашнего обеда. — Но это же пиздец! — ревёт Минги, его злые глаза находят пятящегося к двери Уёна. — Беги, чувак, — говорит он с угрозой в голосе и отодвигает Сонхва со своего пути. — Беги быстро. И Уён, взвизгнув, бежит.