Inception

Его поднимает будильник. Это чудо инженерной мысли начинает требовательно трезвонить в назначенные ему кем-то половину шестого утра и не успокаивается до тех пор, пока Хонджун, страдающий от жуткого похмелья, не отскребает себя кое-как от дивана и не сбивает его прицельным пинком с журнального столика. Даже выключенным, будильник продолжает назойливо звенеть внутри его тяжёлой после попойки головы, и Хонджун, то зевая, то стеная от невыносимой слабости во всём теле, выползает на террасу, чтобы немного проветриться и заодно покурить. Зажатая в пальцах сигарета дрожит, а огонёк зажигалки два или три раза гаснет от его дыхания, хотя, чиркая колёсиком раз за разом, Хонджун боится, что из-за его густого перегара сам воздух вокруг него воспламенится, а не только сигарета. Он наконец жадно затягивается и долго выдыхает дым в утреннюю тишину, разбавленную лишь шепотом накатывающего на берег моря. Где-то позади, за домом и лесом, занимается рассвет; поднимающееся из-за горизонта солнце не видно отсюда, но всё вокруг понемногу окрашивается в оттенки розового золота и свежих персиков с рынка. Свет в Намхэ невероятно мягкий, Хонджун нигде такого не видел раньше, и, как завороженный, он наблюдает за постепенно тонущими в нём горами, скалами и тонкими соснами. Прошедший ночью дождь дарит утру свежесть и прохладу, которыми так приятно напиться перед тем, как новый день разгорится во всю силу, и Хонджун дышит полной грудью — будто про запас, забывая напрочь про зажженную сигарету. Она неожиданно быстро дотлевает до самого фильтра и затухает, укусив напоследок за пальцы. Вода в наполненной вечером бочке летнего душа ожидаемо не успела прогреться к утру, и Хонджун наспех моется холодной, а потом ещё долго стучит зубами, стоя в одном полотенце под молодым солнцем. Он слышит, как в доме понемногу начинают хлопать двери, скрипеть ступеньки лестницы и звенеть посуда, брошенная ночью грязной, потому что главный блюститель чистоты спать хотел больше, чем наводить порядок. — Я был уверен, что после вчерашнего ты не проснёшься сам, — говорит ему Сонхва, когда Хонджун возвращается с улицы. Сонхва тоже помятый и постоянно зевающий, но уже в розовых перчатках и с губкой в руках. — А ты даже успел в душ сходить. — Я был уверен, что после вчерашнего вообще больше не проснусь, — мямлит Хонджун, растирая опухшие веки. — Чем помочь? — Поднимай остальных. Если мы планируем успеть посмотреть рыбный аукцион, нам нужно выехать хотя бы до семи. На втором этаже — сонное царство. Сквозь не зашторенные с ночи окна льётся солнечный свет, но ни ему, ни зашедшему на третий круг будильнику на телефоне не удаётся никого добудиться: все сладко сопят, вцепившись в плоские подушки. Хонджун выключает пробирающее его до самого мозга костей щебетание и щекочет торчащую из-под простыни голую пятку Чонхо. Чонхо бормочет что-то невразумительное, а пятка тут же прячется. Хонджун смеётся и щекочет ещё раз, просунув руку под пережившую много стирок ткань. — Чонхо-я, — зовёт он его тихо, — просыпайся. Иначе останешься без похмельного супа. Прошлым вечером Чонхо пил как не в себя, и Хонджун не верит, что тот теперь не страдает от головной боли и тошноты так же, как он сам. — Капитан, — пусть и хрипло, но очень чётко произносит Чонхо и пытается вслепую пнуть его, — иди нахрен. — Эй! — возмущённо рявкает Хонджун больше из-за того, что тот всё-таки попадает ему ногой по самому дорогому, чем от ругани, и, поймав его за широкую щиколотку, без лишних размышлений стаскивает с кровати вниз на оставленный Сонхва матрас. — Подъём, салага! Рухнувший плашмя Чонхо вопит в полный голос, и это срабатывает гораздо лучше птичьего чириканья телефона. Спавший с ним на кровати Ёсан подпрыгивает всем телом, а Минги на кровати у другой стены глухо матерится и пытается завернуться в тонкое одеяло, но только опрокидывает Уёна с другого края. Тот падает на голый пол с тем звуком, с каким груда костей встречается с деревянными досками, и тоже разражается ругательствами. — Всем доброго утра, — мрачно говорит Хонджун, всё ещё немного морщась от боли. — Выезжаем в семь. Они выезжают в десять минут восьмого. Сонхва уступает Ёсану место за рулём, потому что, по его словам, в такую рань ни один полицейский здесь всё равно не выйдет на дороги проверять документы. Но сам Хонджун уверен, что у Сонхва просто-напросто тоже что-то вроде похмелья или слабость из-за недосыпа: даже после холодного душа и чашки горького кофе выглядит он сильно неважно. До проходящей в Миджо рыбной ярмарки ехать с их пляжа около полутора часов в быстром темпе, но они плетутся все два с половиной из-за незапланированных вынужденных остановок: где-то километров через десять бледный как лист бумаги Минги непривычно тихим голосом просит Ёсана притормозить где-нибудь на обочине, а потом долго блюёт на скалы, с трудом перегнувшись через горячий отбойник. Сонхва разводит ему в бутылке воды какой-то летучий порошок и терпеливо ждёт рядом, пока его закончит полоскать. Выбравшись из машины на воздух, Хонджун слышит, как Минги между подходами стонет «Больше никогда не буду пить», и вполне разделяет эту мудрую мысль. Прошлым вечером они все, кроме Ёсана, который сознательно ограничился одной кружкой пива, пьют с чересчур уж выпендривающимся Чонхо на спор. Тот, как оказывается уже после первых трёх или четырёх бутылок пенного, хорохорится не без причины: алкоголь его не то чтобы не берёт, но не так быстро и сильно, как остальных. Повышенный градус просто делает его смешным и ужасно общительным; за щедро накрытым на террасе столом они трещат с Уёном и Минги без умолку обо всём на свете, и волею судьбы зажатый между ними Ёсан одуревше хлопает глазами до тех пор, пока Сонхва не вытаскивает его оттуда под предлогом принести с кухни ещё кимчи. Их малыш-Чонхо умудрился не только перепить всех ночью, но и проснуться на утро вполне жизнеспособной версией себя, чему мучающийся от головной боли Хонджун страшно завидует. — Как это вообще возможно? — хрипит Уён, опершись лбом о плечо Хонджуна, и тычет пальцем в сторону Чонхо, бодро болтающего с Ёсаном в машине. — У меня такое похмелье, что я едва на ногах могу стоять, а ему хоть бы хны. — Ты хотя бы помнишь, чем закончился вечер, — невнятно произносит Хонджун, пытаясь подавить очередной зевок. Близость Уёна его нервирует, но не настолько, чтобы лишний раз пошевелиться. — У меня всё обрывается где-то после того, как ты мешаешь для Минги сомэк. — Он чувствует кожей, как Уён смеётся. — Или тот сомэк был для меня?.. — Ты отключился лицом в стол после второго бокала, — признаётся Уён, — хоть я и доливал тебе соджу гораздо меньше, чем Минги. Они слышат, как того снова выворачивает наизнанку, и синхронно кривят губы. — И кто только додумался предложить ехать на ярмарку сегодня?.. — бурчит Уён и чешет подбородок, на котором кое-где уже пробилась щетина. — Это же, блин, негуманно. — Вообще-то, это был ты! — напоминает ему Хонджун и щёлкает по носу. — Ты предложил ехать с утра в Миджо, чтобы попробовать только что выловленные анчоусы. — Они не просто только что выловленные, они выловлены при помощи чукпаннём. Так нигде больше не рыбачат, ясно? Это древняя технология, благодаря которой рыбу не ранят сети. — Мы могли бы поехать туда в любой другой день! — Не могли, — возражает ему проходящий мимо Сонхва. Он закидывает пустую бутылку в приоткрытое окно машины и вытирает руки влажными салфетками. — Мы едем не просто на ярмарку, мы едем на знаменитый фестиваль анчоусов, а он проходит всего раз в год. — Он открывает дверь и неуклюже влезает на пассажирское сиденье. — Скорее всего через пару-тройку километров Минги понадобится ещё раз выйти. Вряд ли сорбент, что я ему дал, продержится в нём дольше. Ёсан паркуется от нужного им места сильно дальше, чем хотелось бы: перед рыбным рынком парковка забита под завязку, и он долго кружит по району, ища тень, куда бы мог влезть их огромный минивэн. Продремавший остаток пути на Уёновом плече Хонджун выходит под пекло нехотя, едва передвигая конечности. Головная боль после таблетки обезболивающего притупилась, но тело всё равно ощущается чересчур тяжёлым и неповоротливым, будто и не его вовсе. Судя по почти старческому кряхтению Сонхва в районе передних кресел, тот чувствует себя если и не точно так же, то где-то близко. По дороге к рынку Хонджуну везёт заметить банкомат, где можно снять деньги без карты, и все нетерпеливо ждут, пока он откопает на дне грязного рюкзака свой телефон, а потом ещё дольше — пока старый iPhone соизволит выйти из искусственной комы. Миллион уведомлений из прошлой жизни обрушивается на Хонджуна, но он, упрямо поджав губы, смахивает их с поцарапанного экрана не читая. Лишь на секунду его сердце пропускает удар, когда перед глазами мелькают обрывки недавних сообщений от Кёнмуна: волнуюсь, напиши, домой? Особо не раздумывая, Хонджун делает быстрое селфи на фоне рекламной растяжки «Добро пожаловать на фестиваль анчоусов» и отправляет в чат. Связь из-за гор вокруг ловит плохо, и весточка «летит» в Сеул с задержками в пути, но в конце концов достигает адресата, но ещё долго остаётся непрочитанной. Пошарпанный банкомат скрипуче отсчитывает деньги, Хонджун вытаскивает тёплые купюры и сразу же отдаёт Сонхва долги: за пиво, за еду, за упаковку краски для волос и сигареты, за аренду дома, которую они наверняка продлят сегодня вечером ещё на пару дней вперёд, если хозяйка позволит им остаться. — Почему ты держишь его выключенным? — спрашивает Сонхва, когда замечает, как он снова отключает телефон. — Если ты планировал сбежать от властей, то это никогда бы не сработало. Везде же камеры. Хонджун фыркает над его нелепым предположением и бросает уснувший телефон обратно в рюкзак. — Я бегу от самого себя, а не от властей. Сонхва странно глядит на него: вроде с львиной долей нежности, но и с некоторым недоумением. — Я думаю, ты бежишь к себе настоящему навстречу, а не от. И именно поэтому тебе так тяжело. — Это слишком сложная мысль для половины десятого утра, — смеётся Хонджун, маскируя неловкость. — Давай отложим подобные разговоры хотя бы до времени, когда мы оба будем не с похмелья. Запах большого праздника шлейфом тянется через весь небольшой портовый городок. Окружённый живописными горами и щедрым морем, Миджо веками кормил близлежащие сёла и острова, и, судя по толпе людей, входящих в украшенные флажками и фонариками ворота самого популярного рыбного рынка в городе, остаётся центром притяжения как для местных, так и для туристов. Проходя сквозь слишком узкий для такого потока посетителей вход, Хонджун чувствует себя шерстяной ниткой, с трудом тянущейся сквозь игольное ушко. Его тормозят, толкают со всех сторон (случайно, без злого умысла), просят пропустить, и в один момент он вдруг понимает, что потерял из виду окрашенную наполовину макушку Минги, которую использовал в качестве маяка. Паника вдруг парализует его; влекомый толпой куда-то вперёд, Хонджун начинает озираться, искать своих, но вокруг только чужие лица и затылки, острые локти. Кровь стынет в жилах, ему почему-то кажется, что он снова посреди Жёлтого моря, окружённый идущим ко дну хламом и просящими о помощи, и никак не может найти брата. Каким-то чудом пробившийся ветер бросает ему прямо в лицо свежий запах моря и крики чаек, Хонджун давится новым вдохом и понимает, что тонет на суше. — Нашёл его! — слышит он как сквозь толщу воды голос Чонхо. — Капитан! Эй! Чонхо приходится распихать добрую половину посетителей, чтобы добраться до Хонджуна; он хватает его за предплечье и тянет за собой, прокладывая своим телом путь, как ледокол, пока не выдёргивает его на пустой пятачок небольшой мощеной площади, усыпанной конфетти и цветными фантиками конфет. Расширившимися от ужаса глазами Хонджун пялится на них и не может даже моргнуть. Грудь ломит так сильно, будто сердце вот-вот разорвётся внутри, перед этим выдавив наружу оба лёгких. — Хонджун-сси, — зовёт его Сонхва, а следом в поле зрения Хонджуна возникает его встревоженное лицо. — Ты в безопасности. — Он несмело берёт его ладони в свои и мягко растирает, надеясь заземлить. — Не мог бы ты постараться сделать вдох? Хонджун не понимает, что Сонхва ему говорит, не чувствует тепла его рук — видит только его чёрные глаза в обрамлении коротких ресниц. Он намертво застревает в одном из своих ночных кошмаров, но в этот раз точно знает, что не спит, и это его по-настоящему пугает. По телу проходит волна дрожи, Хонджуна бросает в жар, ноги становятся ватными, и он машинально вцепляется в руки Сонхва, чтобы не рухнуть. Дрогнувшим голосом Сонхва говорит ему «Дыши со мной» и начинает для него считать. Раз-два-вдох. Раз-два-выдох. Хонджун не слышит, скорее угадывает, о чём тот его просит, потому что его внутренности уже горят без кислорода, и на третий круг всё-таки делает вдох вместе с ним. Окружающая их реальность за секунду осыпается жёлтым песком прямо им под ноги, и Хонджун снова может слышать шум внешнего мира, снова может чувствовать влажность держащих его ладоней и бешеное биение пульса в кончиках пальцев. Дышать оказывается дико больно, и Хонджун понимает, почему младенцы кричат, вдохнув впервые. Он тяжело опускается на колени и долго кашляет, упершись трясущимися руками в неровные булыжники. Кто-то там наверху дежурно интересуется, всё ли с ним в порядке, и он вслепую показывает им большой палец, лишь бы они поскорее отстали. — Ты мог бы предупредить, что в людных местах у тебя случаются панические атаки, — отчитывает Сонхва его вполголоса, когда Хонджун уже в состоянии его выслушать. Они сидят в тени торгового лотка, уставленного стаканчиками со свежим соком из апельсинов и юдзу, и ждут, когда Чонхо найдёт остальных: их ещё на входе подхватило и уволокло куда-то совсем в другую часть шумной ярмарки. — Проблема не столько в толпе, я ведь часто бываю на Мёндоне, а там всегда тьма народа, — выдавливает из себя кое-как Хонджун. Он пытается вернуться в момент, пытается разобраться в произошедшем не только для Сонхва, но и для самого себя. — Я запаниковал, когда понял, что потерял вас из виду. — Произносит он медленно, обдумывая каждое слово. — Это стало триггером. Они молчат. Сонхва — в терпеливом ожидании продолжения, Хонджун — в смущении из-за озвученной правды. — Извини, не думал, что так получится, — говорит он, не зная, что ещё сказать. — И спасибо, что вытащил. — Это Чонхо заметил, что ты отстал. Он ведь шёл прямо за тобой, пока тебя не оттеснили назад. — Сонхва нервно царапает ногтем заусенец. — Я испугался, что тебя задавят. — Джуни-хён! — кричит Уён сильно издалека. Его ещё даже не видно толком на горизонте, но слышно — отлично. — Где вы? Хонджун поднимается на бордюр, машет руками, чтобы Уён и остальные смогли увидеть их поверх чужих голов, и после замечает метрах в ста ответную ветряную мельницу высоченного Минги: его закованный в ортез средний палец достаёт почти до самого солнца. — Представляете, Ёсан умудрился поругаться в очереди с какой-то тёткой, — без предисловий начинает делиться новостями Уён. В руках у него — нанизанный на шпажку рыбный омлет, и он воинственно размахивает им как рапирой, иллюстрируя, видимо, Ёсанову перепалку. — Она так покраснела от злости! Я думал, вот-вот хлопнется в обморок от перегрева! Топчущийся с ним рядом Ёсан кривится, когда шпажка оказывается в опасной близости от его лица; он отнимает её у Уёна, а потом невозмутимо надкусывает пахнущий какими-то специями омлет и так же спокойно предлагает его Минги, смеющемуся над готовым лопнуть от негодования Уёном. — Эй! Это для Капитана, вообще-то! Ты же сказал, что не будешь! Ни один из них не выглядит встревоженным, и Хонджун понимает, что Чонхо не рассказал им о его дурацком приступе. Как и остальные, он просто хохочет над беснующимся Уёном и отвешивает колючие шутки в адрес слишком уж оборзевшего Ёсана, но, когда они на секунду сцепляются взглядами, коротко ему кивает, что Хонджун переводит для себя как — я сохраню твой секрет. — Ну хватит ругаться, — призывает их к порядку Хонджун, когда замечает, что все на них поглядывают с неодобрением, — не то нас выгонят отсюда за нарушение порядка. Идемте, я умираю с голоду. Ярмарка огромная. Пробираясь в самую глубь, туда, где стоят лотки с готовым к немедленному употреблению утренним уловом, Хонджун безотчётно вцепляется в край белой футболки Сонхва, идущего впереди, и глазеет по сторонам. Заваленные черным, сильно пахнущим местным чесноком прилавки чередуются со столами, на которых ровными рядками выложены крошечные тыквы — из них здесь, в Намхэ, обычно готовят супы и сладкие блюда, — а прилавки сменяются распахнутыми настежь входами в павильоны, в которых можно купить рис и рисовую муку прямо мешками. Большая часть посетителей ярмарки — старики, пришедшие не столько развлечься, сколько за тем, чтобы купить всё необходимое со скидками, щедро раздаваемыми в честь праздника. То тут, то там Хонджун видит их седые головы, мелькающие в толпе, и слышит их недовольный из-за наплыва туристов бубнёж. — Ещё лет пятнадцать назад в Намхэ жило гораздо больше молодёжи, — отмечает Сонхва, когда они притормаживают рядом с небольшим кафе, в которое Уён решается отстоять очередь, чтобы купить кофе. — Сейчас здесь остались только старики да их внуки, которых родители насильно отправляют сюда на каникулы. Властям даже пришлось закрыть несколько школ, потому что в них больше некому учиться. Тут их снова начинают пихать со всех сторон, и Хонджун торопится прижаться к тёплой стене как можно ближе, чтобы пропустить парочку перегруженных ящиками с фруктами тележек. — Так и не скажешь, что остров вымирает. Здесь яблоку негде упасть. — Почти все местные стоят за прилавками, — Сонхва ойкает, когда колёсо последней в ряду тележки всё-таки проезжает ему по пальцам, — большинство тех, кого ты видишь по другую сторону, — гости из соседних уездов и провинций, как и мы с тобой. — Он ойкает ещё раз из-за чьего-то локтя, попавшего ему аккурат под рёбра, и качает головой. — Невоспитанные и очень наглые гости. Они проводят в очереди около получаса, за которые Чонхо успевает где-то неподалёку раздобыть пиво и пару кимпабов. От одного взгляда на пластиковый стакан пенного в его руках Минги зеленеет и с яростью человека, мучающегося ужасным похмельем, принимается выставлять Чонхо счета за вчерашние грехи, а все они звонко смеются. Кимпабы быстро расходятся по рукам, и к моменту, когда Уён возвращается, ему остаётся только пахнущая кимом и тунцом блестящая от масла фольга. — Даже рисинки не оставили! — с наигранной обидой восклицает он, раздавая всем кофе со льдом. — И это ваша мне благодарность?! — Я куплю тебе всё, что захочешь, — обещает Хонджун, отпив напиток прямо через край. Вкус — полное дерьмо, но он всё равно стонет: — Божественно… Известные на всю страну анчоусы, как и остальные морепродукты, продаются в самой старой части рынка, укрытой крышей с ярко-красной черепицей. Пока они идут туда, то и дело останавливаясь для того, чтобы поучаствовать во всех бесплатных дегустациях, Сонхва рассказывает всё, что может вспомнить о Миджо. Историк из него не очень хороший — Уён постоянно находит в его словах какие-то неточности, — но Хонджуну всё равно нравится его слушать. Он много говорит о своём детстве, большую часть которого провёл как раз в этих местах, и о своих стариках, и это вдруг успокаивает. Даёт ощущение реальности происходящего, потому что жизнь Сонхва кажется Хонджуну самой обычной и усредненной, без шокирующих поворотов. Одним словом — нормальной. — Мы сильно опоздали, — сетует Сонхва, когда их компания наконец добирается до нарядной вывески «Рыбный аукцион», растянутой на высоких бамбуковых столбах. — Основная масса рыбаков уже всё распродала. Тут обычно настоящее поле боя. — Он протягивает плетущемуся за ним Минги ладонь. — Не разбредайтесь, ладно? Держитесь вместе… Его лицо приобретает решительное выражение, и никто не рискует Сонхва перечить. Как дети в детском саду они цепляются друг за друга и ныряют в один из торговых рядов. Крепкий запах рыбы ошарашивает Хонджуна сразу же, как только за его спиной пропадает уличный просвет. Под крышей прохладнее, чем снаружи, и вокруг много витрин со льдом, на которых, как драгоценности на бархатных подушках, выставлены самые разные моллюски и крабы, морские угри, которые опытные рыбаки здесь ловят прямо руками, огромные окуни с колючими плавниками, всё ещё шевелящие своими щупальцами осьминоги, плоские рыбины, название которых Хонджун никогда не может вспомнить с первой попытки (но отлично помнит, как они воняли, когда их дома жарила его мать), и, конечно же, тонны анчоусов. — Охереть, ну и вонь, — хрипит Минги впереди и натягивает ворот футболки до самого носа, — меня сейчас стошнит. — Ты же работаешь в рыбном ресторане, — хихикает над ним Уён и тут же восторженно пищит, — смотрите какая огромная скумбрия! Давайте купим, а? Я приготовлю сашими! — Это слишком дорого, — одёргивает его Сонхва и подталкивает в спину. — И мы не довезём её по такой жаре свежей. Он выглядит так, будто ищет что-то конкретное, и из-за того, что никак не находит, становится всё более раздражительным и резким. Он протаскивает их по трём или четырём рядам, ни разу не взглянув на то, что лежит у улыбчивых зазывал на прилавках, и его широкий шаг становится всё быстрее, пока не превращается в бег. Сонхва сам начинает толкаться и пробираться куда-то дальше, позабыв про то, что просил всех держаться вместе. — Стой, хён! — окликает его Хонджун, когда тот снова сильно убегает вперёд. — Что ты ищешь? Сонхва неожиданно встаёт на месте как вкопанный, и в него тут же врезаются несколько зевак, его глаза широко распахиваются, а Хонджун слышит чужой крик — полный непонятного ему надрыва. — Сонхва-хён! Всё происходит очень быстро: что-то с грохотом падает, на ноги посетителям накатывает густо пахнущая волна анчоусов, и какой-то парень бросается вперёд прямо сквозь неё, пока не влетает точно в Сонхва и не сгребает его в такие крепкие объятия, что у того, должно быть, внутри треснули все кости. Где-то совсем рядом радостно вопит Уён, и Хонджун ловит его за руку прежде, чем он ворвётся в самую гущу и поскользнется на рыбе. — Это же он! — шепчет Уён горячо ему на ухо. — Он наш друг, помнишь? Он мог бы и не говорить ничего, потому что Хонджун и так помнит. Никогда и не забывал, по правде. Воспоминания заполняют его доверху за какие-то доли секунды, и перед глазами из-за этого темнеет. Уён крепче сжимает его руку и снова что-то шепчет, и он тянется за этим теплом обратно, в мир, где всё вокруг воняет рыбой, а парень, повисший на Сонхва, кажется, плачет ему в плечо. — Это Сани, — мягко говорит Сонхва, осторожно гладя того по коротко стриженному затылку. — Сани, а это друзья, которые нам снились. *** Чхве Сан пялится на них как на явление Господне. Его похожие на ивовый листок раскосые глаза долго разглядывают их всех по очереди, а потом возвращаются к Сонхва. — Я точно не сплю? — неожиданно хриплым и низким голосом спрашивает он в большей степени у Сонхва, чем у остальных, потому что, должно быть, всё ещё не верит в их существование. — Как это вообще возможно?.. Уён тянется к Сану через весь стол и щипает за крепкое плечо так сильно, что тот взвизгивает. Кто-то из его знакомых за соседним столом спрашивает, всё ли в порядке, и тот, потирая наливающееся краснотой место, просто им кивает. — Ты точно не спишь, — уверенно заявляет Уён, самодовольно лыбясь. — Мы всамделишные. И мы тебя искали всю жизнь. — Он указывает на него и Сонхва. — Вас обоих. Сидящий прямо напротив Хонджуна Минги закатывает глаза. Ему уже гораздо лучше, чем утром, но он всё ещё сварливее обычного. — Не слушай его, он больной на голову. Мы все встретились совсем недавно, буквально пару недель назад. Ну кроме нас с Уёном: мы-то знакомы с детства. — Мы тоже знакомы с детства, — говорит Сан, опустив взгляд в стол. Его все в мелких царапинах и порезах руки мнут салфетку. — С Сонхва-хёном. Он был моим единственным настоящим другом. Пока я всё не испортил… Он умолкает, потому что им наконец приносят их богатый заказ: несколько порций фирменного салата из сырых анчоусов и тофу, дрожащие щупальцами ещё живые осьминоги, огромная порция сашими (не из скумбрии, а из обычного палтуса), только снятый со сковороды паджон с креветками и две керамических бутылки макколи, которые в этом кафе всегда подают в дождливые дни клиентам в качестве комплимента. По цветастому навесу как раз начинает тарабанить, а воздух наполняется ни с чем не сравнимым запахом, какой появляется только в сильную грозу. Чонхо с охотой разливает всем рисовое вино по стаканам, и первое, что делает Сонхва, — отбирает у Минги его порцию, чем вызывает у всех, кроме Сана, смех. — Ещё несколько часов назад его рвало на обочину, — поясняет ему Ёсан, осторожно подцепив кусочек палтуса палочками, — и он клялся, что больше никогда не будет пить. — Он макает упругую рыбу в мисочку с красным соусом, отправляет в рот и сразу довольно жмурится. — У нас вчера была вечеринка, и все они надрались как свиньи, а теперь мучаются с похмелья. — Тогда нужно было заказывать суп на крепком бульоне, а не сашими, — со всей серьёзностью говорит Сан. — Это лучшее средство. — Но тогда бы в нас больше ничего не влезло, а мы специально ехали сюда, чтобы всё вот это попробовать. — Уён встаёт со скрипучего пластикового стула и быстро набирает на свою тарелку всё подряд. — Это наш первый раз в Намхэ. Кто знает, когда ещё получится сюда приехать?.. Они едят, шумно делясь впечатлениями о вкусе, чем вызывают восторг у шефа — мужчины с блестящей лысиной и густой бородкой. Он даже выходит к ним из кафе под навес, потому что их слишком громкие голоса долетают до самой кухни, и предлагает им ещё макколи и закусок только из-под ножа. Сан оказывается стеснительным и неразговорчивым; он почти не ест и совсем не пьёт, оправдавшись как-то совсем нелепо. Весь обед он сидит как на иголках и всё больше смотрит на Сонхва, чем на кого-то ещё. Смотрит удивлённо, как на привидение или редкое, давно вымершее животное. — Ты изменился, хён, — говорит он ему, запнувшись. — Странно видеть тебя в подобном месте. За грязным столиком на улице. Со стаканом вина. — Просто повзрослел, — улыбается Сонхва и допивает вино одним глотком. — И теперь по закону мне можно пить. Сан прыскает и отводит взгляд, и Хонджун догадывается, что за этим коротким диалогом стоит целая история. — Так это правда? — спрашивает Ёсан, сложив свои палочки поверх бумажной салфетки. — Правда, что ты тоже видишь во сне всю эту чушь? Сан сразу как-то съёживается, тихая улыбка стекает с его лица, и все тоже затихают. Ждут его ответ не дыша. — Мои сны похожи на те, что снились Сонхва-хёну. Не знаю, снятся ли они ему до сих пор… — Всё ещё, — подтверждает Сонхва. — И они стали ярче и подробнее. — Больше похожими на реальность, — бубнит Чонхо в свой опустевший стакан. — Только если я правильно понял, мы видим не совсем одно и то же. Потому что мне снилась школа, где вы все были, но ни один из вас о ней не помнит. — Он складывает пальцы «пистолетом» и направляет его на Хонджуна с Сонхва. — Кружок каллиграфии. — Потом, наморщив лоб, он указывает на Сана и сразу на Уёна. — Тупые бейсболисты. — И неожиданно толкает сидящего с ним рядом Ёсана. — Богатенький придурок. — Эй! — тот отвешивает Чонхо затрещину. — Сам ты придурок! Все снова смеются. Все, но не Сан, у которого со смуглого лица сходит вся кровь. — Нет, он не придурок. Он участник байкерского клуба, — говорит он еле слышно трясущимися губами, — постоянно гонял на мотоцикле по школьному двору. — Так и было! — бьёт Чонхо кулаком по хлипкому столу, и раздаётся звон подпрыгнувших на нём металлических приборов. — Я, правда, думал, что это уже что-то от меня, додуманное. Но байк — был! — Я тоже вижу иногда во снах школу, — кивает Сонхва и, когда Чонхо бубнит недовольно, что тот об этом раньше никогда не говорил, начинает оправдываться, — ни один из вас не упоминал об этом! Откуда мне было знать, что мы имеем в виду не одно и то же? — Просто мы ни разу не пытались обсудить это все вместе, — Хонджун устало трёт лицо. — Мы помним о важных точках, но, кажется, что добирались мы до них разными дорогами. — Это как в компьютерных играх, — говорит Ёсан. — История одна, а пути прохождения сюжета — разные. — У меня полная каша в голове, — признаётся Минги, нахмурившись. — Уён в своё время скормил мне столько теорий, что я уже и не знаю, какая часть истории моя, а какая — его. — Когда всё только началось, я принял сны за обычные кошмары и даже не обращал внимание, что они связаны, потому что не было линейности. — Хонджун сцепляет пальцы в замок и закусывает губу. Он и не думал, что говорить об этом — о настоящей правде — будет так непросто. — Стало немного понятнее после встречи с Уёном. Он стал тем важным кусочком пазла, объединившим несколько разрозненных частей одной картины. И, если быть честным, это чувство усиливалось каждый раз, когда кто-то из вас появлялся. Вы будто несёте части моей памяти, которой я из-за чего-то лишился. — Он усмехается уголком рта. — Это пиздец как пугает. Краем глаза Хонджун замечает тонкую улыбку Моны Лизы на лице Уёна, и не уверен, что к нему чувствует. Злость на него и раздражение давно сменились на что-то, похожее на благодарность за те усилия, которые он прикладывал, и продолжает прикладывать для того, чтобы держать их вместе. Его вера во что-то большое, в какой-то другой мир, теперь не кажется слепой. Уён верит, потому что знает: он существует. Где-то там, за границей, невидимой стеной, которую они смогут разрушить только все вместе. Он как безбашенный партизан, пробравшийся в сознание Хонджуна через беспечно оставленную открытой дверь и стремящийся к тому, чтобы совершить там переворот. — Может стоит попытаться составить единую хронологию событий? — предлагает Сан. — Что-то вроде Евангелия от лица каждого из нас, чтобы увидеть историю настолько полно, насколько это возможно. Места, события, люди, артефакты. — От направленных на него взглядов он вдруг теряет смелость говорить во весь голос. — Ведь все вы помните песочные часы? В этот момент всё вокруг освещает вспышка молнии и снаружи гремит гром такой силы, что припаркованные недалеко от рынка машины начинают вопить сигнализацией. Сан подпрыгивает на месте и зажимает уши, а на его лице застывает ужас как у ребёнка, обычно прячущего в грозу под кроватью. — Простите, — сквозь плотно сжатые зубы выговаривает он и вздрагивает снова, когда новый раскат грома оглашает округу. — У меня это с детства. Ничего не могу поделать. Минги принимается рыться в своём рюкзаке: он вытаскивает на стол кучу всего — салфетки, полупустые блистеры таблеток и капли для носа, — и уже в самом конце вытягивает за провод свои наушники. Он подключает их к телефону, врубает что-то орущее и басовитое и доверчиво протягивает Сану. — Вот. Они с хорошей шумоизоляцией. Они пережидают непогоду под крышей кафе в полном молчании, погружённые каждый в свои мысли. Чонхо дремлет, опустив голову на сложенные на стол руки, Ёсан сосредоточенно играет на чьём-то телефоне, а Хонджун, чтобы хоть как-то убить время, плетёт хихикающему Уёну кривые косички, которые быстро распадаются обратно на пряди. Лишённый наушников и привычного досуга Минги беспечно качается на стуле, из-за чего у Сонхва дёргается глаз: он следит за Минги с вниманием тревожного родителя, пока, не выдержав издевательства над нервной системой, не рявкает, чтобы тот перестал ломать мебель. Гроза заканчивается, и мокрые после дождя улицы быстро заполняются торопящимися по своим делам загорелыми до черна аборигенами и автомобилями, разбрызгивающими океаны луж на узкие тротуары. Из-за забитых сорванными листьями и другим мусором ливнёвок воды на дорогах по щиколотку, и, чтобы не мочить обувь, Хонджун и остальные разуваются и до оставленной под раскидистым клёном машины добираются босиком. Как приклеенный, Сан следует за ними, а потом неловко замирает около минивэна, не зная, куда ему теперь деваться. Он ищет ответы у Сонхва, немного взбудораженного новым «босым» опытом, и тот просто говорит ему: — Мы живём в одном из домиков сестры твоей матери. На «Сольбаран». Сегодня наша последняя ночь, но, скорее всего, мы продлим аренду на пару дней вперёд. Приезжай к нам, если захочешь ещё поговорить. Будто позабыв про выпитое им вино, он сгоняет Ёсана на пассажирское место и сам садится за руль, заводит мотор. — До встречи, Сани, — прощается Сонхва и выводит минивэн на дорогу.