Inception

Release the chain binding you

All of your pain you've been suppressing

Let it all, all out, I'll save all of you more, more

The returning feeling

Silver Light | Ateez

      Сан приезжает на утро третьего или четвёртого дня с большим рюкзаком за спиной, удочкой и блоком дорогих сигарет, который, как подношение какому-то мелкому языческому божку, первым делом отдаёт Хонджуну. К тому времени Сонхва становится несносным настолько, что с ним не разговаривает даже Уён. Их тихая война за кухню переходит в активную фазу, и никто не рискует принимать в ней участие. Совместные посиделки на террасе превращаются в ту ещё нервотрёпку, и Хонджун всё чаще вместо обеда или ужина уходит гулять по пляжу в одиночестве. Или с дорогущей гитарой Ёсана, которую Хонджун, сам тогда ещё не понимая для чего, захватил с собой из общежития в Пхохане.       Пережившая долгое путешествие гитара больше не звучит так, как раньше (впрочем, как и все они): сыгранные на ней мелодии сопровождаются теперь хрипотцой и большей эмоциональностью, какой-то зрелостью, искусно вплетённой в наполненные бунтом юности песни. Хонджун их играет по памяти — дырявой, если уж быть честным с собой — и в какой-то момент начинает больше выдумывать, чем вспоминать правильные аккорды и слова. Это не какое-то грандиозное событие, но одна мысль, что он снова в состоянии что-то создать, ещё немного ослабляет петлю на шее и позволяет дышать легче. — Ого, ты умеешь играть! — говорит ему Сан в первый же день. Он тоже не выдерживает атмосферы «семейного обеда» и сбегает из дома на пляж, как только Сонхва с Уёном начинают грызться из-за остроты курицы. — А я вот только петь могу. Всё детство пел в церковных хорах. — Круто, — отвечает ему Хонджун, ничего лучше не придумав. Он воспринимает Сана пришлым, человеком, которого ещё не знает, хотя и помнит о нём какие-то детали, которые они здесь, в этой ветке реальности, никогда не обсуждали. Это больше не пугает, но смущает достаточно, чтобы его колючки вылезли наружу. — Не очень, — Сан тушуется и начинает закапывать ноги в тёплый песок. На пляже тихо. За всю неделю, что они здесь живут, их никто так и не побеспокоил. Никто больше не приехал, не занял второй домик, похожий на их как близнец, и Хонджун по настоящему благодарен за это провидению. Ему нравится место, нравится насыщенная спокойствием тишина в те моменты, когда никто не ругается из-за душа или степени готовности рамёна, нравятся прозрачные волны, накатывающие на пологий берег, и белый, немного похожий на снег песок. Хонджун так и не пытается зайти в море, но с удовольствием проводит время в тени большого зонта, пока остальные купаются и распугивают своими воплями местных крабов, прячущихся большую часть суток в норках, но иногда выбирающихся наружу. — Здесь хорошо думается, — Сан предпринимает ещё одну попытку завести разговор, — на берегу моря чувствуешь себя не таким уж важным и значительным, и всё сразу встаёт на свои места. Хонджун бросает на него быстрый взгляд: его улыбка излучает безоблачное спокойствие, свойственное людям, выросшим в атмосфере любви. И это почему-то сбивает с толку. — Извини, — говорит Сан спустя неловкую паузу и тихо смеётся. Его смех, как и голос, низкий и хриплый, кажется слишком серьёзным. — Я не очень хорош в том, чтобы заводить новых друзей. — Тебе стоило остаться на кухне, — Хонджун хмыкает. — Уён сделал бы всё за тебя. У него, знаешь, что-то вроде таланта. — О, Уён — это крайняя мера. Слишком много любви. Я пока не уверен, что смогу столько выдержать сразу. — Пожалуй, ты прав. Его нужно вводить дозированно. Теперь они смеются вместе, и один из крабов, рискнувших высунуться наружу, снова прячется в свой песочный домик. — Сонхва злился, что ты долго не едешь. — Он так сказал? — Нет, — Хонджун мотает головой. — Но это и так было понятно. У него же всё на лбу написано. Сан долго молчит. Он рисует пальцем на песке какие-то круги и точки, что-то обдумывает. Молчать с ним оказывается приятно. — Здорово, что он так изменился. Сонхва, которого помню я, был очень замкнутым и нелюдимым. Думаю, мы потому и подружились в детстве. Из-за нашей с ним похожести. — Так ты поэтому так долго не приезжал? Из-за застенчивости? Вместо ответа Сан насупливается и сжимает кулаки. Они у него большие, но всё равно похожи на детские из-за коротких пальцев с обгрызенными ногтями. — На следующее утро после нашей встречи Бобо сказал, что всё это не по-настоящему. Вы — ненастоящие. — Бобо сказал? — переспрашивает Хонджун в недоумении. — Кто такой Бобо? — Мой воображаемый друг, — краснея от стыда кое-как выдавливает из себя Сан и упирается лбом в согнутые колени, чтобы спрятать лицо. — Только не смейся, пожалуйста. Но Хонджун не смеётся, по его рукам ползут мурашки. Выходит, у Сана тоже есть свой изъян, беда, которая точит его день за днём, как вода камень, и сводит с ума. — Ты потому говорил, что Сонхва был твоим единственным настоящим другом? Тот кивает. — Я понимаю, что Бобо на самом деле не существует. Но от этого только хуже. Жить, зная о своём собственном безумии, — мучение. Ты не можешь доверять даже себе. Хонджун не находит, что ему на это сказать, кроме: — Я настоящий. На все сто процентов. Они сидят ещё немного на пляже вместе, молчат каждый о своём. Поборов стеснение, Хонджун опять берёт в руки гитару и перебирает осторожно струны, ищет какую-нибудь мелодию, которая подошла бы моменту — странному, но всё-таки тёплому и наполненному дружелюбием. Из дома выбегают Минги с Чонхо; они бросают полотенца на песок, быстро раздеваются до плавок и с визгами врываются в тёплую воду. Минги выглядит невозможно довольным: его волосы стараниями Хонджуна, наконец, нормального цвета, а массивный текстильный ортез, который вместе со всем запястьем приходилось обматывать мусорным пакетом, чтобы с ним можно было купаться, Сонхва (после звонка какому-то хёну из больницы) поменял ему на пластиковую версию, вполне выдерживающую всю эту влажность. После обеда Ёсан уходит к хозяйке домиков — тётке Сана, у которой сломался то ли телевизор, то ли транзистор, и возвращается только ближе к вечеру с корзинкой домашних яиц, пакетом вяленой рыбы и улыбкой такой широкой, что она занимает всё его ошарашенное такой обильной благодарностью лицо. — Там дел было на пять минут, — говорит он, с мальчишеской гордостью выкладывая на стол «заработанное», — а она — вот. Угостила. — Она, наверное, узнала, что Сан приехал, вот и передала продукты, — тянет Сонхва, раскладывая яйца по ячейкам в дверце холодильника, — он ведь ест за троих. — Это неправда! — с возмущением отзывается Сан. Он смешно надувает губы, а широкие брови сводит к переносице. — Не ем я за троих! — Сонхва-хён, ты ведь сам жрёшь как не в себя, — хихикает Уён, спустившись со второго этажа на кухню. — Как там говорят? — он задумывается. — В своём глазу бревна не замечаешь! Уён получает от Сонхва неожиданную пощёчину сильно пахнущей макрелью и визжит ультразвуком, перекрывая общий хохот. Они скрещивают самые длинные рыбины и бьются ими насмерть, а остальные носятся вокруг, подбадривая улюлюканьем и делая позорные фотки, которые никому никогда не покажут. Хонджун смеётся над этим зрелищем до слёз, а потом и до мучительной икоты, которая не проходит ещё час. К ужину Хонджун привозит из ближайшего магазина несколько упаковок пива и кучу чипсов, Уён чистит рыбу — весь пакет, а Чонхо вытаскивает на пляж большие покрывала с кроватей, за что получает немедленный нагоняй от Сонхва. — Да ладно тебе, — одёргивает его Сан и впихивает в руки несколько диванных подушек. — Будет здорово. — Будет здорово, если через час не начнётся ливень и нас не смоет в море. Дождь обходит пляж стороной, даря им возможность насладиться последними всполохами заката, а море остаётся спокойным настолько, насколько это возможно во время прилива. Стихийно организованную вечеринку приурочивают к приезду Сана, и тот заметно стесняется такого внимания, но ест и правда за троих, и приговоривший бутылку пива Сонхва обличающе вопит, тыча пальцем в его опустевшую в два счёта тарелку: — А я говорил! Когда совсем темнеет, Сан вытаскивает откуда-то из-за летнего душа складной мангал и быстро разводит прямо на пляже костёр, и поддавшись какому-то доисторическому инстинкту все рассаживаются вокруг огня. Ёсан с восторгом человека, лишённого нормального детства, жарит на шпажках для мяса зефир и жадничает, когда Уён начинает клянчить угощение (но незаметно подкармливает сидящего рядом с ним Чонхо). — Так как насчёт нашего Евангелия? — неуверенно спрашивает Сан, дождавшись затишья между волнами дурацких, порождённых алкоголем шуток. Сам он снова не пьёт, предпочтя пиву сладкую газировку, и единственный сохраняет хоть какую-то серьёзность. — Вам разве не хочется разобраться? — Ужасно хочется, — говорит Уён. Он садится, поджав под себя ноги, и стряхивает с футболки налипшие крошки чипсов. Отблески пляшущего пламени отражаются в его полных озорства глазах. — Так кто что помнит? Они начинают наперебой делиться обрывками своих странных, пугающих их долгие годы снов. В них моменты тихой радости чередуются с погонями и даже зверствами, а у Хонджуна немного кружится голова от выпитого и воспоминаний, накатывающих на него одно за другим. Он не уверен, что они по-настоящему его, но картинки прошлого вспыхивают в его мозгу сразу же, как только кто-то их озвучивает. Хонджун сначала пытается раскидать события по таймлайну, начерченному прямо на песке, но быстро путается, как путаются в своих показаниях и остальные. — Мы называли то место — Убежище! — упрямится Ёсан и пихает Уёна в бок. — Ведь так? Оно было как-то связано со мной, но я прямо сейчас не могу вспомнить. — Ты просто путаешь, — мотает головой Сан. — Тот склад у чёрта на рогах — Бункер! Мы там танцевали после школы, потому что больше нигде нельзя было! — Вы оба правы. — Хонджун сжимает переносицу пальцами. Голова снова начинает болеть. — Если так подумать, я помню и Убежище, и Бункер. Это вроде одно и то же место, но как будто в разное время?.. — А не может быть такое, что мы просто его переименовали? — предлагает Чонхо компромисс. — Вместе со смыслом места изменилось и название. Что вы так на меня смотрите? — спрашивает он, округлив глаза. — Если вы забыли, я упал с обрыва несколько лет назад, мне нельзя доверять. Сонхва качает головой и поднимается на ноги. Его спортивные штаны все в песке, и он долго отряхивается, прежде чем сказать: — Боюсь, мы так ничего не поймём. Я принесу что-нибудь, на чём мы сможем писать. Он возвращается со своими блокнотом и ручкой, потому что в доме больше ничего нет подходящего, и отдаёт их Хонджуну, вверяя ему это важное дело — вести их путанную летопись. Сначала Хонджун пишет под диктовку всё подряд, а потом, потеряв нить повествования, переписывает заново, но каждую историю на отдельный лист, задавая в процессе конкретные вопросы, на которые в его голове уже и так есть ответы. Закончив, он просто вырывает из блокнота страницы, чтобы сложить их в ряд, и все вместе в тусклом свете догорающего костра и занимающегося рассвета они сверху вниз глядят сонными глазами на шесть разных, но очень похожих приключений, пытаясь понять, что в них было общего, неизменного, чего-то такого, что их могло объединять, кроме самого Хонджуна, оказавшегося в самом эпицентре. — Выходит, что Сан, Чонхо и Сонхва делят воспоминания об истории, начавшейся в какой-то школе, а вы, — он показывает на Минги, Уёна и Ёсана, — помните о неожиданном перемещении между двумя мирами при помощи песочных часов, так? — Кромер, — гудят они хором, и Хонджун, присев, схематично рисует часы на песке. Это выходит у него на уровне мышечной памяти, но он уже даже не обращает на это внимания. — И все мы знаем серый город, — Сонхва тычет пальцем в страницы. — Но немного по-разному, да? Я знаком с ним так, будто в нём родился, а ты, — кивает в сторону Ёсана, — как пришелец с другой планеты. — Проклятье, у меня сейчас голова лопнет, — хрипит Минги и треплет волосы. — Почему это так сложно?.. Хонджун снова опускается на покрывало; он глядит не столько в исписанные его неразборчивым почерком линованные листы, сколько вглубь самой истории. — Всё началось в сером городе, теперь это очевидно, — говорит он. — Только для каждого из вас история стартует в разные отрезки времени. Кто-то там вырос и боролся за свободу, а кого-то туда забросило извне. — А для тебя? — Уён садится с ним рядом. Тепло его тела ощущается особенно уютно в предрассветной прохладе. — Когда всё началось для тебя, Капитан? — Понимаю, как это безумно звучит, — Хонджун подтягивает к себе листы, чтобы вложить их обратно в блокнот, — но кажется, я был везде и нигде одновременно. Как это вообще возможно? Уён тянется вперёд и обводит начерченный Хонджуном рисунок пузатых песочных часов. — Возможно. Если у тебя есть Кромер. *** Они уходят спать, когда солнце уже поднимается над верхушками сосен. Сон их беспокоен из-за эмоциональной встряски, которую они сами же себе и устроили, и Хонджун, мучающийся от бессонницы, слышит, как все в доме ворочаются и вздыхают, бормочут что-то неразборчиво, вздрагивают время от времени, как обычно бывает, когда тело застревает на границе сна и яви и никак не может опрокинуться ни туда, ни обратно. Отчаявшись заснуть, Хонджун снова выходит на улицу с блокнотом. Он устраивается за столом их тенистой террасы со стаканом воды и начинает писать. Начинает собирать осколки своих воспоминаний во что-то целое, но на карте его памяти всё ещё слишком много белых пятен, и сколько бы он ни старался найти отсутствующие кусочки своей истории в чужих — всё тщетно. Но Хонджун теперь хотя бы помнит школу. Ту, в Первом Секторе, где все они познакомились в пору бунтующей юности. Их город тогда уже давно был другим: серым, бездушным, обезличенным. И они — первое поколение, которое не знало этот мир до прихода новой, контролирующей всё власти: вплоть до мыслей в головах. Безэмоциональные голоса десятилетиями обещали почти вечную жизнь, сытость и спокойствие в обмен на покорность, и измученное затяжными конфликтами большинство преклонило перед ними колени. Правительство создало утопию, где никто не знал счастья, но хотя бы обрёл покой. Первый Сектор — укрытие для непокорных или дефектных, не попавших под влияние нового мира из-за системной ошибки, непонятной лишённому эмпатии искусственному интеллекту и оттого долгие годы не исправленной. Хонджун не знает, кем он был — осознавшим себя противником обновленного общества или нелепой ошибкой бесстрастной математической системы, но уверен, что боролся за общую свободу изо всех сил. Он помнит, как, назвавшись Капитаном, собрал вокруг себя революционное движение, и их первую почти карикатурную попытку восстания помнит тоже. Наивную и плохо спланированную. И ещё лучше помнит, как она с треском провалилась. Помнит, как из-за его неправильных решений тысячи людей заживо горели в котлах системы — горели буквально, а не фигурально. (Он и теперь, вписывая дрожащей рукой это событие в свою версию Евангелия, улавливает запах плоти и курящихся жёлтым дымом мечтаний). И Сонхва плакал так сильно, что Хонджун боялся, он умрёт от горя. Но вместе с этим Хонджун знает и другой мир, тот, в котором он отчаянно искал дом и нашёл его среди таких же, как и он сам, потерянных мальчишек. Он стал их движущей силой, их сердцем, их Капитаном. А они — его семьёй, которой у него никогда не было. Не ограниченные вживленным при рождении чипом, контролирующим эмоции, они мечтали, дружили и любили без ограничений. И он тоже научился любить так, как думал, что не умеет. Хонджун помнит Убежище, где они танцевали, а он, наполненный до краёв вдохновением, был способен писать зажигающие сердца песни. А потом он, выходит, всё испортил, передав Кромер себе же через невидимую границу сна? И вновь в его памяти — серый город, бесстрастные лица вокруг, неубиваемые андроиды в белом, следующие за ними по пятам. Но были и танцы и счастье, и Хонджун продолжал писать песни, а проведшие столетие под контролем безжалостной системы люди от них пробуждались и примыкали к восстанию. И снова погибали: в огне на Полигоне, где их утилизировали как мусор, или на главной площади, на которой их вешали на глазах у близких, чтобы они стали для них предупреждением. Хонджун помнит, как отчаянно хотел вернуться домой: в пыльное Убежище со старым кожаным диваном, обмотанными проводами колонками и выцветшими коврами на бетонном полу. Но постоянно ему что-то мешало, и он возвращался туда только во снах, таких уютных и тёплых, что не хотелось просыпаться. Он помнит, как глупо они потеряли Ёсана, как Минги учился стрелять во дворе Бункера, а Сан — драться на подпольных рингах в Первом Секторе, чтобы смочь всех защитить; помнит, как он боялся Сонхва, приняв его сперва за пса системы, а потом до дрожи боялся за него, потому что тот никогда и ни в чём не знал меры; помнит Чонхо, сосредоточенно бросающего мяч в самодельное баскетбольное кольцо в Убежище, и Уёна, до тошноты стесняющегося танцевать на улицах, но достаточно смелого, чтобы первым открыть своё сердце. Хонджун уверен, что был влюблён в него: во всех мирах, где бы они ни встречались. И с некоторой осторожностью он признаётся себе, что, вполне вероятно, влюблён и сейчас, и от этого признания внутри всё сжимается от страха, но ещё и сладко тянет где-то под ложечкой, как только бывает, когда влюбляешься в самый первый раз по-настоящему. На последней чистой странице исписанного блокнота Хонджун выводит крупно «Я ВЛЮБЛЁН», чтобы таким образом валидировать это сильное чувство; он долго глядит на кривые буквы уже ничего не видящими от усталости глазами, а потом всё-таки добавляет огромный знак вопроса. *** Хонджун просыпается ближе к вечеру. Он обнаруживает себя на втором этаже в кровати под тонким одеялом, а не на диване внизу, и не может вспомнить, как туда забрался. Дома тихо и пусто, и никто не мешает ему спокойно умыться и долго копаться в набитом доверху холодильнике в поисках упаковки с баночками клубничного йогурта, которую Сонхва привёз ему из города. (Как и с пивом, он не стал мелочиться и купил сразу оптом). Небо хмурится, обещая непогоду, и кто-то заранее занёс с пляжа их цветастый зонтик под навес. Хонджун через силу съедает йогурт, стоя посреди стерильно чистой кухни. Чувство одиночества вдруг оказывается неприятным и тревожным, и он торопится на улицу, туда, где слышны тихие разговоры и приглушенный смех. Все тусуются на самой удалённой части пляжа, куда они никогда раньше не ходили, потому что белый песок там сменяется колючей галькой и крупными камнями, по которым больно заходить в море. Ещё издалека Хонджун замечает надувную лодку, застывшую метрах в шестидесяти от берега. На борту — Сан с удочкой и одетый в одни шорты Уён, что-то увлечённо рассказывающий ему всем телом. — Уён всё-таки захватил Сана в плен, — говорит Хонджун, когда добирается до сидящих на одном из плоских камней Минги с Чонхо. — Что они там надеются поймать? — Сан рассчитывал выловить что-то вроде кефали. Он сказал, что здесь самое лучшее место: вода хорошо прогревается до самого дна. — Чонхо зевает и отпивает кофе из кружки, по объёму больше напоминающей ведро. — Но Уён своими воплями скорее всего распугал всю рыбу. Хонджун озирается по сторонам, ища остальных. В отдалении со всей свойственной ему педантичностью Сонхва складывает из плоских камушек что-то вроде замка с десятком башенок и самым настоящим рвом вокруг, а Ёсан, слеповато щурясь, читает с экрана чужого телефона. — У нас есть какие-то планы на остаток дня? Чонхо качает головой. — Сан предупредил, что к нам, вероятно, идёт шторм, будет лучше никуда не ездить в ночь. И следующие пару дней нельзя будет купаться. — Есть идея завтра смотаться в храм, который на самом верху горы Кымсан, — тянет Минги сонно. — Но всё будет зависеть от того, насколько сильно ливанёт: если дорогу за ночь размоет, хрен мы куда доедем на нашем корыте. Не хочу толкать машину, стоя по колено в грязи. Хонджун садится, умостив задницу на самый край тёплого камня, и к большому неудовольствию Минги закуривает. Хонджун смотрит туда, где на гонимых усиливающимся ветром волнах чуть подпрыгивает лодка; ему интересно, что Уён такого смешного рассказывает Сану, раз тот хохочет во всё горло. Если рядом с ними и была когда-то рыба, то теперь она точно уплыла в ужасе, думает Хонджун и криво улыбается. — Ты поел? — слышит он окрик Сонхва из-за спины. — Хонджун-сси? Минги прыскает и толкает Хонджуна плечом, и он послушно орёт в ответ: — Поел! Их перекличку, должно быть, шальным ветром относит прямо к лодке, потому что Сан с Уёном начинают махать им оттуда, а потом сразу же принимаются в четыре руки сматывать удочку, будто только и ждали момента, когда Хонджун наконец проснётся. Уён о чем-то просит Сана, а тот с ним вроде спорит, но всё же берётся за раскинутые в стороны вёсла и с трудом проворачивает их в уключинах, заставляя лодку неохотно развернуться носом к горизонту. Они проплывают совсем немного — метров десять, не больше, — и Уён, сбросив с ног шлепанцы, почти без брызг ныряет в темноту. Море поглощает его без остатка, а окружающие звуки становятся всё тише и тише, будто кто-то понемногу убавляет колонки: затихает болтовня Минги, скрип стволов деревьев, удары волн о берег. Паника нарастает вместе с тем, как всё вокруг погружается в пугающее безмолвие; она зарождается где-то глубоко в желудке и с каждой долгой секундой, что Уён проводит под водой, растёт, заполняя весь живот целиком, давя на истерично бьющееся сердце. Воздух в лёгких Хонджуна, кажется, заканчивается быстрее, чем должен; стоя на колючей гальке, он задыхается, а Уёна всё нет. Он где-то там, под водой. Совсем один. Перед глазами вспыхивает яркая картинка из давнишнего кошмара, в котором жадное море выплёвывает Уёна на берег, лишь когда тот уже не дышит. Холодный и навсегда умолкший. Хонджун не знает, что происходит раньше: он кричит или бросается в воду прямо как есть — в одежде и кедах. Он не плавал с шестнадцати, тело не сразу вспоминает, что нужно делать, и, отяжелевшее из-за промокшей одежды, оно тут же идёт ко дну. Хонджун захлёбывается, рот и глаза обжигает солью, он барахтается, как случайно упавшая в бассейн кошка, но всё-таки находит свой ритм, позволяющий ему удержаться на поверхности. Время странно растягивается, и кажущееся вечностью мгновение — всего лишь секунда, за которую в голове рождаются и умирают сотни мыслей. Мир вдруг переворачивается, небо окрашивается алым, а вода становится ледяной и такой плотной, что ноги застревают в ней, как в густом киселе. Хонджун глубоко вдыхает и ныряет, опускается ниже и ниже, хотя уверен, что море в этом месте не может быть настолько глубоким. Через силу он приоткрывает глаза, ищет застрявшего в этой холодной темноте Уёна, и замечает его практически случайно — его прячет поросший дрожащими водорослями камень. Хонджуну почему-то кажется, что Уён разбился, когда спрыгнул с лодки, и ужас в тот же момент почти разрывает ему сердце. Он достигает Уёна в одно мгновение, хватает поперёк тихой груди и тащит его в сторону светлого пятна над головой, пока им не удаётся вырваться из черноты на поверхность. Хонджун начинает жадно глотать воздух и слышит, как прижатый к нему спиной Уён с характерным для ныряльщиц Чеджу свистом резко выдыхает и осторожно, без резкого кашля, глубоко вдыхает носом, потом долго выдыхает, и его дыхание возвращается в спокойный ритм, будто ничего не произошло. — Джуни-хён! — восклицает Уён с изумлением, когда, неловко обернувшись, узнает его. — А я думал, ты не умеешь… — он, должно быть, замечает застывшую маску испуга на его лице, и его улыбка гаснет. — Что такое? Что случилось? Хонджун чувствует себя невероятным придурком. Боковым зрением он видит приближающуюся к ним лодку с перепуганным насмерть Саном на борту. Стыд вспыхивает внутри, а на глаза наворачиваются слёзы — то ли от обиды, то ли от облегчения, что с Уёном на самом деле всё в порядке. — Ничего, — отвечает он резче, чем стоило бы, и бросается на берег, где вдоль кромки воды за этим абсурдным спектаклем следят остальные. Какой позор. Кое-как Хонджун выбирается из моря. С одежды течёт, а в кедах хлюпает (их наверняка теперь придётся выбросить), но он не останавливается и, когда Сонхва с паникой в голосе задаёт ему тот же вопрос — что случилось? — переходит на бег. — Не трогай меня! — рычит Хонджун, когда кто-то пытается удержать его, и бьёт так сильно, что звук удара разносится по всему пляжу. — Не ходите за мной! Вспышка гнева ослепляет, и он бежит вперёд не видя дороги так долго, насколько хватает сил в ногах. Когда Хонджун наконец тормозит, он не понимает, куда его занесло. За все дни, что они провели в этих местах, он ни разу не заходил вглубь высаженного по границе деревни леса. Обещанный шторм гнёт верхушки вековых сосен, и на голову сыпятся обломанные стихией мелкие ветки. Пытаясь отдышаться, Хонджун опускается на землю, устланную, как ковром, колючей хвоей. Его лицо безобразно кривится, потому что он изо всех сил старается сдержать рвущееся наружу так и не пережитое горе. Изо всех сил он вцепляется побелевшими пальцами в мокрые насквозь штанины и плотно сжимает челюсти, как делал много лет до этого. Горячие слёзы жгут его веки изнутри, их много, будто Хонджун годами удерживал внутри все четыре океана, и теперь они пытаются найти ход наружу. Он прячет сдавленные рыдания в шуме начавшегося дождя и редких раскатах грома. Ему жаль себя. И больно, и противно. И этих чувств столько, что хватило бы на троих с запасом, но они все только его, и Хонджун никогда не умел ими делиться ни с кем, кроме брата, всегда готового его выслушать и помочь. И тоска с каждым годом, прожитым без него, только острее; она совсем не притупилась, не поистёрлась и не трансформировалась во что-то терпимое вроде вечной благодарности за то время, что удалось провести с ним вместе. За совместные игры, шалости и долгие поездки на заднем сидении старого родительского седана. Хонджун не слышит, как его ищут по лесу, не слышит зовущих его по имени голосов; он съёживается на иголках, стараясь сделаться как можно меньше или исчезнуть совсем: растаять под усиливающимся дождём и уйти с водой под землю. — О, Хонджун-хён, — раздаётся прямо над ним, когда шумящий лес уже накрывают глубокие сумерки. — Как же далеко ты забрался… Сверху падает что-то тёплое и сухое — то ли одеяло, то ли обычное полотенце, а потом Хонджуна сгребают в объятия такие сильные, что дыхание перехватывает, а мышцы, столько времени бывшие в болезненном напряжении, превращаются во что-то мягкое и бесформенное, из-за чего он просто растекается на чьём-то плече и не может больше пошевелиться. — Знаешь, он утонул, — тихо говорит Хонджун спустя, наверное, вечность, уставясь бессмысленным взглядом в пушистый мох, налипший на испещренный глубокими бороздами ствол дерева. — Кто утонул? Он узнаёт Сана, но ему уже всё равно. Какая вообще разница, кто это наконец услышит?.. — Мой старший брат. Он утонул на пароме «Севоль». — Горло снова перехватывает, но Хонджун упрямо сглатывает колючий комок скорби. — Меня успели вытащить из воды на одну из спасательных лодок, а его так никогда и не нашли. Ему было всего девятнадцать. Сан шокировано молчит, но в его молчании угадываются слёзы. — Мне очень жаль, — шепчет он ему в макушку дрожащим голосом. Сан, вспоминает Хонджун, боится грозы до ужаса. — С Уёном всё в порядке. Но он очень переживает, что расстроил тебя. Все очень переживают, хён. Идём обратно, ладно? Ты, должно быть, сильно продрог. Они идут под моросящим дождём. Пока Хонджун кутается в одеяло и еле передвигает ноги, постоянно цепляющиеся за торчащие то тут, то там корни, идущий чуть впереди Сан делится со всеми новостями по телефону — нашёлся в лесу, цел, ужасно замёрзли. По пути он не пытается поговорить о случившемся или внезапно сменить тему на что-то отвлечённое и лёгкое, и Хонджун ему за это благодарен: у него всё равно не получилось бы выйти из этого круга тяжелых мыслей, в который он попал, так сразу, без перерыва хотя бы на поспать. В доме светятся все окна, из-за чего он немного похож на маяк, указывающий им направление сквозь лес. Сильный ветер раскачивает висящий у крыльца включенный фонарь, и, добравшись до главного входа, первым делом Сан снимает его, чтобы не разбился, а потом проталкивает замешкавшегося Хонджуна через порог. — Сонхва вскипятил немного воды, чтобы ты смог помыться и отогреться, — вполголоса говорит Сан, сбрасывая кроссовки у двери. — Иди, хорошо? Я принесу тебе полотенце и что-нибудь, во что переодеться. Хонджун сомнамбулически кивает ему и бредёт через кухню на задний двор, оставляя за собой песок и иголки. Только оказавшись в тепле он понимает, насколько сильно на самом деле замёрз. Он и не думал, что в июне может быть так холодно. В душе стоят тазик и полная кипятка кастрюля, в которой они обычно варят семь пакетов рамёна и полкило сосисок одновременно, и заторможенный Хонджун не сразу соображает, как ему помыться так, чтобы не ошпариться. Он слышит, как за тонкой стенкой гудит ветер, и раззадоренные штормом волны разбиваются о волнорезы, и вспоминает историю про девочку, которую вместе с домиком ураганом унесло в волшебную страну. «Было бы неплохо, — думает он, стаскивая холодные джинсы, — если бы и меня сейчас куда-нибудь уволокло». Он оттягивает возвращение в дом до последнего, потому что боится внимания, взглядов, полных сочувствия, а самое главное — разговоров по душам, которые всегда ненавидел. Всегда было проще запереть чувства внутри, чем объяснить их кому-то другому. Да и как можно объяснить то, чего сам понять не в силах? Но когда он переодевается в не свои футболку и шорты, все окна, кроме кухонного, — тёмные провалы в небытие. Стараясь не шуметь, Хонджун возвращается вместе с кастрюлей и комом своей мокрой одежды. Он закрывает плотно дверь, чтобы её случайно не распахнуло ветром, и относит кастрюлю на кухню, где кто-то оставил для него включенный светильник и что-то тёплое в миске, накрытой перевёрнутой тарелкой. Голода нет, он похоронен под мраморной плитой тревоги и стыда, и Хонджун просто щёлкает выключателем, чтобы погасить свет, и берёт курс на диван. Он уже знает, что несколько часов сна могут всё переиначить, сдуть огромного слона до размеров мухи, которую утром легко будет прибить тапком. Но диван уже занят. Уён спит, подложив под щёку вместо валяющейся на полу подушки ладони, а его брови нахмурены. Длинные волосы чуть влажные и липнут к его лицу, и оттого, наверное, во сне он так недовольно супится. Он дышит, и ритмичный звук его дыхание успокаивает больше, чем стук капель по крыше, и Хонджуну сложно признаться в этом даже себе. Он топчется на месте, не зная, что делать: уйти в поисках приюта на второй этаж или стребовать свою «кровать» обратно? Но Уён выбирает за него: он приоткрывает глаза и, сонно улыбнувшись, протягивает к нему руки. Он говорит «Иди сюда», и Хонджун тут же втискивается в него, точно тот кусочек пазла, который наконец-то встал на место. Он думает — как что-то настолько неправильное может ощущаться таким неоспоримо верным? — и, уткнувшись носом Уёну в шею, моментально засыпает.