И светит, и греет

       Антон чувствовал себя паршиво. Очень паршиво. Даже не так. Плохо. Ужасно. Хуево. Он лежал, свернувшись калачиком там, где его не станут искать. Он сбежал первым делом, едва открыл глаза. Оставил Свету, оставил Великих, Костю и Егора, оставил Надю. Они разберутся сами. Уберут останки Двуединого, оповестят Иных, что конец света отменяется. Конечно, будут его искать. Но вряд ли найдут. Антон не хочет показываться, не хочет видеть их лица. Не хочет объяснять, что отобрал у него Сумрак. Потому что его трясет, ему холодно и паршиво. Голова ещё не поняла, что всё закончилось — хотя в его случае, всё только начиналось. Что все живы, что миру не грозит апокалипсис, что все, кого он любит, спасены. Так почему он лежит сейчас за пределами России в чужом кабинете и трясется, а не плачет от счастья, обнимая дочь? Его наполняют разные эмоции, настолько, что они душат. Он явно чувствует обиду. Несправедливость. Злость. Практически ненависть. Она ощущается странно — Антон забыл, что такое ненавидеть. А сейчас вспоминает. Потому что вряд ли он теперь может считаться Светлым. Да даже Темным он, наверное, не сможет считаться. Ему интересно, как сейчас выглядит его аура. Она серая? Она человеческая? Или… её нет вообще? Его продолжает трясти — в том числе потому, что холодно. В кабинете работает кондей, а у Антона нет сил его выключить даже магией, а без футболки холодно. Футболку пришлось снять — тот шар, который запустил Двуединый, оставил дыру в футболке и обжег. Обжег навсегда — ценой, платой за расторжение Договора. Антон понимает, что потерял сознание, потому что очнулся на диване, а не на полу. Но при этом отчетливо помнил, как стоял в Сумраке. Где-то в пустом поле. Под ногами была короткая трава, а вокруг — пустота. И всё серое, как на первом слое и удушающе-ужасное, как в первый раз. Оно давило. Оно винило. Оно причитало и практически гневалось. Ему ничего не сказали, но он всё понял: просто в один миг в его сознании появилась мысль. Убежденность. Знание. Которое и стало платой. Тигра нет — да и невелика потеря для Сумрака. Он выполнял лишь одну задачу. Двуединого нет тоже. Теперь некому хранить равновесие. А Сумрак хочет жить. И теперь Антон будет жить вместе с ним. Городецкий не сдержался: его затрясло в приступе надрывного, истеричного смеха. Хорошо сыграно. Сумрак знает всё и про всех. Он видел всё, и всё увидит. Он знает, что Антону не захочется жить — он сделал его собой и не даст умереть, пока не умрет сам. Он знает, что Антон такое. Знает, что он не сможет убить Сумрак, и, что более важно, не позволит это сделать кому-то другому. Сумрак знает Антона. И сделал его своим инструментом. С всего одной задачей. Не давать никому нарушать равновесие. И действовать, исходя из интереса Сумрака. Захочется ему больше эмоций — Антону придется развязать войну. Захочется меньше — устроить ядерный взрыв. Если бы Антон остался Светлым, он бы на это не пошел ради людей. Если бы стал Темным — не пошел бы на это из-за себя и тех, кого любит. Но Антон не Светлый и не Темный теперь. Он Сумеречная тварь, как Тигр, как Двуединый. И он на это пойдет. И ничего не сможет с этим сделать. Он не знает, сколько времени прошло до того момента, когда дверь тихонько отворилась. За окном уже было темно — он видел силуэты вещей лишь потому, что привык к темноте. — Ну, здравствуй. Тебе не холодно? — уточнил Киссель. Антон не знает, почему сорвался сюда. Просто тут было спокойно. Киевские братья вообще были не от мира сего, а в Киеве чувствовалось спокойствие, которое раньше ему помогало. Он ездил сюда в отпуск один, ездил с Надей, тусил с Лайком, пил чай с Кисей, жаловался ему на работу и на Москву. Наверное, сюда его привела привычка. Он любил приходить сюда, чтобы пожаловаться на Великих. Чтобы почувствовать, что мир вокруг него не рушится. Что всё будет хорошо. И сейчас он в этом нуждался, как никогда. Киссель закрыл за собой дверь, медленно прошелся к столу, чтобы включить настольную лампу — теплый, ненавязчивый свет не резал глаза, но вызывал какие-то странные эмоции. Не хотелось видеть свет. Хотелось лежать в темноте и больше никогда из неё не выходить. Особенно по заказу Сумрака. Антон прикрыл глаза, не имея сил что-то сказать. Да и не представляя, в принципе, что говорить. Голова болела. Желудок тоже. Тело будто перекрутило в мясорубке — его трясло, знобило, оно болело, оно ощущало то, чего не ощущало раньше. Перестраивалось. Менялось. Щелкнул чайник, слышались тихие шаги, открывались дверцы шкафов. Всё это так сильно напоминало то, что было раньше. Когда всё было по-другому. Когда всё было нормально. И это выводило из себя. Антон вздрогнул, когда на него опустилось тяжелое одеяло. Чужие руки уверенно закутали его по шею, после чего остались грузом на плечах. Антон приоткрыл глаза. Киссель сидел перед ним на корточках, чуть морщась от полутьмы в кабинете. — Москвичи прислали отбой по концу света. А ещё тебя все ищут. Антон не знал, что ответить. Да и не хотелось. Ни отвечать, ни реагировать. — Я сказал, что тебя тут нет, — спокойно продолжил Киевский Пресветлый. — Хотя я и не предполагал, что ты тут есть. Чай будешь? Кися встал, прошелся до собственного стола. Там уже стояли две кружки — кажется, вне зависимости от желания Антона, чай ему сделают. Так что он не стал отвечать. Прикрыл глаза. Слушал тишину кабинета, слушал мотор машин за окном, как из чайника льется кипяток в кружку, как звенит металлическая чайная ложка о бортики, размешивая сахар. Сколько раз он это слушал? Сколько раз ещё услышит? Открыл он глаза тогда, когда Кися подошел к нему. — Приподнимись, — спокойно попросил он. Тело — ватное, не хочет слушаться, Антон не чувствует в себе силы даже пошевелить рукой, но делает над собой усилие, чтобы приподняться на локте. Киссель сел, и Антон тут же потерял какую-то власть над собственным телом — уложил голову на чужие колени, сильнее заворачиваясь в одеяло и утыкаясь в него носом. — Что случилось? — задал вопрос Киссель так, будто кто-то из его сотрудников просто устроил драму на рабочем месте. — Московские всем уведомления разослали, чтобы тебя найти. Даже Инквизицию привлекли, — Киссель помолчал, запуская ладонь в чужие волосы. Погладил. И сказал чуть мягче: — На тебя линии вероятности не прочитываются. И ауры у тебя нет. — Вообще? — прошептал Антон тихо-тихо. Он даже забыл, что умеет говорить. — Вообще-вообще. «Как у Зеркала?» — хотел спросить Антон, но знал, что услышит в ответ. Да, как у Зеркала. Отражение мира. Отражение Сумрака. Без ауры — она у него теперь по всему миру. Везде, где есть люди, везде, где есть Сумрак. Антон закусил губу. Собрал последние остатки сил, чтобы приподняться — чужая рука отстранилась — но Городецкий надеялся, что она вернется. Он перевернулся, пододвинулся ближе — так, чтобы было удобно обхватить чужой торс руками, уткнуться носом в чужой бок и подтянуть к себе колени. Одна ладонь легла Антону на голову, а другая — поглаживала бок через одеяло. — Я больше не Иной, — скорее утвердил, нежели спросил Антон тихо. — Наверное, — мягко донеслось сверху. — Я теперь сумеречная тварь. Киссель помолчал, но поглаживать не перестал. — Ты слишком критично к себе относишься. Я бы сказал, что ты сумеречная дурость, но точно не тварь. — Я серьезно. — Я тоже. Антон молчал, чувствуя руку в своих волосах. — Двуединый ушел. Сумрак назначил меня… новым хранителем равновесия, — прошептал он в чужой бок. И прижался ещё ближе, пытаясь почувствовать живое тепло, сдавливая руками, будто Киссель может куда-то пропасть. — Хорошо. — Ничего не хорошо. Я… — Ты, — перебил его Киссель мягко. — Ты не Зеркало, насколько я понимаю. Не Двуединый. Не Тигр. В тебе есть то, что принципиально тебя отличает от остальных. Антон помолчал. А Киссель продолжил: — Свобода воли. Ты не кукла, которая управляется чужой волей. У тебя нет задачи, после которой ты бесследно растворишься в Сумраке. Сумрак не сможет забрать у тебя волю, а теперь не сможет забрать и никто другой. Никто не сможет заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Ты выше меня, ты выше всех Великих, выше всех Дозорных и Инквизиторов по статусу. — Но не выше Сумрака. Сумрак может заставить меня делать то, чего я не хочу. — Так в этом проблема? — ласково уточнил Киссель. — А мне кажется, ваши с Сумраком мысли совпадают. Что ты чувствуешь? — Злость, — моментально ответил Антон. Пусть этого и не было видно — его всё ещё трясло в чужих руках, он свернулся калачиком, как котенок, на чужих коленях, но внутри него была злость. — На них. За то, что возомнили себя Богами. Вздумали играть с тем, чего не понимают. Решили обманом устроить мировые изменения. Не думая о последствиях. За то, что кто-то решил это сделать, а остальные поддержали, или молчали. За то, что… за то, что не дают пожить спокойно, — закончил Антон тихо-тихо. — А что чувствует Сумрак? Антон не ответил. — Сумраку ведь, наверное, тоже хочется жить, — предположил Киссель. — Желательно — спокойно. В этом плане все живые существа стремятся к тому, чтобы жить как можно лучше, не прилагая к этому никаких усилий. Есть особо инициативные, но их единицы. Все катаклизмы, устроенные Сумраком, были устроены не просто так. Им всегда что-то предшествовало. Много Светлых перед приходом Зеркала. Пророчество перед приходом Тигра. Войны? Ну, так не из-за Сумрака они начались. По крайней мере, лично я так думаю. Возможно, когда-нибудь ты меня исправишь. Ты всегда относился к подобным изменениям с опаской. Как, я думаю, и Сумрак. Но теперь у тебя есть возможность препятствовать, как ты всегда и хотел. Не надо идти по городу, собирая Силу из людей, чтобы не дать использовать Мел. Не надо сидеть с артефактом на шее и судорожно думать, как не позволить найти артефакт. Можно просто прийти и надавать всем по шапке. Потому что не воля Сумрака — твоя, а наоборот. Твоя воля — это воля Сумрака. Антон слушал это, уткнувшись лбом в чужой бок. Сжимая пальцы до белых костяшек на одеяле. Слишком… масштабно. Слишком… страшно. — Ничего не поменялось, Антон. Всё хорошо. Городецкий всхлипнул. Он хотел в это верить. Что все хорошо. Киссель тем временем продолжал: — У каждого из нас своя школа жизни. Кто-то не выдерживает и бросает. Кто-то заканчивает её на тройки, не сумев найти смысл и деградируя. Кто-то заканчивает на пятерки, но сдувается. Кто-то заканчивает на пятерки и продолжает идти с высоко поднятой головой. Каждый проходит через эти уроки жизни, каждый погряз в эту учебу с головой. Просто в разную. Сначала у тебя закончилась учеба в школе, потом — в институте, потом — обычного дозорного. Знаешь фразу «учись быть человеком»? Эта учеба не должна заканчиваться, по моему мнению, никогда. Даже если сейчас ты завершил учебу на Высшего. На Светлого, возможно. Но впереди ещё столько этих уроков — человечности, любви, жизни. Главное, уметь их воспринимать, а остальное — вторично. Тишина. Киссель пил чай и поглаживал Антона по голове. А Городецкий думал. — И что делать? — тихо спросил он. Пресветлый пожал плечами. — Пока — отдыхать. До следующего урока. А там — как пойдет. Они сидели в тишине. Киссель выпил свою кружку, а чай Антона так и остыл. Но все это было уже вторичным. Антон заснул, ощущая, что мир вокруг него больше не рушится. Как раньше.

«Я понял, во многом

Бессмысленно суть искать

Я просто счастлив

С тобой просыпаться и засыпать»