И множество деяний Его

Барти какое-то время честно рассуждал, стоит ли ему извиниться за то грязное ругательство, которое слетело с губ при попытке запихнуть остатки велосипеда в багажник. Но, вообще-то, мужчина курил при нём, прямо в своём дорогущем светлом салоне, так что вроде как в отношении невежества они были квиты. Потом Барти осознал, что влип гораздо более серьёзно, и на мгновение искривившийся рот незнакомца перестал его волновать. Потому что Барти уже видел это лицо — в утренней газете отца, где-то на прошлой неделе. В колонке уголовного розыска. К вискам побежали мурашки, когда незнакомец улыбнулся, и особенно — когда Барти заметил, что между его зубами пролегают равные щели, делая общий вид ещё более хищным — если такое вообще было возможно. Ну, змей! Потому и ругательство, и то как обломилась и впилась в руку треснувшая спица колеса — всё это отошло на второй план. А важно было вот что — Барти реально попал. Его поймали как последнего дегенерата. Теперь они гнали по хайвею, и стрелка спидометра приближалась к девяноста пяти, а незнакомец решительно не брался за руль обеими руками. В правой руке его дымился окурок, который мужчина поминутно подносил ко рту, и тогда салон заволакивало тонкой дымкой ментоловых сигарет. Такие, по мнению отца, курили «дамы и содомиты». Чёрный Стут Блэкхаук на 385 лошадей гнал со всей ему присущей скоростью. Барти знал, что за машина у незнакомца, потому что его отец хотел такую же. Жене и сыну он прожужжал все уши о том, что Уильям из управления уже гоняет на новеньком служебном Форде, а ему оставили довольствоваться старой развалиной. А ещё — такая же машина была у грёбаного Элвиса Пресли, и это чёрт возьми поразило Барти сильнее всего. Незнакомец выудил из кармана своего пиджака — слава Богу, обычного чёрного пиджака — пачку этих самых «дамских» сигарет и склонил голову в намёке на изящный кивок. Барти прочистил горло: — Мне семнадцать, сэр. Вот здесь-то мужчина и улыбнулся, заставив затылок похолодеть. Он спрятал коробок обратно, затушил сигарету об — Барти даже почти закатил глаза — стеклянную пиалу на тонких ножках над приборной панелью, и наконец взялся за руль обеими руками. У мальчика немного отлегло от сердца, но совсем чуть-чуть. Он всё ещё был заперт тет-а-тет с неизвестным мужчиной, к которому по дурости сел в машину, не спросив даже имени. Украдкой он стал разглядывать незнакомца. Несомненно, в газете был именно его портрет — хоть и составленный криминалистами. Умельцами из его, Барти, колледжа. Но кое в чём они не были схожи, и от этого создавалось ещё более неприятное, зловещее ощущение. У незнакомца перед ним был ровный нос, увенчанный веснушками. На холодной коже они казались нарисованными. Глаза его были другими — настолько светлыми, что иногда создавалось впечатление, что радужки и вовсе нет. Вообще-то, кривое лицо из газеты и в подмётки не годилось настоящему незнакомцу, который, как Барти признал ещё при первом взгляде, был настоящим красавцем. «Красавец», похоже, заметил пристальный взгляд и на мгновение отвлёкся от дороги, взглянув на Барти своими невозможно жуткими глазами. Ошпаренный этим внезапным взаимодействием, мальчик тут же опустил взгляд. Руки незнакомца расслабленно лежали на руле, лишь изредка направляя машину. Он ехал, обгоняя редких попутчиков, а Барти всё никак не мог понять — почему это ни одна патрульная команда на пути не остановит чёрный Стут, и не проверит, кто внутри. По разумению Барти, преступники из розыска не могут вот так вот средь бела дня просто ехать на своей охренительной машине, не скрывая ни лица, ни номеров. Но может незнакомцу просто всё это время везло? На безымянном пальце мужчины чернело гладким камнем кольцо. Барти почувствовал, что краснеет — но хуже было то, что с него не сводили глаз. — Должен ли я подвезти тебя до дома? Барти нелепо пожал плечами. Потом спохватился: — Д-да, меня… Меня ждут дома. Отец будет волноваться… он обычно встречает меня. Ну, знаете. Беспокоится. Это всё было грёбаной ложью, потому что именно этим утром Барти решил сбежать из дома навсегда, и присоединиться к каким-нибудь дурацким хиппи, которых так ненавидел отец. Ну, у него почти получилось. Мужчина ещё какое-то время смотрел на Барти, но потом снова перевёл стылый взгляд на дорогу. Почему-то от обмана стало совестно, но что было делать? «Нет, мистер маньяк, сер, меня никто не ждёт, и никто не заметит моего исчезновения»? Они въехали в черту города, который Барти не узнавал — хотя, быть может, это и был его город. И отцу следовало почаще пускать сына одного на прогулки — так он бы хоть немного представлял географию местности. Вместе с городом возникли и другие автомобили и пешеходные переходы. Гнать как прежде больше не получалось. Машина притормозила на светофоре у широкого перекрёстка, и Барти почти зашипел от боли — его разбитая коленка мазнула по светлой обивке салона, оставив красный блестящий след. Они попали в пробку на въезде в город. Проклятье. — Цел? — мужчина даже не посмотрел в его сторону. Барти издал неопределенный звук, лихорадочно соображая, что ему будет за испорченный салон. Поток всё никак не двигался с места, а Барти пытался украдкой стереть кровь тыльной стороной ладони. Потом мальчик понял, что за ним наблюдают. И покраснел вообще целиком. — Простите, сэр, это… Слова перестали иметь значение, когда незнакомец достал кипельно-белый платок, смочил его слюной и стёр с кожаной обивки красный след. Потом незнакомец сложил испачканную ткань в несколько раз и убрал платок с кровью — с его кровью! — обратно в нагрудный карман. Барти как будто током прошибло. Но в следующий момент машина тронулась, и он ощутил, как по голени стекает капля. — Ничего страшного. Бинты и спирт можешь взять в бардачке, — мягко произнёс мужчина, выезжая на более свободную улицу. Барти нашарил широкую выемку ручки и потянул на себя. Внутри действительно оказалось подобие аптечки — тугой моток бинтов со спиртом он нашёл быстро. А ещё — рядом с бинтами, бесстыдно сверкая металлом, лежал револьвер. Барти замутило. Он подумал, что незнакомец смеётся над ним. Ещё он подумал, что мог бы схватить оружие и, угрожая, всё-таки сбежать, оставив обломки бесполезного велосипеда единственным напоминанием о себе. Но он вынул бинты и, чуть не расплескав пузырёк, пахнущий алкоголем, стал осторожно обрабатывать колени. Машина шла ровно и гораздо более медленно, потому выходило терпимо. Разве что пальцы дрожали, да на редких неровностях дороги позвякивал в бардачке револьвер. — Ты сказал, что я мог бы подвезти тебя до дома, — мужчина говорил тихо, но слова отдавались в затылке и пробегали по позвоночнику вниз. — Да. Сказал, — Барти захлопнул бардачок сильнее, чем требовалось. Мужчина снова чуть заметно скривил рот. Барти почувствовал себя несчастным. Дома его ждала хорошенькая взбучка, а может даже заточение до конца летних каникул. Это ещё не принимая во внимание тот факт, что Барти так и не подал документы — свои блестящие, идеальные документы — ни в один из университетов страны. И отец пока об этом не знал. И даже игнорируя маячащую на горизонте свадьбу… — Я передумал, — внезапно заявил мальчик, сам от себя не ожидая подобной смелости. Мужчина тонко усмехнулся: — Если ты не хочешь называть мне свой адрес, я мог бы высадить тебя на любой из улиц, которая покажется знакомой. И оттуда ты уж как-нибудь сам… — Мне уже знакомы эти улицы, сэр, — перебил мужчину Барти, дурея от собственной наглости и от осознания того факта, что гнев отца для него стал менее привлекательным чем то, что понесет за собой эта встреча. Расчленение? Убийство? По крайней мере, без нотаций на повышенных тонах и материнских слёз. Но если ситуация с незнакомцем станет совсем паршивой — он же успеет убежать? Насколько Барти разглядел, мужчина был достаточно худощав, так что мальчик мог бы… Что, наброситься на него? Ударить? Смять дорогущий пиджак своими пыльными пальцами и сбежать? Ему этого совершенно не хотелось. Голова была пустой и ветер свистел между ушей. — Скажите, сэр, а куда следуете Вы? — Хотел бы составить мне компанию? — мужчина снова улыбнулся с зубами, но на этот раз он не показался пугающим — просто очень молодым. Барти это позабавило. Ему вдруг стало очень легко. — Может быть, — уклончиво ответил мальчик, с азартом осознавая, что флиртует как какая-нибудь лицеистка в уродливой мини-юбке. — Пока не закончатся знакомые улицы. Мужчина не оценил. Просто моргнул непонимающе и продолжил: — Я еду в Уолсли. На встречу с… коллегой, скажем так. У Барти натурально отвисла челюсть, хотя на самом деле он мог ожидать чего-то подобного. Он только однажды был в Лондоне, и на одной из улиц как раз оказался зажат между Уолсли и Ритцем. Это было ожидаемо даже потому, что именно таких мужчин он видел в окнах этих ресторанов. Но никогда не думал, что ему действительно представится шанс туда попасть. И он в самом деле не планировал ехать в Лондон, хотя это и походило на настоящий, дерзкий побег, о котором он фантазировал, заливая слезами подушку. Но всё-таки… — А, Уолсли — это тот дорогущий ресторан с дресс-кодом? — он попытался придать голосу небрежности. Мужчина повёл плечом, что определенно означало согласие. Барти почувствовал себя глупо, когда они проезжали мимо знакомых ему улиц, а потом он почти даже увидел в конце дороги свой дом. Кажется, в окне промелькнул кто-то из домашних, но всё смешалось в сплошное цветастое пятно. Мальчик отстраненно подумал, а не нашлось ли в сигарете мужчины немного травки — иначе почему сейчас ему так… легко? Показался и исчез респектабельный кирпичный коттедж. Чёрный Стут проехал мимо, как если бы это и вовсе не был дом Барти. Интересно, отец уже вернулся с работы? Барти посмотрел на свои острые забинтованные коленки. Где он и где Уолсли. Мальчик даже не додумался спросить об имени незнакомца — куда уж ему к подножию Ритца с его высокими окнами. Если, конечно, незнакомец действительно направляется в Лондон, и не закопает Барти в ближайшем лесу. Внезапно мужчина рассмеялся. Мальчик чуть не подскочил в своем кресле, но его удержал ремень безопасности. — Дресс-код — не проблема. Однако… кажется, мы забыли представиться друг другу? Барти сглотнул. Что значит — не проблема? Он что, собрался… Снова выехали из города и действительно направились куда-то в сторону столицы. — Я… да, сэр, глупо получилось… я Барти. Барти Крауч, — он не знал, стоит ли предложить руку для рукопожатия человеку за рулём, но всё-таки неопределённо протянул ладонь мужчине. — Том Реддл, — мужчина не глядя пожал ему руку — хотя, скорее, просто коснулся ладони длинными пальцами. У Барти от этого краткого прикосновения зашевелились волосы на предплечье. — Очень приятно, сэр, — пробормотал мальчик, не вполне веря, что всё это происходит с ним. Реддл улыбнулся. Он ловко достал из кармана пачку сигарет и выудил одну. Барти потянулся следом, но Том отдернул руку. — Тебе семнадцать лет. — Ах, вот как, сэр? Реддл не ответил. *** Коллега этого странного Тома Реддла оказалась женщиной, и почему-то это заставило поморщиться. Голову всё никак не покидали мысли о кольце, и Барти пытался рассмотреть руки женщины в поисках такого же. Хотя, наверное, третьим его на свидание не взяли бы. Он уже начал догадываться о роде деятельности своего незнакомца, потому переживал не так сильно. Но лёгкие сводило от стыда по иной причине — Реддл купил ему рубашку. Барти не знал, как реагировать, поэтому просто заткнулся и молчал до самого Уолсли. А теперь эта женщина спрашивала у Реддла о нём. И Реддл, пока рассказывал, улыбался ей. И её огромной несуразной копне волос, и её дурацкому чёрному платью с набитыми ватой плечами. Женщина оглядела его и оскалилась. Стало заметно, что её губы накрашены криво. Барти вдруг осознал, как смотрится со стороны — в новенькой рубашке, растрепанный как птенец, с забинтованными коленками и натёртыми локтями вышедший из машины вместе с этим мужчиной. Позволивший ему открыть для себя дверь. Это всё выглядело очевиднейшим образом, и наверное именно о том подумала «коллега» Реддла, эта «сестра Беатриче», эта «милая моя» и эта «рад тебя видеть, дорогая». Но ничего подобного даже близко не происходило, и Барти вдруг распереживался, что на него пялятся и другие посетители ресторана. Он даже отказался выбирать что-либо в меню, но Реддл настоял на том, что оплатит чек. Барти запаниковал. И, самое паршивое — Барти даже не был из бедной семьи. Его отец мог бы оплатить всё меню Уолсли вместе взятое, если бы захотел. Если бы он действительно ходил в места, где иногда, судя по статьям в желтых газетёнках, ужинают Пресли с Мадонной… Реддл вообще не помогал ситуации, потому что, когда официант принёс три бокала с красным вином, он сказал, что мальчик пить не будет, и чтобы мальчику принесли воды. Барти казалось, что он умирает. Это было уже слишком. Он старался вслушиваться в разговор соседей по столику, но решительно ничего не понимал. Или не хотел понимать. На секунду он представил, что бы сказал отец, увидев его в таком странном положении, и это хоть немного придало сил. Теперь Барти уже был на сто процентов уверен, что его не убьют и может даже не изнасилуют — хотя последнее всё ещё оставалось под вопросом. По крайней мере, он наелся, был в тепле и относительной безопасности. За высокими окнами ресторана громадное багровое солнце отражалось в стёклах Ритца и уходило за горизонт. Когда оно и вовсе скрылось из виду, Барти услышал, что рядом с ним планируют похищение. Но это было не его, Барти, похищение — потому что он был уже в каком-то смысле похищен. Речь шла о какой-то женщине, Берте Джоркинс, которая много знала и много говорила. Барти был несколько обиженным тем фактом, что его не принимали во внимание. И, хотя Реддл довольно часто обращался к нему и даже похоже заботился о его комфорте, полноправной частью беседы Барти так и не стал. Но, может, то что его недооценивали как свидетеля и спасало ему жизнь. — А с ним что же прикажешь делать, — вдруг ткнула пальцем сестра Беатриче. Её неприятный голос звучал глухо, как у курильщицы со знатным стажем. — Повезешь его к себе в Литтл-Хэнглтон, и… Женщина смолкла, увидев выражение лица мужчины. Он явно был раздражен её интересом к Барти, и от этого потеплело в животе. — Я всё решил. Мне уже достаточно копов на хвосте — его папаша поднимет на уши весь пригород. Кататься до Хэнглтона в объезд до скончания века — нет уж. Мальчик вернётся домой. Барти кивнул, чувствуя, как внутренности холодеют снова. *** Минуло три недели, как они распрощались в заросшем ивами тупике. Дома Барти ждал скандал, какого ещё не бывало — оказалось, отец уже успел обратиться в полицию. После он затолкал сына в его комнату — и решительно ничего не желал слушать. А ещё — он узнал про университеты, и про прочую дрянь. Близился день помолвки, и хорошенькая невеста Барти иногда заходила в гости. А мальчик всё сидел взаперти, пока лето проходило мимо. Так и сейчас, после до зубного скрежета милого семейного ужина с респектабельными соседями он сидел у окна и пытался читать. Внезапно что-то привлекло его внимание. Какой-то странный звук. Время было совершенно позднее, а за окном отражался он, Барти, и вся его комната. Он приблизился к стеклу. Нет, решительно ничего, кроме собственного отражения. Барти вдруг осознал, что с горящей лампой здесь, на первом этаже коттеджа, он виден словно на ладони. Потому мальчик поспешил погасить свет — и чуть не вскрикнул от ужаса. За окном, близко-близко к стеклу, стоял Реддл. Он ещё раз тихо поскрёб пальцами по деревянной раме, и от этого звука завибрировал позвоночник. Как он узнал адрес? Барти прислушался. Родители уже спали. Он тихо открыл оконную раму и ощутил знакомый запах ментоловых сигарет, которые курят только дамы и содомиты. — Не ожидал увидеть Вас здесь, мистер Реддл, — Барти оперся локтями об оконную раму, наверняка оставляя себе на память о доме пару заноз. У него внутри всё переворачивалось и танцевало, и он позволил себе улыбнуться. — Снова собираетесь в какой-нибудь супер-ресторан? Реддл чуть слышно рассмеялся: — Отчего бы и нет. Мужчина действительно курил на их заднем дворе, и это казалось таким вопиющем нарушением всех установленных отцом правил, что Барти просиял: — Должен ли я составить Вам компанию, сэр? — и, спохватившись, добавил: — Если это важно, мне во вторник исполнилось восемнадцать. Реддл вынул изо рта сигарету и протянул её вверх, через окно. Барти отстранённо подумал, что Том Реддл — грёбаный Дьявол. Возле дома напротив блестела лакированными боками чёрная машина. Барти затянулся чужой сигаретой и почти сдержал кашель — табак обжег горло, спустившись к самому естеству. Но это уже не имело никакого значения. Он, с реддловской сигаретой в зубах, распахнул окно настежь и перемахнул через подоконник. Мужчина поймал его по ту сторону, не давая свалиться на землю. В тишине покинутой комнаты тихо зашуршала страницами распахнутая книга.