И множество деяний Его

Барти смог поцеловать своего Дьявола только через год. Тогда снег сошёл со склонов Литтл-Хэнглтона, и покатые бока близлежащих холмов ярко выделялись на светлеющем небе. День шёл на прибыль, пели птицы. Всё было хорошо.        Барти не знал, откуда в нём вдруг набралось столько смелости, но он честно копил её целый год. Соскребал по углам затравленного сознания и бережно прятал за трепещущими ресницами. Реддл ему нравился, и это, казалось, вот-вот его уничтожит. Потому что всё, что теперь происходило с Барти, казалось неправильным, грязным и волнующим. Хотя в сущности, всё что он делал днями напролёт — любовался мужчиной да изучал Святое Писание.        Реддл душился парфюмом, от которого кружилась голова — хотя вероятнее всего она кружилась от всего Реддла целиком, а духи лишь являлись добивающим фактором. Дóма, в большом английском особняке на склоне холма, он разгуливал в свободно свисающем с плеч узорчатом халате, вельветовых брюках и ботинках на босую ногу. Впервые увидев его в таком образе, Барти чуть сам собой не превратился в соляной столб. Однако попытался вернуться обратно, в сосредоточенное состояние. Полуголый Реддл ситуации никак не помогал, и похоже совершенно не считал, что одет как-то вызывающе.        Потом он начал носить серьги.        Всякий раз, когда чёрные камни занимали своё место в ушах Реддла, Барти вспоминал как это было — как однажды Реддл просто захотел носить серьги и сам себе колол уши калёной иглой. Это было нечто такое, чего Барти никогда не испытывал — мужчина даже не моргнул, когда по шее вниз заструилась тонкая нить крови. Он только повёл плечами, скидывая халат. Ткань повисла на локтях, и Барти, украдкой наблюдавший за этим действием из-за страниц Библии, шумно ахнул. И их взгляды пересеклись.        У Барти глаза на лоб лезли от осознания, что Реддл, по мнению многоуважаемого Крауча-старшего, наверняка был бы назван хрестоматийным педиком.        Гостей Реддл принимал в шатре — наскоро возведённой конструкции, затерянной среди ветвей зеленеющих почками лиственниц. Представляющей из себя белый навес, пару скамеек для зевак и подобие сцены с кафедрой. Это не укладывалось в голове — но на поклон к этому хрестоматийному педику съезжались люди со всей страны. Однажды даже парочка копов заехала исповедаться. И ещё — Барти встретил нескольких знакомых отца — действительно высокопоставленных знакомых. Некоторые из гостей, однако, направлялись прямиком к Редду домой. Когда на пороге дома возникла скандально известная чета Блэков, Барти вспоминал как отец, брызжа слюной, объяснял что никто действительно важный не захочет иметь дел с Барти, если хоть одна живая душа узнает о его маленькой тайне. Когда на чай заглядывали Малфои — те, у которых на окраине городка стоял чертов замок тринадцатого века, те, которые прежде владели всем этим городом, Барти усмехался своей несостоявшейся помолвке и мнимому престижу, следующему за ней. Он усмехался всем этим упущенным возможностям, когда подавал пальто человеку, только что распившему содовую с Юлианой Дженкинс, под юбкой которой пряталось всё министерство и парочка американских послов.        Всё упиралось в личность Реддла. Прежде Барти всерьёз полагал, что невозможно ворочать большими делами и носить женские духи от Флорис. Те самые, которые по слухам носит сраная Королева Великобритании. Никто не будет воспринимать всерьёз мужчину, который пахнет, как свадебный букет.        Оказалось, дело было не в запахе, не в серьгах, не в том, что Реддл смеялся, прикрывая рот рукой, или не умел крепко пожимать руки. Дело было в нём самом, в том, как он держался и в том, как он говорил. Для Барти это стало своего рода откровением, и он уже перестал так твёрдо полагать, что ни на что не годен из-за одного жалкого неправильного порно-журнальчика под матрасом, который однажды нашёл отец.        В Святом Писании было сказано об Антихристе, но это всё было совсем не то. Барти искал там следы своего Дьявола, примерял на него роли пророка или вероотступника. На Реддле хорошо сидели все роли, и одновременно не подходила ни одна из них. Том Реддл был большим человеком из мира больших людей, и иногда, когда Малфои заискивающе понижали голос, или когда Блэки глядели вслед, Барти ощущал себя крохотной горошиной в заваренном Реддлом супе.        И был день, и была ночь. И Барти понял, что переполнен смелостью, как никогда.        Это случилось вечером. Высокопоставленные гости ушли, оставив в доме осадок потухшего торжества. Реддл скучал у письменного стола — Барти уже знал, что он ведёт дневник. По-видимому, мужчина собирался внести туда события прошедшего дня и пока собирался — вдохновение его покинуло. Барти почти расплескал чай на бумаги, чем заслужил неодобрительный взгляд. Но Реддл промолчал и это было хорошо. Потому что он в самом деле умел отчитывать так, что в глазах застывали слёзы. Благо, случалось это очень и очень редко. Барти вдруг испугался своей нелепой идеи, но смелость так и не покинула его.        Чай, о котором конечно же никто не просил, Реддл принял с благодарностью. Барти почувствовал себя по-дурацки, когда мужчина произнёс: — Липовый цвет. Его здесь раньше не было. В этом чае.        Барти кивнул. Он стоял, прислонившись спиной к каменному боку разогревшегося камина, и его шею щекотали еловые ветви, торчащие из толстой вазы на каминной полке. Ветви осыпались иглами за шиворот, но Барти было всё равно.        — Д-да. Я… прошлым летом собрал немного в окрестностях и засушил. Вам не нравится?        Реддл смотрел ровно и даже холодно. Но Барти знал, что на других он смотрит ещё хуже, и в исполнении Реддла этот цепкий пронзительный взгляд почти согревал.        — Сам-то чего не пьешь? Или решил меня отравить? — в глазах мужчины плясали черти. Барти криво улыбнулся:        — Скорее уж приворожить. Ну, знаете: две дхармы полыни, семь липовых цветков, четыре дхармы…        Похоже, его шутку не оценили.        Барти не договорил, потому что Реддл вдруг поднялся со своего кресла и подошёл прямо к нему. Зашуршали тихие шаги по ковру. Барти не успел ничего сделать или сказать, когда мужчина замер над ним с чашкой в руках. Он сказал: — Пей.        И поднес чашку к его, Барти, губам. Отвар обжег горло, но важнее всего было не терять зрительный контакт. Реддл смотрел так дико, что Барти даже испугался. Он впервые задумался о том, насколько мужчина был выше. Реддл отпустил его, а Барти нащупал языком маленький липовый цветочек в собственном рту. Он проглотил его, не жуя.        — Что…        Реддл проник длинными пальцами ему за воротник и достал одну из еловых иголок. Барти снова вспомнил о его проколотых ушах, и внутренности свело дрожащей судорогой. Это было очень неправильно — стоять вот так возле камина, почти касаясь друг друга. Реддл всё ещё держал в руке чашку, отдающую липой и бергамотом. Запах застывал в носу, заставляя задыхаться. Лёгкие просто отказывались двигаться, а потом…        А потом Барти решился. Это не было полноценным поцелуем, как в кино или, не дай бог, том ужасном журнале под его матрасом. Но это было в сто раз более волнительно. Реддл не отреагировал, но близко-близко распахнулись невозможно светлые глаза. Холодные. Барти отпрянул, как ужаленный.        Наверное, он перешёл черту. Он абсолютно точно перешёл черту.        Проклятье.        — Я пойду, прогуляюсь, — промямлил он, ужасаясь звучанию собственного голоса.        Реддл молчал, наблюдая. Неприятное сравнение со змеёй перед броском заставило что-то тревожно скрутиться в животе. Мужчина стоял возле камина, и отсветы пламени дрожали на боках золочёной фарфоровой чашки. Барти больше не смел смотреть ему в глаза.        Дойти до входной двери оказалось несложно.        В наступившей тишине он неверной рукой прокрутил замок и выскользнул за дверь.        Ветром ударило сразу же, но Барти не обратил внимание. Он спустился с холма ниже, проклиная вязнущие в весенней грязи ботинки. После случившегося голову нужно было привести в порядок, и он только надеялся, что Реддл не отправится следом.        Нет, такой, как Реддл, не стал бы бегать за ним, даже если бы…        Даже если бы — что?        Барти почти взвыл.        Багровевшее с краёв небо подбиралось к Литтл-Хэнглтону, когда он спустился в долину. Ориентироваться здесь было просто — дом Реддла виднелся с любой точки поселения, и холм, на котором он располагался, рифмовался с другим таким же холмом вдали.        Барти обнаружил тонкую тропу и стал следовать её маршруту, в общем-то не вполне представляя, куда направляется. И, что самое ужасное, он совершенно не знал, как после такого вообще можно вернуться обратно.        Он знал, что случайно мог выйти в Иствуд, более многочисленное поселение на юге от Литтл-Хэнглтона, и старался двигаться поближе к деревьям. Барти решил, что если выйдет к трассе, то тут же свернёт обратно.        Но этого не произошло. Между деревьями показалась большая прогалина, сплошь усеянная маленькими холмиками.        Барти стал читать надгробия, чтобы хоть как-то успокоиться и отвлечься. Ожидаемо, это совсем не помогло.        Кладбище Литтл-Хэнглтона разлеглось широким плато между облетевших деревьев. Барти никогда не был ни здесь, ни поблизости. Честно говоря, в эту сторону от дома Реддла он ни разу ещё не заходил, потому некий азарт взбодрил его в этом безрадостном путешествии.        Небо оставалось чистым. В самом-самом верху уже показались звёзды и стало заметно холоднее. Барти был одет достаточно тепло — его домашняя одежда состояла из свитера на молнии и мягких спортивных штанов. Все это было куплено Реддлом, и Барти бесконечно чувствовал себя обязанным. А ещё он хотел бы забрать свои вещи из дома, из дома своего отца, но не мог.        Барти уселся на низенькое надгробие какой-то Энн-Мэй и прислушался. Ночные птицы трещали над головой, а под ногами сочился влагой мох. Барти почувствовал между зубами лепесток липы и почти расклеился бы, если бы не заметил одну из могил. Там, почти в центре погоста, возвышалось старое каменное изваяние, увитое гнилой прошлогодней зеленью.        Барти поднялся — хлюпнул под кроссовком мох — и подошёл поближе.        Потёртый камень кривился левым боком, а почти все буквы заросли мхом. Возле памятника валялись сухие ветки — с прошлой осени и многих других осенних сезонов. Барти почувствовал, как мурашки поползли по спине.        «Том Реддл» — гласило надгробие. Барти не поверил своим глазам. Он, опустившись одним коленом на сырую землю, стал разгребать мох с неровного каменного изваяния. Он оцарапал ладони, и кисти рук стали неприятно пульсировать, но освободить от наросшего мха дату всё-таки не удалось. Барти задумался. Могло ли так быть, что отца Реддла тоже звали Том? Эта мысль заставила его почувствовать себя несчастным. На это надгробие Барти садиться не захотел — вернулся к своей Энн-Мэй, наблюдая украдкой за неподвижным памятником этого Тома. Барти показалось, что видеть подобную могилу здесь — дурной знак. Вспомнилось, как недавно деревню патрулировали копы, и пришлось ночевать в машине на обочине проселочной дороги на случай обыска в доме, а потом вообще сбегать как можно дальше, за горизонт. В новом выпуске еженедельной газеты, хранившей ориентировки на Реддла и вознаграждение за его голову, было сказано: «… живым или мёртвым.» Тогда всё обошлось, но как скоро Барти в действительности придёт на кладбище и увидит такое же надгробие, только этим Томом Реддлом уж точно будет его Реддл? Криминальные драмы, которые смотрел отец, никогда не заканчивались для тех, кто скрывался от закона, хорошо.        В безрадостных мыслях и вовсе стемнело. Глаза привыкли к мраку, но этого было недостаточно, чтобы видеть что-либо дальше одного ярда.        Барти клюнул носом и попытался взбодриться. Он коснулся холодными руками висков и лба, а потом заметил вдалеке движущуюся светлую точку.        Если его здесь обнаружит смотритель кладбища или какой-нибудь местный, это станет катастрофой. Дыхание сбилось, и вопреки погоде стало жарко. Барти не мог сдвинуться с места — он устал, расстроился и совершенно не представлял, что с ним будет, если свернуть с тропы в ближайшие кусты. Найдёт ли он в такой темноте кладбище снова?        Пока он рассуждал, фонарь выбрался из-за деревьев и ослепил оранжевым. Барти прикрыл глаза рукой, свет резанул почти больно. Потом прищурился, смаргивая остатки световых бликов на сетчатке. Фонарь завис, направленный в землю. Барти распахнул глаза.        Это был Реддл.        В наскоро накинутой на плечи тёплой шали, всё ещё в парадном костюме. Его дорогие ботинки были все заляпаны грязью, штанины тоже, а пальцы рук мелко подрагивали на холоде. Реддл вздохнул, и облачко пара вырвалось из его губ, хотя и губы и лицо разглядеть было трудно. Все слова оправдания, которые ворочались на языке, были мигом проглочены. Реддл сжимал в руке фонарь, и в неровном его свете был похож на Дьявола как никогда. Фонарь задвигался, проскользнул по земле к его, Барти, ссаженым рукам и дальше, в сторону могилы Тома Реддла, высветив неровные дорожки сорванного мха.        Реддл, настоящий живой Реддл, шагнул ближе. Барти отпрянул, но упёрся задом в несчастную Энн-Мэй и снова сел. Он во все глаза смотрел на мужчину, желая понять, в каком тот расположении духа.        Реддл сунул фонарь в карман — теперь выходило, будто сам он светится изнутри — стянул с плеч шаль и накинул на плечи Барти. Всё это он проделывал молча, и от этого становилось немного не по себе. Хотя сейчас Барти бы не выдержал его обвинений, его гнева и его упрёков, он все же попытался развеять пугающее молчание: — Мистер Реддл, мне…        Реддл шикнул и огляделся. Барти смолк. Очень страшно становилось от мысли, что они здесь могли быть не одни.        Шаль действительно согревала, пока они шли через долину, выхватывая фонарём искорёженные стволы деревьев. Всякий раз, когда у вершин лиственниц кричали ночные птицы, приходилось вздрагивать и ускорять шаг.        Они прошли к лесу, и тут внезапно фонарик потух. Барти уже было испугался, что батарея села, и что теперь Реддл будет вынужден ждать наступления утра вместе с ним, здесь, в сыром лесу. Стало до слёз стыдно, а потом вдалеке замаячил другой фонарь.        Барти почувствовал горячую руку на своей руке и понял, что его тянут прочь с тропы.        — Эй, кто там шляется в темноте? — раздался грубый голос ближе, чем Барти ожидал. Пробираться сквозь лес было гораздо тяжелее, чем следовать по неровной скользкой тропе.        Свет скользил следом, и вот уже соседние деревья стали отбрасывать тени.        — Не оборачивайся. Он увидит твоё лицо, — проговорил Реддл сквозь зубы, пока Барти трепетал от ужаса и адреналина. Потом он чуть не вскрикнул от неожиданности — Реддл жестко схватил его и утянул куда-то в сторону, больно прислонив спиной к широкому стволу разлапистого клёна. И замер так, с руками на его плечах, прижимая Барти к неровной коре. Реддл глядел за его спину, за ствол дерева какое-то время, а потом прижался ближе. По теням, которые отбрасывали ветви, Барти проследил, как свет движется в сторону, вспыхнув совсем близко, а после постепенно затухает.        Когда свет совершенно исчез, Барти понял, что не дышит. Вокруг было тихо, и воздух замер, холодея сильней.        — Не двигайся. Он будет возвращаться, — близко-близко возле уха раздался шепот Реддла. Затылок обкатило мурашками, Барти вдруг очень остро ощутил железные руки, стискивающие его плечи, и то что Реддл фактически всем телом вжимался в него. Так они стояли единым силуэтом вместе со старым клёном. Фонарь действительно стал возвращаться, и свет обжёг другую сторону ствола.        Потом всё прекратилось, свет стал удаляться тем же маршрутом. Барти подумал, что теперь в начале тропы был кто-то, кто не даст им вернуться привычным путём. Наверное, Реддл думал о том же — он огляделся назад, туда, где лес распахивал ветвистые чёрные лапы. Мужчина выглядел озадаченным.        — Я видел другую тропу, когда шёл сюда, мы могли бы вернуться по ней, — тихонько пропищал Барти, желая хоть как-то помочь ситуации. Реддл кивнул, совсем его не слушая. Он слушал лес.        Плечи немного занемели и Барти только и оставалось, что удивляться, откуда в изящном на вид и запах Реддле вдруг нашлось столько силы.        Словно прочитав его мысли, мужчина отстранился и убрал руки. Но по ощущениям — они всё ещё были там, на плечах. — Возле нашего дома на фонарном столбе висит ориентировка на тебя, — напряженно начал Реддл, вынимая фонарик. — Видел?        — Нет, сэр, — Барти снова утянули за руку, но он был слишком занят своими мыслями, чтобы смутиться ещё и этому. — Что же нам делать?        Фонарик светил намного бледнее, чем прежде. Барти скосил глаза и увидел, что Реддл светит им через ткань своего кармана, чтобы яркий луч снова не выдал их. Он пробирался по лесу так ловко, словно знал его с детства. Барти подумал, что решительно ничего не знает о прошлом этого мужчины. Это обеспокоило его тоже.        — Мы не можем ехать сейчас, — вполголоса начал Реддл, когда они поднимались к дому на холм с той стороны, где вовсе не было тропы. Фонарь снова был погашен. — Я разберусь. Завтра утром Хвост пригонит машину. Другую машину. Он надёжный человек.        Барти глупо кивнул, понимая, что Реддл не вполне видит его в темноте.        В поле зрения вплыл каменный угол дома и слепое окно кухни.        Вместе они добрались до входа, и Реддл звякнул ключом. Барти не хотел отпускать его руку, но ему пришлось.        Впрочем, в гостиной он снова был схвачен за предплечье, когда машинально потянулся зажечь свет. В темноте дом казался чужим, холодным и пугающим. — Это плохая идея, — проговорил Реддл всё ещё вполголоса. Барти кивнул. Том подошёл к каждому окну по очереди и задёрнул шторы. Теперь даже свет фонарей перестал проникать в гостиную, и Барти совсем растерялся. Дом был пуст и тих. Реддл молчал.        Барти ни черта не видел. Он посмотрел туда, где, как ему казалось, сейчас стоит мужчина и произнёс тихонько: — Простите, сэр, я сглупил. Мне не стоило… так поступать. Я вообще обо всём, и… простите, пожалуйста. Этого больше не повторится.        Барти услышал, как в кухне за углом чиркнула спичка, озарив на мгновение и гостиную тоже. Реддл не слушал. Он ушёл. Было ли это хорошо — что ему плевать на робкие извинения Барти, потому что плевать на сам проступок? Или это означало, что наказание настигнет провинившегося вне зависимости от его слов? Барти не мог понять, чего ему стоит ждать. Но на кухне зажёгся синий огонек газовой конфорки, и он направился на свет.        В тишине и полумраке, озаряемый одним дрожащим пламенем, Реддл выглядел человечнее. Как-то сами собой высветились на красивом лице следы усталости. Он держал руки у огня, на котором стоял старинный медный чайник.        Реддл тоже замёрз.        Барти подошёл ближе — скрипнули под ногами старые половицы. Он ещё не успел научиться ходить так же тихо, а может попросту не знал, на какие доски не следует наступать.        — Твой чай почти остыл, — невозмутимо произнёс Реддл, как будто не он только что тащил Барти через болото, рискуя быть пойманным. Да, вот что сильнее всего волновало Барти. Он шепнул:        — Что теперь будет? С нами…        Реддл поморщился. Барти понял, что мужчина не хочет этого разговора. Но он просто не мог перестать совершать ошибки — в конечном счёте, это было тем немногим, что он умел превосходно.        — Тебя вернут домой, а я… со мной всё будет в порядке, — снова произнёс Реддл таким тоном, будто они говорили о погоде. Будто бы отец Барти не объявил его в национальный розыск, а за окнами не бродили готовые в любой момент набрать «999» горожане.        — Но я не хочу домой.        — Знаю. Но твоего мнения не спросят. Как, впрочем, и моего. В этом ведь суть работы полицейских.        Барти стало горько. Ему казалось несправедливым, что его сияющий Реддл вот так просто готов сдаться. Он сказал:        — А если этот, как Вы сказали… Хвост. Если Хвост пригонит машину завтра — мы уедем? Вместе?        — Во всяком случае, попытаемся, — Реддл снял чайник с огня и погасил пламя. Снова стало совсем темно. — Твой отец — упрямый человек.        — Да он просто козёл. Но Вы-то в любом случае его обхитрите. Я в это верю.        Барти правда думал, что Реддл победит при любом раскладе. Иначе и быть не может. Он думал, что они сбегут в другой дом, или даже снова заночуют в машине — в ту ночь дождь тихо стучал о крышу и они играли в «Две правды и одна ложь», чтобы не проспать утреннее открытие тоннеля.        Реддл зажёг низенькую свечку и поставил на стол. Барти снова смог видеть его лицо — в глаза он не смотрел, только подметил мелькнувшую на губах улыбку. Чай распили молча. Он действительно оказался хорош.        Дом скрипел на ветру, дрожа плотными занавесками. На улице лаяли собаки и верещали птицы. Барти ночевал в гостиной на широком кресле, свернувшись калачиком, потому что подниматься в свою спальню во тьме и тревоге ему было бы невыносимо. И потому что Реддл, кажется, всю ночь пробыл рядом — на кухне, не смыкая глаз.        Сквозь сон Барти чудились мужские голоса, шум затихающего мотора и вспышки света.