И множество деяний Его

К обеду небо совсем затянулось, и серая морось зашуршала по лобовому стеклу. В окне угадывались силуэты знакомых домов - однажды Барти не узнал этой улицы, проезжая мимо на чёрном Стут Блэкхауке Реддла. Многое с тех пор переменилось. Прохожие, то тут то там нервно раскрывавшие зонты, оглядывались на полицейскую машину в изумлении. Здесь никогда ничего не происходило, и слухи распространялись моментально. Барти был уверен, что для отца удобнее всего было бы, если его единственный сын пропал окончательно. Посмев своим чудесным спасением нарушить покой тихого пригорода, Барти подвёл семью под ненужное внимание. Он знал, что этого ему не простят. Но труднее всего становилось от мыслей о матери. Пару миль назад с ней связались по рабочей рации и сообщили благую весть. И, что было хуже — Барти услышал реакцию матери. Как она вскрикнула и разрыдалась в трубку, и конечно просила их скорее привезти сына домой. В носу защипало. Барти не думал, что когда-нибудь сможет нанести такие раны кому-то из близких. Такие раны, от которых будут рыдать. Может, беспокоиться. Может даже злиться. Но до сегодняшнего дня мама ни разу не плакала так из-за него. Вскоре подъехали к дому. Наверное, он должен был быть рад, или хотя бы сделать вид что рад своему возвращению, однако его глаза наполнились влагой, а ноги отказывались слушаться. Он почти упал, выходя из машины, и одному из полицейских пришлось схватить его за руку и вытянуть вверх. Это было больно, потому что его ладони были перемотаны бинтами. Потому, что следы от надгробия Тома Реддла-старшего всё ещё кровоточили. И это записали в протокол. Барти вздохнул. Наверное, подозрительнее всего выглядели его почти-уже-сошедшие синяки на плечах. Потому что расцарапанные ладони можно было бы объяснить падением. Но не это. Реддл не говорил ему, как объяснить копам про синяки, потому что не знал о них. Потому что когда Барти переодевался, мужчина отворачивался. Барти не думал, что это важно — эти отметины на его плечах — пока его не пригласили в медицинский кабинет при участке. Дальше произошло нечто ужасное. Сегодня он ощущал, что камнем катится вниз с горы. И не чувствовал, что что-то изменится. Что что-то может стать лучше в его положении. Юридическая загвоздка не позволила Барти решать самому. По документам он был уже совершеннолетним. Однако, возрастом согласия для гомосексуальных мужчин по-прежнему считался двадцать один год, потому отец, не моргнув, подписал документы, чтобы унизительную процедуру провели принудительно. Врач оказалась женщиной, и это сделало всё ещё хуже, и когда Барти вывели из кабинета, его колени дрожали а на глаза накатывали слёзы. Это было уже слишком, и он только надеялся, что как можно скорее окажется дома, в любом из возможных домов. После его повели на допрос. Он старался говорить ровно и совершенно не подавать вида, что узнал мужчину напротив. Это был Август Руквуд. Барти не раз встречал его в шатре. Взгляд Руквуда прожигал дыру от его лба к затылку, пока Барти пытался убедительно повторить то, чему его научил Реддл. Люди Реддла действительно были повсюду, и он ни секунду не сомневался, что рано или поздно его заберут обратно. Значит, сплоховать было нельзя. Даже перед «своим» Руквудом. Когда он путался в мыслях или не знал, что ответить, он молчал. Однажды он заплакал. После этого в допросную вызвали соцработницу. Им показалось, что Руквуд злоупотребляет в давлении. Барти тоже так показалось, но он, глотая холодную воду из предложенного стакана, догадывался, почему. Это была проверка. Руквуд проверял его, потому что в действительности среди людей Реддла никто ему не верил. Он замечал косые взгляды в свою сторону, когда сопровождал Реддла на некоторые неформальные мероприятия. Конечно, Барти догадывался, как выглядит его роль со стороны. Но это становилось неважно в те моменты, когда они шли под одним зонтом, или когда Реддл поправлял ему галстук. С соцработницей допрос шёл хуже, Руквуд уже не мог повышать голос, или замахиваться, или делать с Барти все те вещи, за которые Реддл стал бы отрезать мужчине по фаланге пальца за раз - Барти уже видел подобную экзекуцию и она его очень впечатлила. Дождь уколол плечи, а показавшееся из-за облаков солнце подсветило капли тёплым сиянием. Дождь прекращался. Барти направлялся к дому, озираясь по сторонам. Краем глаза он заметил возле соседнего участка что-то, чего там никак не должно было быть. Он замер, не вполне веря собственным глазам. Капли редеющего дождя скатывались по ресницам к веснушчатому носу, мешая смотреть. Это был чёрный Стут Блэкхаук. Блестящий, чистый, готовый к… ко всему на свете. Он стоял возле витиеватых кустов сирени, в тени соседского тупика, словно спящее чудовище. Он ждал. Барти прищурился, чтобы разглядеть получше — хотя он сомневался, что у соседей есть такая машина. Разве что к ним в гости приехал сам король поп-музыки. Блеснул в зареве солнца номерной знак. Всё, как и прежде. Тот самый набор букв и цифр: NA6417A. Барти почувствовал себя в кошмарном сне. Пока он шёл по подъездной дорожке к родительскому дому, его мысли копошились, как муравьи, вываливались из ушей и щекотали шею. Спиной он чувствовал эту машину там, среди едва расцветших зарослей. Наконец, один-единственный вопрос застрял в голове. Кто там внутри? То, что за ним приехали так быстро, казалось утопией. Сюрреалистическим сном. Этой машины не должно было быть здесь - может, ему всё-таки показалось? Он захотел вдруг оторваться от полицейских и кинуться к машине, заглянуть в тонированное стекло и увидеть того, кто пришёл за ним так скоро. И узнать, каков его приговор. Но он не мог - это было бы глупо. Он совершил достаточно глупостей - и какая-то из них привела его обратно, в дом его отца. Барти очнулся на пороге с занесённой у дверного звонка рукой. Секунда ему потребовалась, чтобы выкинуть ужасную машину из головы. Его взволновало другое. Машина перестала быть важна. Он не был готов. Он точно не был готов ко встрече с матерью. Тревога сжала кишки, пропуская каждый внутренний орган через узкое кольцо. Раздалась тихая трель. В глубине дома послышались торопливые шаги - мама была в своих домашних туфлях, и Барти слышал, как они шаркнули по порожку в гостиной. Когда раздался щелчок замка, Барти подумал о том, как на самом деле дико было не слышать поступи этих туфель целый год. Когда она распахнула дверь, Барти не смог ничего сказать. Его горло сжалось. Он даже не смог ей улыбнуться, и в бледном, искривлённом в муке и счастье её лице он видел отражение своего лица. Один из копов прочистил горло: — Хорошего дня, мэм. Мы будем патрулировать район какое-то время. Ваш муж должен вернуться к ночи. Но Барти его не услышал. В самом деле, никто его не услышал. Маргарет Крауч, белая и хрупкая, как фарфоровая кукла, издала задушенный звук и заключила Барти в порывистое объятие. И он раскололся на миллион частей от того, что теперь стал выше матери чуть ли не на голову, что теперь, обнимая, она висла на его плечах. Её спина сотрясалась в рыданиях. Она плакала тихо, как умела, изредка сильно вздрагивая. Барти почувствовал, как с носа катятся слёзы, укрываясь в сгибе её шеи. Почувствовал, что ему приходится склонять голову, чтобы обнять маму по-настоящему, потому что он стал уже слишком большим и неудобным для объятий. Его спина вся вымокала от сыпавшихся с крыши капель дождя, но это было неважным, потому что его грудь вымокла от слёз, и это было так ужасно, и ком в горле стал резать изнутри, и его руки дрожали, не умея утешить, потому что он был так сильно виноват. Дождь прекратился вовсе. Поднявшийся ветер прошиб их обоих, и Маргарет взяла сына за руки, боясь и не желая отпускать, увлекая его в тёплый, дышавший робким солнцем сквозь распахнутые окна, дом. Барти заметил, как в кухне трепещут на ветру занавески. Как их лёгкие силуэты, покачиваясь, то вплывают в светлое помещение, то скользят вдоль подоконника к улице. Он и забыл, как это бывает. Сбитый с толку, потерянный и ошеломлённый, он увидел, какие у матери уставшие глаза, и почувствовал, что её кисти рук все потрескались красными ниточками. Но он тоже не желал отпускать её рук, хотя и не знал толком, что будет дальше. Вместе они замерли в коридоре, и никто не смел произнести ни слова. На дом обрушилась тишина, прерываемая редкими птичьими трелями за окном. Мама рассматривала его лицо в свете исполосовавшего коридор солнца. В доме пахло… домом. Так, как он привык. Всё было по-прежнему. Стоять становилось трудно, но Барти не мог двинуться с места, пока мама держала его за руки. Он тоже не хотел покидать её. Наконец, будто бы смутившись своей шумной реакции, она сказала: — Тебе… тебе нужно отдохнуть, ты выглядишь очень… очень уставшим, Барти. Как будто бы нормально не спал несколько ночей подряд. Так всё и было. Барти кивнул. Он всё ещё не мог ничего сказать, и только держал её за руку, как будто этот жест мог говорить за него. Ему хотелось извиниться, но сейчас, когда глаза матери светились так ярко, это казалось неуместным. — А я… представляешь, мне показалось, что ты стучишься. Побежала открывать. Наверное, сквозняк. Барти бездумно кивал на все её слова. Он был счастлив слышать её. Он был счастлив. — Я думаю… О Боже. Его голос звучал ужасно. Барти сглотнул острый ком в горле. — Я думаю, ты права, мама. Женщина улыбнулась. Она вытерла глаза рукавом своего тёмно-синего платья, и Барти вдруг подумал, что этот наряд похож на тот, который она однажды надела на похороны собственной матери, его, Барти, бабушки. Это замечание откололо кусочек от его сердца. Пусть сейчас мама сияла, в уголках её глаз залегла скорбь. Барти не был готов ни к какому варианту разговора, хотя он действительно чувствовал себя обязанным уверить мать, что с ним не произошло ничего страшного. Прежде, чем отец сообщит ей про синяки, прежде, чем она спросит, почему его ладони перемотаны бинтами. Он был благодарен ей за то, что она позволила ему немного прийти в себя в одиночестве. Барти шагнул в свою комнату. — Я… Зайду попозже, хорошо? Когда ужин будет готов. Барти кивнул, потом он улыбнулся - дрожащие и слабо: — Спасибо. Маргарет кивнула тоже. И тоже улыбнулась. Потом она прикрыла дверь, и Барти остался один. За год его отсутствия ничего не изменилось. Та же комната, та же постель. Слегка отодвинутый из-за письменного стола стул. Прямо напротив, у противоположной стены - вешалка с пижамным комплектом на ручке платяного шкафа. Даже книга, та, которую он читал перед своим исчезновением, лежала на столе. Это была книжка Сабатини, и Барти так и не узнал, чем заканчивается история. Невесело подумалось, что теперь у него, должно быть, будет очень много времени, чтобы наверстать упущенное. Но правда заключалась в том, что с недавних пор Барти нравились другие книжки. Он находил их важными, даже сакральными, от них скрипели мозги и пульсировала голова, но когда он впервые смог без ошибок перевести пару предложений из Пикатрикса на арамейский, Реддл улыбнулся ему и сказал, что Барти справился очень хорошо. Реддл расшифровывал какие-то старые рукописи, о которых мальчик слышал впервые. Ему нужен был помощник. И кажется, никто кроме Барти не годился. Всё-таки, Барти был очень плох в отрубании чужих голов, но собственной головой владел недурно. Вопреки всем увещеваниям отца, застрявшим намертво в его ушах, Барти почти был уверен, что справится. Он уцепился за возможность стать полезным остервенело и отчаянно. Тексты, которые выходили из-под его авторучки, пугали и завораживали. Иногда после подобных сессий он подолгу не мог уснуть. Однажды он остался один на целую ночь — Реддл отлучился на очередное дело — и вместо сна переписывал снова и снова фрагмент ключа Иезекииля на английский. Не потому, что ему хотелось угодить Реддлу, это вовсе было не при чём. А лишь от того, что он боялся подниматься на пустой второй этаж дома один, потому что в тенях поселились чудовища, и листок с почерком Реддла перед его взором извергал всё новых левиафанов. Реддл переписал фрагмент этого гримуара украдкой во время своего визита в одну из библиотек Ватикана, и, едва приступив к переводу, Барти понял, почему книгу никогда никому не выдавали на руки, и держали подальше от музеев мировых искусств. Тут Барти вспомнил о машине. Он попытался выглянуть в окно. Если бы он мог приоткрыть створку и высунуться наружу, обзор на соседский участок позволил бы ему увидеть хотя бы часть того заросшего тупика. Но все ручки на выкрашенных в белый рамах были выкручены, и вместо них зияли дыры с блестящими шурупами. Барти оставалось только прислониться к стеклу, стараясь разглядеть хоть что-то за темнеющим углом дома. С такого ракурса машину не было видно, и Барти очень быстро оставил свои жалкие попытки. На стекле остался запотевший след от его дыхания. Он действительно очень устал. По-хорошему, нужно было бы принять душ, но сейчас Барти не очень хотел прикасаться к собственному телу. Сил хватило только чтобы снять с ручки платяного шкафа чистую выглаженную пижаму и переодеться. В доме Реддла он мог валяться в кровати в чём попало. В доме отца были определённые правила. Запах порошка пробудил в Барти совсем уж отчаянную тоску, и он, задёрнув шторы, всё же добрёл до кровати. Матрас совершенно не скрипел - в доме Реддла ему приходилось долго привыкать к старой кровати в скошенной с потолка комнате, в которую его поселили. Теперь же тишина, с которой он ворочался, казалась противоестественной. Но эти мысли не смогли слишком долго одолевать Барти - он уснул, как только его голова коснулась подушки. Сквозь сон Барти чудился запах ванили, как если бы Реддл, нет, как если бы мама готовила пудинг на ужин. Он нелепо проснулся от тихого скрипа двери, но не удержался в бодром состоянии и соскользнул обратно в забытие. Наверное, мама проверяла, спит ли он. И на месте ли. Мысли путались, ускользая из головы, выливаясь через уши на перьевую подушку. Барти вынырнул из согревающего сна под вечер, когда свет перестал так отчаянно пробиваться сквозь задёрнутые шторы. Сперва он не понял, где находится, и это ощущение оставило его в испуганном, потерянном состоянии, даже когда он вспомнил события прошедшего дня. Особенно когда он вспомнил. Протерев глаза, Барти подошёл к окну. Он слегка помедлил перед тем, как распахнуть шторы. Холодный ком неприятно свернулся в животе. Из-за прошедшего сна и слабости которую он принёс, или из-за отчаянного его положения, спина покрылась мурашками. Барти резко раскрыл шторы и почти ахнул, не увидев за ними ничего, кроме привычного пейзажа. Уже стемнело, и только свет от уличных фонарей тянулся к стеклу, окутывая комнату. Барти некоторое время щурился во тьму, желая предугадать то, что она ему готовит. Потом он сдался и включил лампу. И замер с ощущением, как что-то обрывается внутри. Под круглым тканевым абажуром с обратной стороны виднелся силуэт небольшого рваного прямоугольника, который в первую секунду можно было бы принять за заплатку. Барти, уже почти дрожа, протянул непослушную руку и осторожно прикоснулся к внутренней части светильника. Пальцы немного обожгло, но он сумел нащупать неровный клочок бумаги, заткнутый за отворот текстиля. С выключенным светом его невозможно было бы углядеть, но теперь, во тьме, его контуры вырисовывались чётко. Барти передёрнуло, и пол под его босыми ногами словно бы зашевелился, как спина дракона. Удивлённый, потерянный и испуганный, он бережно достал клочок бумаги и положил на ладонь. В следующее мгновение его ноги подкосились, и ему пришлось опереться о край стола. Барти медленно прошёлся рукой по грубому дереву, минуя люстру, и осторожно высвободил из подставки для карандашей канцелярский нож. Треск, с которым тот открылся, заставил сжаться каждую точку на его теле. А ещё - этот нож был бесполезен. «Нужно поговорить. Я буду ждать напротив.» Так гласила записка, и сквозь подступающую к голове панику Барти узнал в ней почерк Реддла. Если бы у Барти было ещё немного времени, он бы точно увидел, как нелепо среди реддловских букв смотрятся некоторые символы, и как скруглённое «р» написано совершенно не в его духе, но сейчас он мог только смотреть на своё белое, перепуганное лицо в отражении окна. Потому что свет от лампы снова не давал ему увидеть того, кто ждал его за окном, напротив его письменного стола. Но ведь окно теперь невозможно открыть. Тем более, с обратной стороны. Если только выламывать - но тогда матушка вызовет полицию и всё начнётся сначала. Барти казалось, что он слышит тихий шорох пальцев Реддла по оконной раме. На секунду он зажмурился от страха, но тьма испугала его ещё сильнее, и он распахнул глаза, уставившись на своё отражения. Попытка вдохнуть не увенчалась успехом, лёгкие сдавила тревожная судорога. В конце концов, что ему сделает Реддл? Воображение подсказывало множество вариантов. Рука замерла над выключателем. Барти подумал, что если Реддл действительно сейчас за ним наблюдает, он видит перед собой очень жалкую картину. Может, это хотя бы немного умерит его гнев. Может, он будет милосерднее, увидев, как рука с бесполезным канцелярским ножом ходит ходуном, и как Барти от страха и трепета не может даже привычно расплакаться. Тянуть больше было невозможно. Сердце застучало в груди. Щелчок - и свет погас. Пейзаж за окном не изменился. На улице никого не было. Барти не успел опомниться. Новая волна ужаса почти задушила его, когда он понял. Просто, как дважды два. Напротив. Не снаружи. Спиной он почувствовал, как громадный прямоугольник платяного шкафа будто бы становится больше, придавливая своим весом, и какой невозможной кажется идея обернуться. На секунду Барти решил, что вовсе не будет смотреть в ту сторону, но записка всё ещё издевательски красовалась странным почерком на столе, а воображение подкинуло сценарий, как Реддл, подойдя сзади, закрывает ему глаза руками. Это последнее видение окончательно уничтожило Барти, и он стремительно обернулся к шкафу, выставив перед собой тонкое плоское лезвие канцелярского ножа. Его голос прозвучал жалко и задушено, и очень-очень тихо: — Покажись… Но этого хватило. Круглая ручка шкафа, та, на которой всё ещё висела пустая вешалка, медленно повернулась. Нож ходил ходуном в его руке. Барти знал, что на самом деле не сможет ранить Реддла. Но был уверен, что тот причинил бы ему боль, не моргнув. Сейчас это казалось самой великой несправедливостью в его жизни. С тихим скрипом, какой Барти уже слышал сегодня, дверца отворилась. Он не увидел лица Реддла там, где ожидал - потому что прятавшийся в шкафу человек был ниже Реддла на целую голову. Сестра Беатриче медленно шагнула из шкафа, бесшумно затворяя за спиной дверцу. В её руке был нож - большой, настоящий нож, похожий на тот, что побывал во внутренностях разбившего голову о лёд реки Шанпайка. А может, тот же самый. Беатриче была одета в чёрное хлопковое платье, на её шее болтались бусы, пересекая горло багровой линией. Её глаза горели, её волосы, кое-где уже тронутые сединой, хаотично спадали на плечи. А её колготки у ступней были грязные, как если бы она босиком прошлась по подъездной дорожке к их дому. Барти замер, не смея даже моргнуть. Беатриче сказала: — Ты подставил его, Крауч. Он почти почувствовал тупой нож у себя в животе. Его внутренности скрутились и стали медленно вращаться, к его спине подступил холод, его шею пронзила судорога. Беатриче шагнула ближе. Торжествуя, скалясь ему в лицо. — Нет… — как можно тише проговорил Барти. Отчего же Реддл не пришёл сам? Разве что… Барти вспомнил тело, распластанное на асфальте, и как нога в тяжёлом офицерском ботинке вышибла из Реддла крик. — Что с ним? Беатриче покачала головой. Вопрос её задел. Барти это не понравилось. — Том очень переживал насчёт тебя. Поэтому я здесь. Он уставился на неё со страхом и ревностью. Реддл действительно приказал ей… что, прикончить его? — Я не предавал его, — прошептал Барти менее уверенно, чем хотел бы. Он не знал, что в системе ценностей Реддла считалось предательством, он был готов встретиться с гневом Реддла, но не с его пренебрежением. Не с тем, что его бросили. — Твоё слово против моего, Крауч. Барти почувствовал, как что-то тяжёлое прижимает тело к земле. Значит ли его слово хоть что-нибудь против слова той, которая может называть Реддла «Том»? Беатриче подошла ближе. Канцелярский нож Барти теперь совсем почти упирался ей в живот, но женщина легко ответа его руку от себя, и Барти сдался. Он не мог навредить и ей тоже. Беатриче склонилась к нему, её кудри мазнули по щеке. Она сказала, нагревая его ухо своим дыханием: — Ты пропах им, Крауч. Пропах его духами. Это чувствуют все. Барти задохнулся от стыда и трепета. Все? — Я не предавал его, — повторил он, желая оправдаться, потому что он искренне был верен Реддлу. Он восхищался им, он был им ошеломлён, он волновался о нём. Может даже любил его. Он не успел обдумать это новое откровение, потому что за дверью вдруг раздался голос матери: — Ты с кем-то разговариваешь, сынок? Беатриче прошептала так тихо, что он едва услышал, но, услышав, почувствовал головокружение. А может, так влияли её духи, отчетливо отдающие ванилью: — Если мамочка узнает, что я здесь, мамочке дадут ножа. Потом Маргарет постучала. Барти оказался у двери так быстро, как мог. Беатриче - тоже. Она замерла у дверного косяка, скрываясь за тонким выкрашенным в бежевый пластом дерева. К счастью, дверь открывалась внутрь. В комнате было темно. Барти приоткрыл дверь, совсем немного, потому что было бы очень плохо, если бы мама вошла сама. — Ох, я уж думала… всё хорошо? Барти кивнул. Он не знал, как выглядит со стороны. Он постарался казаться нормальным: — Да, я… я спал. Со мной всё хорошо, мам. Его голос не слушался, а сердце больно стучало о рёбра. Мама посмотрела за его спину, вглубь тёмной комнаты. На ворсистом ковре у стола валялся выроненный канцелярский нож. И, конечно, Маргарет это заметила. Её голос звучал напряжённо: — Прости, мне что-то почудилось… что-то нехорошее. Ты точно в порядке? Барти старался удерживать дверь в приоткрытом положении, фиксируя её так, чтобы мама не смогла увидеть больше, чем он позволял ей. Дыхание сбилось. Беатриче по-хозяйски прикоснулась к его руке и стала медленно разгибать его пальцы, один за одним. Цепко и упрямо. Барти не смотрел в её сторону но знал, чего она добивается. Тело окаменело. Сможет ли он когда-нибудь простить Реддла, если по его вине что-то случится с мамой? Реддл был ему дорог, он заключал в себе целый мир, и всё же. Нет. От одной мысли об этом голову сковал ледяной обруч. Реддл мог быть сколько угодно уверен в собственной над ним власти - вообще-то, власть он имел практически полную. Но у всего был предел. Барти перехватил руку Беатриче, крепко сжимая её запястье. Предупреждая. От удивления женщина замерла. Он почувствовал ярость. Как эта сумасшедшая сука посмела заявиться сюда? В его дом, в дом где жила его несчастная мама, которая пострадала достаточно для получения ключей от ворот Рая, которая ни в чём не была виновата? Гнев обжёг голову. Барти сказал, еле справляясь с ураганом внутри собственной головы: — Послушай, мам, мне… нужно немного привести себя в порядок после сна. А потом я приду к тебе, хорошо? Маргарет беспокойно посмотрела на него, но промолчала. Потом она кивнула. Постояв на краю пропасти ещё немного, Барти прикрыл дверь. Он прислушался. Материнские туфли застучали по паркету, а потом замерли на мгновение. Барти затаил дыхание. Но Маргарет, решив что-то для себя, всё же удалилась. — Ты такой нервный, Крауч, — еле слышно произнесла Беатриче, как только они вместе отпрянули от двери. Казалось, ситуация её позабавила. — Я всего лишь принесла тебе весть. — Говори и проваливай, — зашипел Барти, всё ещё сжимая её запястье так сильно, как мог. Женщина игнорировала это. Беатриче бегло зашептала, косясь большими глазами на дверь: — Слушай внимательно, мальчик. Первое: когда придёт час, ты не будешь сопротивляться, ты пойдёшь с нами, и не станешь скрываться от нас. Мы отыщем тебя. Где бы ты ни был. Том хочет поговорить с тобой, и в твоих интересах предоставить ему всего себя для разговора. Барти сглотнул острый ком в горле. Они всегда называли это так. Всё-таки, Реддл был на него зол - оставалось только понять причину. Кроме того множества причин, из-за которых на Барти злились все и всегда. Но Том не был всеми. Причина должна была быть весомой. — Теперь второе, и оно важнее. И оно останется между тобой и мной. Усёк? Барти кивнул. Не то чтобы он горел желанием секретничать с Беатриче. Женщина развернула кисть, ловко высвободившись из его захвата, и взяла его за руку сама. Она с несвойственной ей бережностью развернула руку Барти перебинтованной ладонью вверх и вложила в неё что-то маленькое, сверкнувшее во мраке комнаты, тут же сложив его пальцы поверх, заставляя спрятать предмет в кулаке. — Что… — Беатриче держала его руку, не давая разжать пальцы. Сквозь плотные бинты Барти было трудно ощутить форму предмета, но он почему-то догадывался, что это. — Думаю, ты понимаешь, почему я отдала его именно тебе. Я нашла его на обочине М6, после поворота на Мейнтит. Если бы Барти был в дурацкой книжке про пиратов, это бы было равноценно получению чёрной метки. Нет. Это было хуже. — Ты хочешь, чтобы он меня… убил? — вкрадчиво переспросил Барти, теперь уже не смея разжать руку сам. Казалось, кольцо жалит его сквозь бинты холодным хромом, а чёрный камень в тонкой оправе пульсирует. — Он сказал, что убьет любого, кто осмелится дотронуться до его кольца. Ты в курсе, как он выглядел, когда я случайно задел его руку в машине? Он убьёт меня. Беатриче растянула криво накрашенные губы в улыбке. Она покачала головой и сказала: — Иди к своей мамочке, мальчик. Барти передёрнуло от гнева. Женщина была права. Он оставил маму слишком надолго. Скоро она начнёт что-то подозревать - хотя, скорее, уже начала, но из вежливости или ещё из какого чувства не решалась потревожить его вновь. Барти прошептал: — Ты ненавидишь меня и хочешь, чтобы это был я, а не ты. Беатриче не ответила. Она лишь отошла в сторону, прислонившись спиной к стене, давая ему пройти. Барти загнал кольцо под бинты, прижимая к ладони, и приготовился к новым потрясениям, которые ждали его на кухне. Коридор ослепил искусственным светом. В полумраке собственной комнаты, там, где осталась Беатриче, Барти чувствовал себя в безопасности. Яркий свет, исходивший от большого торшера в коридоре, заставил его почувствовать себя уязвимым. Потому Барти погасил свет и там тоже - тем более, мама уже ждала его у стола. На кухне тоже всё было по-прежнему. В серванте красовались разномастными боками чашки с блюдцами - мамина небольшая коллекция. Когда у неё ещё были настоящие подруги, они часто привозили ей из путешествий маленькие сувенирные чашки для эспрессо. Потому он, Барти, и его отец заняли всю её жизнь, и новые чашечки перестали появляться за стеклом. Мама потушила овощи с мясом, и по кухне разносился приятный аромат. На стене тикали часы, а за окном шуршали ветви. К городку приближалась ночь. Барти неловко присел за стол, так, чтобы видеть тёмный провал коридора, и выхваченные мягким кухонным сиянием стены прихожей. Маргарет сидела напротив, за её спиной дышало свежестью приоткрытое окно. Барти отогнал неприятные ассоциации с допросом. Предполагалось, что они будут ужинать. Но никто так и не притронулся к еде. Барти не нравилось сидеть так далеко от матери, но в подобном положении он мог контролировать происходящее в прихожей. Наконец Маргарет произнесла дрогнувшим голосом: — Как твои дела? Вопрос был настолько же неуместным, насколько и тактичным. Барти замер, наблюдая всё нарастающий страх в глазах матери. Потом он понял, что смеётся. Это было недопустимо, поэтому он как можно скорее прикрыл рот руками. Глаза Маргарет увлажнились. Барти почувствовал себя полным мудаком. Он прокашлялся: — Прости, я… Внезапно Маргарет сорвалась со своего места и присела рядом, на пустой стул, спиной к прихожей. И взяла его за руку. Его ладони были забинтованы, и в одной из них грелось серебристое кольцо с ровным чёрным камнем. Барти почувствовал, что придаёт свою семью, храня реликвию Реддла так близко к собственному телу. Так близко к маме. Она могла бы почувствовать кольцо, если бы сжала руку сильнее. Но мама берегла его искалеченные кисти, и это избавляло Барти от ненужных вопросов. Краем глаза он заметил шевеление теней в коридоре, а потом с нарастающей тревогой увидел сестру Беатриче. Женщина бесшумно шагала мимо. В проходе кухни она остановилась и, улыбнувшись, помахала ему рукой прямо за спиной у Маргарет. Безумная сука. Барти попытался отвести взгляд, чтобы мама ничего не заметила. Но Маргарет смотрела только на него, даже не думая оборачиваться. Беатриче скрылась за поворотом, направляясь к входной двери. — И всё же… что-то произошло, верно? — аккуратно спросила Маргарет, высматривая у него в глазах признаки лжи. — Ничего страшного, — произнёс Барти глухо, прикрыв глаза, когда в коридоре еле слышно щёлкнул замок. Маргарет не заметила этого, и Барти был ей благодарен. Мама выглядела так, будто вот-вот расплачется. Барти не хотел говорить с ней. Он хотел запереться в комнате снова, когда там никого не было, когда мурашки отпустили его спину и дурное предчувствие ушло вместе с незваной гостьей. Мягкая тяжесть родного дома окутала его плечи. Барти действительно хотел бы не говорить. Но это было бы несправедливо. Мама должна была узнать хоть что-то. Она страдала из-за него, и Барти видел это в углубившихся морщинах на нежном лице. — Я… был в неплохом месте. За окном прошумела машина, скрываясь в темноте. На секунду свет её фар нашёл свой отблеск в глазах Маргарет, и Барти испугался этого. Он сказал, перебивая тревогу: — Всё лучше, чем ты можешь представить. Никто не делал мне зла там, где я находился. — Где ты находился?.. — эхом переспросила Маргарет. Барти покачал головой и слабо улыбнулся. Мама всё поняла и не стала расспрашивать дальше. Она ждала, пока он заговорит сам. Давая ему время, чтобы собраться. Давая ему воздух, чтобы хватило сил. Но она сгорала от нетерпения, и это было заметно. — Я много путешествовал. Я был в Лондоне. В Уэльсе. В Шотландии. В основном - я путешествовал. Это не было чем-то вынужденным, чем-то принудительным, это даже… — … не было похищением, — еле слышно проговорила Маргарет, не желая прерывать его, но не имея сил промолчать. Барти сглотнул. Потом он кивнул, и мама ахнула, хотя по её глазам читалось, что она знала всё изначально. Барти сказал, прикрывая глаза, чувствуя, как его жизнь рушится, представляя, как губы матери кривятся в отвращении: — Я встретил… мужчину. Который стал мне важен. В каком-то смысле. Барти в тревоге и почти панике от того, что осмелился произнести это, уставился на мать. Он хотел бы, чтобы она поняла его, чтобы пожалела или поддержала. Взгляд Маргарет стал стеклянным. Но после прояснился. Она беспокойно перехватила его руку, и Барти слабо сжал пальцы вокруг её кисти, потому что он хотел показать ей, как безумно сильно любит её. Маргарет поняла всё правильно насчет его нелепого заявления. Она даже немного покраснела. И всё же её взгляд оставался несчастным, хоть мать и выглядела решительнее обычного. — И этот… этот человек, — Барти почти улыбнулся тому, как она всеми силами пытается не произносить «мужчина». В равной степени он был шокирован и позабавлен. — Не обижал тебя? Барти на секунду задумался, потому что он не планировал лгать. Маргарет поникла. Она сказала: — Прости, я поняла, ты не хочешь об этом… — Нет, — почти одновременно с ней произнёс Барти. Он виновато смолк, так неловко прервавший её. Но, увидев, что мама действительно хочет знать ответ, он осмелился сказать: — Нет, этот человек не обижал меня. Не в той степени, в которой… считает следствие. Я был в безопасности с ним. Барти прикрыл глаза. Говорить было очень тяжело, и ещё тяжелее было то, что его внимательно слушали. Улавливали каждое его слово. Каждую паузу между словами. — Я знала, что тебе никогда не нравилась Чарити, — Маргарет невесело улыбнулась. Чарити Бербидж была его неудавшейся невестой, и Барти поразился тому, как давно в последний раз слышал её имя. Думал о ней. На самом деле сейчас он не мог вспомнить ни цвета её глаз, ни её голоса. В его голове поселились другие глаза. И другой голос. И теперь его прежняя жизнь осыпалась, как старая штукатурка. Эти вещи точно были связаны между собой. Барти повторил выражение лица матери. Он был рад, что не сумел разочаровать маму слишком сильно. Конечно, она была в курсе про тот скандал с порножурналами под его матрасом, может, это хоть немного её подготовило. Пока у них ещё было время наедине, он хотел сказать кое-что ещё. На самом деле, с этого стоило бы начать. — Мам, я… мне очень жаль. Я должен был хотя бы позвонить тебе. Сказать, что я… что я жив. Но я боялся. Я очень виноват. Маргарет отвела взгляд, принимая его неуклюжие извинения. Но не отвечая на них. Барти сморгнул слёзы. Их ужин совсем уже остыл и был никому не нужен. Не желая больше находить в себе сил сдерживаться, дойдя до какого-то внутреннего рубежа, Маргарет поднялась со своего места и подошла к Барти, молча обнимая его. И Барти обнял маму в ответ, пряча искривившееся от подступивших слёз лицо в складках её домашнего платья, почти слыша, как быстро-быстро бьётся её сердце. Он всхлипнул, потом ещё раз, и после, прижимаясь к ней, крепко обнимая её, разрыдался. Вскоре за окном скрипнули колёса автомобиля. Слишком резко, чтобы Барти не догадался, кто приехал. Он отстранился от матери, вытирая глаза бинтами на ладонях, задевая щеку выпуклой частью кольца, про которое он смог на время забыть. Маргарет тоже отстранилась, красновекая и немного растрёпанная. Она улыбнулась ему - подбадривающе. Она знала, что Барти снова уйдёт из дома, как только представится такая возможность. И как будто даже отпускала его - это он успел прочесть в её печальной улыбке, и в её серых глазах. А потом шумно щёлкнул замок, и входная дверь распахнулась, почти отлетев к стене. Крауч-старший вихрем влетел на кухню и замер в дверях, на том месте, где некоторое время назад сестра Беатриче так нелепо помахала на прощание рукой. Отец был весь зелёный от злости, как будто собирался либо подраться, либо хлопнуться в обморок. Его почти трясло. Увидев Барти, он поражённо, словно видя его впервые, отступил к стене, удерживаясь рукой за угол. И замер, во все глаза глядя на сына. Это была их первая настоящая встреча за год. В участке Барти удалось лишь мельком увидеть край его пиджака. Отец процедил сквозь зубы, почти срываясь на шипение: — Я всё знаю. Твой ручной педераст мне всё рассказал. Про ваши с ним сношения. Последнее слово он выплюнул, скривившись. Маргарет всхлипнула. Барти внутренне похолодел, но с мрачным торжеством и чувством превосходства отметил, что если бы Реддл действительно рассказал всё, то отец бы попросту умер от страха. Если бы этот усатый важный мужчина увидел, узнал хотя бы часть того, что видел и знал Барти, он бы не смог больше спать никогда. Он не смог бы даже посмотреть на Реддла, если бы видел его в деле, если бы видел, как он держится с Блэками, или как расчленяет тела. Это было как смотреть на солнце, и для этого требовались определённые навыки и таланты. Отец бы не смог. Барти вдруг ясно ощутил, какое возвышенное чувство пустило корни у него в душе, не имеющее ничего общего с педерастией. Не имеющее ничего общего с половыми сношениями в принципе. Это было то, что он ощутил в первые мгновения отцовской истерики. Удовлетворение тем, как далеко он смог зайти, как бесповоротно смог оторваться от отцовских рук. Это чувство не было хорошим, но оно было правильным. Может, это и значило быть частью чего-то большего. Может, за этим к Реддлу тянулись со всех сторон света сломанные, искалеченные люди с обнажёнными сердцами. Маргарет растворилась в их конфронтации, став по цвету напоминать бледные кухонные стены, от которых звоном в ушах отлетали слова отца: — Ты омерзителен. Мы с ума сходили, пока ты кувыркался с этим чудовищем в его прокуренной машине. Чудовище. Это было очень точное слово. Барти часто его вспоминал. — Ты даже не пытаешься отрицать! Что ты с этим… ты с ним… Очевидно, это было слишком ужасно, чтобы произносить вслух. Но отец очень старался. — Ну, скажи хоть что-нибудь! Что он мог сказать? Язык прилип к нёбу, а в носу предательски защекотало. Он не был по-настоящему готов ни к одному из событий наступившего дня. С нарастающей тошнотой Барти заметил сбитые костяшки отца, багровеющие засохшей кровью. Это шокировало его. Отец не был в праве даже прикасаться к Реддлу, не то что его бить. В груди вскипела ярость, он был зол, напуган, сгорал со стыда и одновременно с этим был так безнадёжно опустошён. — Я вижу! Тебе нечего сказать, потому что я прав! Потому что ты посмел сбежать из дома, посмел швырнуть в грязь и растоптать моё сердце и сердце твоей матери ради того, чтобы подставить задницу лощёному ублюдку, который за всё время допроса даже имени твоего не вспомнил! Маргарет закрыла лицо руками и съежилась. Она ничего не могла сделать, и Барти не винил её. Она была в ужасе, как и все в этом помещении. У Барти закружилась голова и, как бы он не сопротивлялся, загорелись щёки. Он вскочил и отшатнулся, врезавшись спиной в низенький сервант. Звякнули жалобно мамины фарфоровые чашечки, притаившиеся за стеклом. Потом он пригнулся, закрывая голову искалеченными руками, а мама вскрикнула, потому что отец схватил со стола тарелку с бесполезным остывшим ужином и швырнул её сыну в голову. За спиной Барти тарелка раскололась о стену, ссыпаясь за мамин сервант острыми осколками. На стене осталось влажное пятно, а овощи, приготовленные в качестве примирительного ужина, рассыпались по полу. — Неблагодарный ублюдок! — взревел отец, и Барти ощутил, как липкий страх накатывает волнами. Он поднялся, вздрагивая от каждого слова, но как будто бы выпрямил спину не до конца. Как будто бы отец всё ещё был больше, чем Барти запомнил, разъяреннее, злее чем когда-либо. — Ты опозорил всю нашу семью. Выставил меня посмешищем, почти довёл свою мать до… — Крауч побагровел, и в его сверкающих глазах Барти смог разглядеть полопавшиеся от стресса и бессонницы сосуды. В последние время никто из них толком не спал. Это откровение накатило вместе с волной удушающей вины. — Мне очень жаль, — это было всё, что мог выдавить Барти, потому что отец надвигался на него, как грозовая туча. Барти отступил в сторону от серванта, чтобы не принести своим присутствием в родном доме ещё больше разрушений. Теперь он стоял, прислонившись к стене, и выцветшие обои холодили его позвоночник. Вспышки страха и стыда перемежались в его сознании. Он был уничтожен тем, что говорил отец, тем, что мама всё это слышала, и тем, что в его комнате на окне больше не было ручек. — Ложь! — взвизгнул Крауч, тыча в сына пальцем. Так близко, что почти коснулся его щеки. — Тебе плевать на всех, кроме себя, и кроме этого педерастического ублюдка. О, я уверен, прямо сейчас его пускают по кругу в дрянной обгаженной клетке, где я его оставил. Мне следовало бы показать тебе, как в нормальном обществе нужно обращаться с такими, как ты. Барти застыл. Это не могло быть правдой. Отец говорил что-то ещё, но перед глазами у Барти возникла обочина дороги, знак «Мейнтит-5», а в ушах послышался тот ужасный звук, с которым Реддлу сломали рёбра. Мужчина, за которого Барти так отчаянно сейчас испугался, показал ему однажды, как сдирают кожу с предплечий живьём, показал, как тела фасуют по пакетам, или как внутренние органы шипят, залитые кислотой, но ничто из этого не достигло его дрожащего нутра так сильно, как простое, ничем не подкреплённое заявление отца о насилии иного характера. На его лице было написано, что он переживает за Реддла, и это распалило отца ещё сильнее. Удар прилетел внезапно, потому что Барти не слушал, о чем кричит отец, и не заметил, как сильно тот покраснел. Скула загудела, а в следующее мгновение Барти, полный гнева и негодования, оставив свой страх за спиной, сгрёб отца за лацканы пиджака и толкнул к столу. Когда отец вскрикнул, врезавшись поясницей об угол столешницы, Барти замер в тупом оцепенении. Прежде он только терпел побои, он никогда не отвечал, и это изменение его смутило. Во рту появилась кровь - Барти провёл языком по зубам, собирая металлический привкус в горле. Зубы были целы. Он отступил к стене, когда отец стал подниматься, тяжело опираясь руками о стол, в слепой ярости ища, что бы швырнуть. Чашка разбилась над его плечом, ужалив осколками лопатку. После всё замерло. Барти ощутил, как тягучая волна поднимается в его животе, как мурашки покрывают спину и возвращается дурное предчувствие. Как было тогда, в комнате, где он был не один. Только теперь это ощущение носило иной характер, более реалистический. Его отец выпрямился, расправив помятый пиджак. Он выглядел холодным, решительным и мрачным. — Ну, раз уж так. Он говорил нарочито спокойно, но было видно, чего ему это стоит. — Похоже, справиться с тобой в домашних условиях у нас не выйдет. Ну ничего-ничего. Я уже всё решил. Поедем вместе или мне… вызвать помощников? Барти не понимал, о чём говорит отец. Тогда он ещё не понимал. «Мы отыщем тебя. Где бы ты ни был.» Но где ещё, кроме дома, он мог быть? Где с ним могли справиться лучше? Могла ли сестра Беатриче знать наперёд? Могла ли она намереваться вызволить его из какого-то загадочного, неприступного места, где с Барти справились бы лучше? Мог ли Реддл… Барти больно сжал кулак, так, что кольцо впилось в ладонь. Он огляделся. Кухня была в жутком бардаке. Когда мама произнесла: — Нет, милый, ты ведь не имеешь ввиду… Барти понял, что его ждёт. Помощники Краучу все же понадобились. Ночь накрыла город, зашуршали возле фонарей мотыльки. Барти честно пытался отбиваться, но против четырёх взрослых мужчин ничего не мог поделать. Перед тем, как его затолкали в машину, он обернулся на притихший сад. На секунду ему почудился тонкий аромат Флорис. Потом что-то закололо возле лопатки, и мир погас в скорби и темноте.