Имя твоего голода

Сегодня крошечный мир задохнулся. Она не успела понять это ещё когда увязалась следом, как хвостик, за соим названым "братиком". За две двери до архива — тишина стала неправильной, вязкой, будто кто-то накрыл весь этаж плотной тканью и придавил сверху. За цеоый лень не было даже привычного шарканья Миры, которая всегда, всегда в это время дня шла с подносом трав для вечернего чая Алана. Киара сжала в кулаке край своего платья — того самого, которое Мира застёгивала сегодня утром, аккуратно, пуговица за пуговицей, без единого слова нежности, но с той методичной заботой, что заменяла нежность в этом доме. Запах она почувствовала раньше звука: железо, мокрая патина, гарь... И что-то ещё — густое, свинцовое, ни на что не похожее, что маленькое тело помнило на каком-то зверином, довербальном уровне раньше, чем разум успевал дать этому название. **Кровь. Много крови. Время словно задохнулось, замерло на месте, натянувшись тугой, звенящей до боли струной. Киара застыла на пороге проклятого архива, чувствуя, как воздух вокруг становится густым, тяжёлым, липким, словно патока. Единственный узкий, бледный луч света, пробивающийся из приоткрытой двери, резал полумрак, как лезвие бритвы, и падал на расколотый, залитый багровым лакированный стол. Пылинки кружились в этом луче медленным, издевательским танцем — единственное, что в комнате ещё двигалось само по себе, без чужой воли. Каждое мгновение тянулось бесконечно. Сердце билось где-то в самом горле, дико, отчаянно, отстукивая секунды. «Только утром… всего несколько часов назад…» Перед глазами до сих пор стояла живая картинка: светлое утро, бледные лучи солнца на постели, холодные, но привычные пальцы Миры, застёгивающие пуговицы. Она говорила без ласки, но в её бесцветном голосе был порядок. Был хоть какой-то уклад в этом чужом, страшном мире.. А теперь от этого порядка осталась лишь бесформенная, растерзанная груда влажной плоти на столе. Пальцы Киары впились в деревянный косяк, в который он ухватилась, чтобы найхти хоть какуето опору в этом шатком пространстве, так сильно ухватилась, что костяшки побелели. Но боли она почти не чувствовала — тело сковало ледяным, парализующим оцепенением. Её глаза, те самые разноцветные глаза, которые так ненавидели в этом доме, были распахнуты до предела. На столе лежала человеческая рука — бледная, с изящными пальцами, на одном из которых тускло блестело знакомое серебряное кольцо. То самое, которое Мира поправляла сегодня утром, прежде чем взяться за пуговицы. Рядом темнели разорванные куски чёрной ткани, пропитанные густой жидкостью, что медленно, капля за каплей, стекала с края столешницы на холодный каменный полКап… Кап… Кап… Звук отдавался в висках тяжёлыми ударами молота, отсчитывая что-то, чему ещё не было названия в её детской голове, — конец. Конец чего-то, что она даже не успела назвать домом. — Почему?.. — сорвался с пересохших губ едва слышный, жалкий писк. Она сделала шаг вперёд, протянула дрожащую руку к столу, будто это движение могло отменить всё увиденное, если она просто позовёт того, кого знает. — М-Мира?.. — голос оборвался на хриплом вдохе, застрявшем в горле комком битого стекла. Обито стоял к ней спиной. Малышка не видела его лица, но чувствовала, как его массивные плечи на мгновение судорожно дёрнулись — едва заметно, на грани человеческого восприятия, но не на грани её восприятия. Она видела то, что не должна была видеть: как в человеке одновременно уживаются ужас перед содеянным и абсолютная, отработанная годами воля не показать этот ужас никому. Внутри него бушевал тёмный, вывернутый наизнанку — он отчётливо понимал, что именно видит сейчас этот ребёнок, какой неизгладимый, гноящийся шрам останется на её психике навсегда. Но не было ни капли раскаяния. Для неё он ещё пару минут назад был братиком, самым лучшим, пусть и суровым.. Но теперь остался абсолютным монстром, живым кошмаром, против которого бессмысленно молиться. Парень медленно опустил голову. Плечи тяжело вздымались от каждого вдоха, пропитанного запахом бойни. Из груди вырвался глухой, сдавленный хрип, переходящий в жуткое, вибрирующее шуршание, звук наростал, превращаясь в низкий, безумный, раскатистый смех, бьющийся эхом о каменные стены архивного мешка. Он смеялся над хрупкостью жизни, над этой глупой девочкой в дверях, над самим собой, над всем этим проклятым миром, который сделал из пятнадцатилетнего мальчишки то, чем он стал. Обито резко вскинул голову, заходясь в диком, исступлённом хохоте, от которого стыла кровь в жилах. Лицо, искажённое хищной гримасой, было освещено тусклым светом одинокой лампы. Смех оборвался так же резко, как начался. Обито затих, тяжело и прерывисто дыша, и медленно, с грацией смертоносного хищника, повернулся. Его глаза пылали в полумраке кровожадным блеском — и всё же, где-то на самом дне этого блеска, если бы кто-то потрудился всмотреться, возможно, можно было различить нечто похожее на затравленность. Но Киара не искала на дне, она видела только поверхность, и поверхность была абсолютным ужасом. Не говоря ни слова, его огромные руки с тёмными ногтями опустились на стол. С отвратительным, влажным звуком он зачерпнул пальцами разодранную плоть, перебирая её так, будто копался в грязном мусоре. Каждое движение было демонстративно небрежным, отрепетированно жестоким — представление, разыгранное на публику из одного зрителя. — Иди сюда, — сказал он тихо. Слишком тихо для того, что творили его руки. Киара не двинулась. Ноги приросли к порогу. — Я сказал: иди - сюда, щенок, — голос стал ниже, утробнее, лишённый последних остатков человеческого. Он не кричал. Крик было бы легче пережить — крик выдаёт слабость. Обито говорил ровно, буднично, как говорят о погоде, и от этого было в разы страшнее. Она сделала один шаг. Потом ещё один. Каждый шаг стоил ей, казалось, отдельной жизни. Обито наклонился, подхватил с разделочной поверхности то, что осталось от головы служанки с распущенными чёрными волосами, и резким движением поднёс прямо к её лицу. Безжизненные, остекленевшие глаза мёртвой женщины оказались в сантиметрах от глаз ребёнка. На щёку Киары упала тёплая, липкая капля чужой крови. Она не закричала. Крик не вышел — застрял где-то на уровне грудины, свернулся там колючим комом и остался жить внутри неё на годы вперёд. — Смотри, щенок, — прошипел Обито низким, утробным голосом, в котором не было ничего человеческого, только первобытная, хищная ярость. — Вот что бывает со всеми, кто смеет нарушать тишину этого дома! Твоя драгоценная Мира больше не застегнёт тебе платье. Она теперь просто кусок мяса. Такой же, каким когда-нибудь станешь ты, если решишь, что этот мир — сказка с хорошим концом. Он придвинул останки ещё ближе, так, что Киара почувствовала железный привкус на языке, будто кровь просочилась даже в воздух, которым она дышала. — Знаешь, что самое смешное? — продолжил он, и в голосе появилась издёвка, острая, как бритва. — Она защищала тебя! До последнего вздоха твердила, что ты ни при чём, что ты ничего не видела, что ты просто ребёнок. Глупая женщина! Как будто это имеет хоть какое-то значение здесь. «Ничего не видела» — эти слова вонзились в неё глубже, чем вид оторванной руки. Мира лгала ради неё. Мира умирала, лгала и всё равно застёгивала бы завтра её платье, если бы могла. Что-то внутри трёхлетнего сознания, ещё не имеющего слов для горя такого масштаба, начало трескаться — тихо, без единого звука, как трескается лёд под тяжестью, которую он не должен был выдерживать. — Следующей на этом столе будешь ты, — закончил Обито, отбрасывая останки обратно с влажным, тяжёлым звуком. — Если ещё раз сунешь свой нос туда, куда не просят. Киара отшатнулась назад с немым, разрывающим лёгкие криком, который так и не смог вырваться наружу. Крик остался внутри — первый из многих, которым суждено было навсегда поселиться под её рёбрами. В этот же миг хищный взгляд Обито метнулся к дверям, туда, где за её спиной стоял тёмный силуэт. ...Мадара Взгляд Обито мгновенно изменился — на долю секунды, слишком короткую, чтобы кто-то, кроме самого внимательного наблюдателя, успел её заметить. Он не планировал этой сцены с публикой. Он не хотел, чтобы этот ребёнок видел. — Тебе стоило лучше прятать свои игрушки, Обито, — раздался из темноты глубокий, насмешливый голос, разрезая густой воздух архива, словно стальной клинок. Мадара не смотрел на замершую в дверях девочку, для него ужас, застывший в расширенных зрачках трёхлетней крестницы, был лишь фоном, дешёвой декорацией в большой игре, которую он вёл десятилетиями. Он сделал шаг из тени, лениво покачивая в руке бокал с янтарной жидкостью, и его тяжёлый, давящий взгляд в упор столкнулся с перекошенным от ярости лицом Обито. — Какого чёрта ты творишь, старик? — прорычал Обито, с трудом сдерживая дрожь в пальцах, сжимавших окровавленный клинок. — Ты знал, что малявка пойдёт следом, ты сам её сюда толкнул!? — Я лишь дал ей возможность заглянуть за кулисы, — губы Мадары тронула хищная, зловещая улыбка, обнажающая зубы, слишком длинные для человеческого лица. — Малышка должна знать, в каком мире живёт. Или ты думал вечно прятать её за своей маской "братца", Обито? Играть в доброго дядюшку, котррый на самом деле ненавидит её род, пока весь дом истекает кровью за соседней дверью?Серьёзно? Он сделал глоток из бокала — неторопливо, почти лениво, будто разговор его развлекал, а не тяготил. — Её отец, Алан, превёз её сюда не для того, чтобы мы растили тепличную цветочную клумбу, — продолжил он, и в голосе появилась сталь, тонкая, как игла под кожей. — Не забывайся, она моя крестница! Её воспитание — моя прерогатива, а вот твоё самоуправство со служанкой… выходит за рамки дозволенного, мальчик мой. — Не смей указывать мне, что делать! — сорвался на крик Обито, теряя последние остатки хладнокровия. Его бешенство подогревалось тем, что внутри самого себя всё сжималось от отвращения к собственной жестокости — но показать слабость перед Мадарой было смерти подобно. В их мире слабость не прощали. Слабость коллекционировали, как трофеи, и предъявляли в нужный момент. — Твоё время истекло, Обито, — голос Мадары вмиг потерял всю мягкость, превратившись в ледяной металл. — Ты перешёл черту. Не дожидаясь ответа, Мадара резким движением отбросил бокал в сторону. Хрупкое стекло разлетелось на тысячи осколков о каменный пол, а дорогая жидкость растеклась тёмной лужей, почти неотличимой в полумраке от крови на столе. Не выдержав этого высокомерного тона, сорвавшего последние предохранители в закипающей ярости, Обито с диким, звериным рыком сорвался с места. Забыв обо всём — о конспирации, о планах и даже о том, что в дверях стоит испуганная до полусмерти Киара, — он бросился на Мадару. Удар был такой сокрушительной силы, что тяжёлая дубовая дверь архива затрещала и слетела с петель, рухнув внутрь комнаты. Мужчины сцепились в смертельной схватке, падая на холодные плиты коридора и поднимая тучи вековой пыли. Обито, ослеплённый накопленной за годы болью и ненавистью, в звериной слепоте обрушил на старшего Учиху град жестоких ударов — не техника, а чистая, неотфильтрованная ненависть, вложенная в каждый кулак. Мадара принимал удары почти не защищаясь — будто позволял себе на несколько секунд эту роскошь, чтобы после напомнить, кто здесь на самом деле хозяин. — Ты закончил? — прохрипел он сквозь разбитую губу, и в этом вопросе было больше презрения, чем в любом ударе. Они катались по полу, задыхаясь от ненависти, нанося друг другу удары, способные разнести здание по кирпичику. Каменная пыль оседала на их лицах, смешиваясь с кровью, превращая обоих в подобие оживших статуй, сорвавшихся с постаментов какого-то забытого храма жестокости. Переломный момент наступил стремительно. Мадара, несмотря на град сокрушительных ударов, неожиданно перехватил инициативу с пугающей, первобытной жестокостью. Его глаза вспыхнули зловещим багрянцем. — Ты возомнил себя хозяином, мальчишка? — прорычал он, вложив в движение всю свою подавляющую, абсолютную мощь. Одним резким, выверенным до миллиметра приёмом он переломил ход схватки: мощнейший удар ребром ладони в шейный узел Обито и последовавший за ним тяжелейший удар о каменный пол выбили из лёгких противника весь воздух. Обито захлебнулся собственной кровью, зрачки закатились, массивное тело обмякло, рухнув на плиты без сознания. Мадара тяжело поднялся, поправляя разорванный воротник. На его лице не было и тени усталости — лишь холодное, царственное презрение к поверженному. Киара всё это время стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Она видела, как двое взрослых мужчин, каждый из которых мог одним движением стереть её с лица земли, дрались друг с другом с той же лёгкостью, с какой Обито минуту назад показывал ей оторванную голову. Насилие здесь было не событием. Оно было воздухом, которым дышал этот дом. И она только что вдохнула его полной грудью — в первый, но далеко не в последний раз. В этот же момент воздух в коридоре сгустился от тяжёлой, удушливой ауры. Из-за поворота, привлечённый грохотом и звоном рухнувших дверей, стремительно вышел Алан. Его лицо было бледным от ярости и скрытого страха за дочь, а в глазах полыхал ледяной огонь — тот самый огонь, что появляется у альфы, почуявшего кровь своей крови. Он бросил один-единственный взгляд на залитый кровью архив, на растерзанные останки Миры, на лежащего без сознания Обито, на Мадару, стоящего над ним. Но главное — он увидел Киару. Алан мгновенно преодолел разделяющее их расстояние, рухнув на колени перед девочкой. Его сильные руки дрожали, когда он схватил её за плечи, пытаясь заслонить собой весь этот ад. — Киара… — голос сорвался, в нём впервые прозвучала не холодная сталь инструктажа, а животный, отчаянный страх отца, опоздавшего на секунду. — Ты цела? Посмотри на меня. Киара! Но Киара не отзывалась. Её разноцветные глаза были прикованы к одной точке, зрачки сузились в тончайшие иглы, а по лицу и одежде пятнами лежали брызги чужой крови. Внутри неё, в самой глубине детского сознания, будто лопнула тугая струна: шок от увиденного расчленения, леденящий ужас перед монстром в человеческом обличье и горечь предательства этого мрачного замка переплавились во что-то тёмное, неизведанное и разрушительное. Её пальцы судорожно вцепились в рукав отца, но взгляд оставался чужим, пустым и пугающе взрослым — взглядом человека, который только что понял нечто фундаментальное о мире, и обратной дороги от этого понимания уже нет. Мадара перешагнул через бесчувственное тело Обито, бросив на Алана и застывшую девочку тяжёлый, оценивающий взгляд. — Твоя дочь оказалась куда выносливее, чем ты думал, Алан, — холодно произнёс он, стирая тыльной стороной ладони кровь с рассечённой губы. — Она только что увидела изнанку нашего мира. И знаешь что? Она даже не заплакала. Алан прижал дрожащую Кияру к груди, закрывая ей глаза ладонью, и прошипел сквозь зубы, обращаясь к главному Учихе: — Ещё одна подобная «экскурсия» в моём присутствии, Мадара, и этот особняк захлебнётся кровью уже по-настоящему. Я привёз её сюда не для того, чтобы вы превратили её в фарш на разделочном столе. — Ошибаешься, отец, — голос Мадары прозвучал как приговор, заставив Алана замереть. — Мы никого ни во что не превращаем. Мы просто ждём, пока проснётся то, что ты так старательно прячешь. В этот момент лежащий на полу Обито слабо кашлянул, приходя в себя, а в коридоре заволокло густой, удушливой гарью — предвестником того, что эта ночь разрушения не закончится ещё очень долго, навсегда перечеркнув то детство, которое у Киары пытались украсть. *** Он унёс её на руках — по коридорам, которые она в другой раз назвала бы бесконечными, мимо портретов предков клана Учиха, чьи нарисованные глаза, казалось, следили за ними с молчаливым, вековым безразличием. Киара не плакала. Не произносила ни слова. Только вцепилась в рубашку отца так крепко, что позже, уже в её комнате, ему пришлось разжимать её пальцы один за другим, будто отклеивая от себя маленького, насмерть перепуганного зверька. Он уложил её на кровать, сел рядом на самый край, не решаясь отойти дальше чем на расстояние вытянутой руки. За окном уже давно стемнело, и единственным источником света оставалась одна-единственная свеча на прикроватном столике — Алан специально попросил не зажигать больше, помня, как дочь вздрагивала от резких вспышек с самого рождения. — Киара, — позвал он тихо, почти шёпотом, наклоняясь к её лицу. — Скажи мне что-нибудь. Что угодно. Она молчала. Смотрела сквозь него — туда, где на изнанке её век снова и снова вставала картина: остекленевшие глаза, серебряное кольцо, тёплая капля на щеке. — Это я виноват, — произнёс он наконец, и в голосе прозвучало то, чего Алан Мамадзуки не позволял себе годами — открытое, ничем не прикрытое отчаяние. — Мне нужно было не преезжать сюда тебя, и не тащить в это место тебя с собой. Мне не следовало думать, что этот дом — единственное безопасное место в мире. Я ошибся. Он замолчал, глядя на пламя свечи, дрожащее от сквозняка. — Твоя мать… Амэлия..— начал он снова, и это имя далось ему с видимым трудом, — она бы никогда не позволила тебе увидеть подобное. Она бы вырвала этот дом с корнем, если бы понадобилось, лишь бы ты росла подальше от всего этого. Я не она. Я умею только воевать, Киара. И иногда я забываю, что война начинается не за стенами замка, а внутри них. Ответа не последовало — да он и не ждал ответа. Он взял маленькую холодную ладонь дочери в свою и держал её так до тех пор, пока за окном не начало сереть небо, а свеча не догорела до самого основания. Только один раз, уже на грани сна, её губы дрогнули, и с них сорвался едва слышный шёпот — не вопрос, не жалоба, а нечто среднее, застрявшее где-то между ребёнком, каким она была вчера, и тем существом, каким ей предстояло стать: — Она не хотела, чтобы я видела… Алан замер. — Не хотела, — повторил он тихо. — И она была права. Прости меня, что я не успел. Он не знал, услышала ли она его. Она уже спала — тем тяжёлым, неспокойным сном, что не приносит отдыха, только временную передышку перед следующим кошмаром. Но даже во сне пальцы её не разжимались, продолжая сжимать край его рукава, будто боясь, что стоит отпустить — и весь мир снова обрушится потоком чужой крови. Алан просидел рядом до самого рассвета, не сомкнув глаз. Слова Мадары — «мы просто ждём, пока проснётся то, что ты так старательно прячешь» — крутились в голове снова и снова, но он гнал от себя эту мысль так же упрямо, как гнал её годами. Киара была его дочерью. Человеком. И он скорее сжёг бы этот дом дотла, чем позволил бы кому-то — включая себя самого — думать о ней иначе. Но заснуть этой ночью он всё равно не смог. *** Обито пришёл в себя в собственных покоях — кто-то, судя по всему, слуги, оттащил его туда после того, как Мадара счёл нужным закончить разговор кулаками. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус крови, свой собственной на этот раз. Он долго лежал неподвижно, глядя в потолок, прежде чем заставил себя сесть. В дверь постучали один раз — коротко, без вопроса, будто спрашивающий заранее знал, что его впустят. Обито не удивился, увидев на пороге Мадару. Тот вошёл без приглашения, как входил всегда, и остановился у окна, разглядывая тёмный двор особняка. — Пришёл добить? — хрипло спросил Обито, садясь на край кровати и морщась от боли в рёбрах. — Если бы я хотел тебя добить, ты бы уже не сидел здесь и не язвил, — ответил Мадара, не оборачиваясь. — Я пришёл спросить, зачем ты это сделал? — Ты сам всё видел! — Я видел результат. Мне нужна причина. Обито долго молчал, разглядывая собственные руки — под ногтями всё ещё темнела запёкшаяся кровь. — Она слишком много слышала, — сказал он наконец. — Мира! Она была рядом с Аланом дольше, чем ты и я вместе взятые способны выносить одну и ту же комнату. Она знала про архивы. Про то, что он прячет по документам с того самого дня, как умерла его жена. И она начала задавать вопросы не тем людям. — Каким людям? — голос Мадары стал тише, острее. — Не твоё дело, старик, — огрызнулся Обито, но в этом огрызании не было прежней ярости — только усталость. — Скажем так: не все в этом клане так преданы Алану, как ты думаешь. И не все хотят, чтобы девочка выросла и однажды заняла его место. Мадара наконец обернулся. Его взгляд был тяжёлым, изучающим — таким смотрят не на противника, а на инструмент, который вдруг повёл себя непредсказуемо. — Ты избавился от служанки, потому что она мешала кому-то из внутреннего круга, — медленно произнёс он. — И сделал это так, чтобы ребёнок это увидел. — Это была случайность. — Ты никогда ничего не делаешь по чистой случайности, даже когда пытаешься убедить в этом себя самого! Обито поднял на него взгляд — впервые за весь разговор в нём мелькнуло что-то похожее на настоящую растерянность, а не наигранную звериную ярость. — Может, я хотел, чтобы она поняла, — сказал он тихо. — Что этот дом не сказка. Что чем раньше она это усвоит, тем больше у неё шансов не закончить, как Мира. Или как её мать. — Твоя забота трогательна, — в голосе Мадары не было ни капли теплоты. — Жаль только, что выглядит она как расчленённый труп на столе в присутствии трёхлетнего ребёнка. — А как выглядела твоя забота, когда ты сегодня привёл её к дверям архива и просто стоял в стороне, наблюдая? — парировал Обито, и в этом было единственное попадание за весь разговор, судя по тому, как на секунду сжались челюсти Мадары. Тот не ответил. Развернулся и вышел, оставив Обито одного — с разбитым лицом, чужой кровью под ногтями и вопросом, который он не собирался задавать никому вслух: сколько ещё людей из внутреннего круга готовы пойти на убийство, лишь бы не дать Алану вырастить дочь так, как он хочет. *** Кабинет Мадары находился в самой высокой башне особняка — оттуда были видны крыши всего города, тонущие в предрассветной дымке. Он налил себе новый бокал взамен разбитого и сел в кресло у окна, не зажигая света. Дверь скрипнула без стука — только Алан позволял себе входить к нему так, без предупреждения, с той же уверенностью, с какой Мадара входил в комнаты остальных. — Ты давно здесь сидишь? — спросил Алан, останавливаясь на пороге. Его голос был выхолощен до предела — так говорят люди, которые слишком долго держали себя в узде и теперь боятся, что сорвутся, если позволят себе хоть одну лишнюю интонацию. — Достаточно, чтобы успеть подумать, — ответил Мадара, не оборачиваясь. — Садись, Алан. Или стой, если тебе так спокойнее контролировать желание меня придушить. Алан не сел. — Ты знал про Обито, — сказал он напрямую. — Знал, что происходит что-то за моей спиной, и молчал. — Я знал, что в твоём внутреннем круге завёлся кто-то нечистоплотный, — Мадара сделал глоток, не спеша с ответом. — Я не знал, что этим кем-то окажется мой собственный племянник, и уж тем более не рассчитывал, что он выберет для расправы день, когда твоя дочь решит прогуляться по саду после занятий без присмотра. — Она не «гуляла без присмотра». Как делала это каждый вечер последний месяц. А Мира... кроме этой женщины в доме её никто не укладывал спать. Это прозвучало резче, чем Алан, судя по всему, планировал — и на мгновение в кабинете повисла тишина, в которой было слышно, как потрескивает фитиль оплывающей свечи на столе. — Я не за этим пришёл, — сказал Алан после паузы, беря себя в руки. — Я хочу знать, что ты собираешься делать с Обито?! — Ничего, — спокойно ответил Мадара. — Ничего? — Алан шагнул вперёд. — Он выпотрошил человека и сунул останки в лицо ребёнку, а ты… — Он мой племянник, и он всё ещё полезен, — оборвал его Мадара, и голос его впервые за ночь прозвучал жёстко, без тени игры. — Полезнее живым, чем мёртвым, и уж тем более полезнее внутри клана, чем изгнанным и озлобленным где-то снаружи, где я не смогу за ним приглядывать. Считай это уроком, который ты усвоил сегодня вместе с дочерью: в этом мире не наказывают за жестокость. Наказывают за то, что позволяешь жестокости выйти из-под контроля. Алан долго молчал, глядя на него в темноте. — Ты специально привёл её туда, — сказал он наконец, уже не как вопрос, а как утверждение. — Ты знал, что застанешь именно такую картину, и всё равно позволил ей дойти до двери. Мадара не стал этого отрицать. — Она должна была это увидеть рано или поздно, Алан. Лучше сегодня, из-под моего присмотра, чем через десять лет, когда рядом не будет ни тебя, ни меня, чтобы забрать её труп оттуда на руках. — Она ребёнок, Мадара. Обычный трёхлетний ребёнок. Мадара наконец повернул голову и посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, в котором не было ни насмешки, ни привычного превосходства, только что-то похожее на усталую, почти сочувственную прямоту. — Тогда обращайся с ней как с обычным ребёнком, — сказал он тихо. — И посмотрим, сколько она продержится в этом доме. Только не забывай, что она моя крестница тоже! Алан не нашёл, что ответить. Развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что пламя свечи на столе Мадары качнулось и едва не погасло. Мадара остался один — глядя в темноту за окном, где над крышами медленно занимался холодный, безрадостный рассвет.