Никаких почестей

Считывание делает мне быстрый набросок досье моего нового контакта.                 ИМЯ: Керри                 СЦЕНИЧЕСКОЕ ИМЯ: БАЙК                 МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Свободный город Портофиро                 РОД ДЕЯТЕЛЬНОСТИ: сценический агент.                 СТАТУС: завербован.                 КЛАСС ОПЛАТЫ: Н/Д                 ВЫСЛУГА ЛЕТ: Н/Д                 ВОЗРАСТ: [УДАЛЕНО] лет (утверждает, что [УДАЛЕНО], но врёт).                 ВНЕШНОСТЬ: [УДАЛЕНО], [УДАЛЕНО], [УДАЛЕНО]                 ЗАДАНИЕ: осведомитель, оперативный сопровождающий КАСКАД.                 Хорошая работа. Бланк идеально сформирован для подачи в Архив. Но Персонализм умеет читать между строк.                 Мальчишка действительно хочет казаться старше своего возраста, чтобы цеплять девчонок, а ещё лучше, чтобы сами вешались. Желание выглядеть более зрелым и мужественным совершенно естественно в 16 лет, да и не только. Будем хранить его секрет.                 Очень удобно то, что внешним видом он совершенно не выделяется среди местной молодёжи. Полезное качество для работы на сцене. Его чёрный хаер зачёсан вверх. Так модно, и скрывает некоторую округлость лица. В остальном ничего примечательного — куртка, джинсы, высокие боты. Куча всего блестящего — заклёпки, цепочки. Будто ограбил гнездо сороки.                  Мечтает перенять эту вызывающую, развязную манеру двигаться, но выходит у него несколько угловато. Не беда, исправляется тренировками.                   Главное, что за дело мой новый контакт взялся с большим энтузиазмом. Он проводит мне экскурсию                 Мы идём по казематам старинной крепости, за десятилетия превращённой в свободное творческое пространство. Концептуально, ирония мне нравится. То, что было узилищем стало убежищем. А вот публика не изменилась — всё те же отверженные.                 Чертежи зарисовывают всё окружающее, чтобы не забыть. На первом и втором этажах помещения, по плану задуманные как огневые точки и артиллерийские батареи, были превращены в череду разбросанных как попало студий с выцветшими драпировками на стенах и старыми коврами на полу. Мебель и бутафория беспорядочно раскидана вокруг, а ковры сильно забрызганы краской. Столы, стеллажи, стулья и мольберты были так же испятнаны брызгами разных веществ — этими орудиями ремесла художников было заставлено всё вокруг.                 Подоконников не было видно под мисками и флягами с грязной водой и маслом для красок, а также коробок с тряпками, палетами с банками краски, приспособлениями для растирания красок и великим множеством стаканов, из которых торчали кисти. В воздухе висел запах растворителя и разнообразных красителей, которые хранили и смешивали колористы. День уже клонился к закату, естественное освещение здесь и так было слабое, а электропитания прокладывать сюда никто и не думал, так что обходились тут свечами.  Никто не работал, но народа было полно. Глаза Поэтики разбегались от пёстрого изобилия юбок, корсетов и нижнего белья. Просто сразу не будем «ля-ля»: здешние артисты любят развлечься со своими натурщицами, да и работают нередко в жанре «ню».                 Рабочая атмосфера, которая обычно требует тишины и сосредоточенности, давно улетучилась. Художники предавались заслуженному отдыху в своих студиях, дверями в которые служили лишь источенные временем разноцветные занавески. В каждой студии стоял весёлый говор, произносили стихи и пышные тосты. Где-то спорили, где-то играли в карты. Из одной студии в другую заглядывали друг к другу в гости. Я знаю, что в таких местах Поэтику начинает немного плющить, а меня кроет её эмо-излучением.                 К этому не приготовишься. Иногда помогает покурить. Я достаю пачку. Пусто, я и не заметила, когда докуривала последнюю.                 — Пусто? У меня есть! — Байк немедленно достаёт свои, Sturdy Pony. Это местные, портофирские.                 — На вкус как опилки, а в голову шибает как строительный клей! — говорит он гордо, и ловким движением вытряхивает из пачки две сигареты, себе и мне.                 — Можно не сомневаться, что будет плохо, но это хотя бы что-то, в чём можно не сомневаться! — я отвечаю ему в тон, закуриваю, и краем глаза наблюдаю, как доволен Керри Байк. Братва похлопывает паренька по плечу: он теперь братва!                 В коридорах нам постоянно встречаются слабо одетые девушки. Многие ровесницы напарника, многие ровесницы мне. Байк не соврал, его тут действительно знали многие. Он то и дело бросает проходившим девушкам «привет Нанда, привет Иза». Девушки, выдавливая ответное «привет» выглядят слегка озадаченными и откровенно удивлённо косятся на меня. Первое, что им приходит в голову — Керри кого-то нашёл. А такое развитие событий они определённо не рассматривали как вероятное.                 Мои ровесницы не стеснялись напрямую допрашивать:                  — Керри! Ты с… девушкой гуляешь?!                   Персонализм предупреждает заранее: ты не определила ему свой статус, так что сейчас он начнёт мяться, сомневаться и придумывать. Подыгрывай на опережение, но без конкретики.                 И, прежде чем Керри успевает открыть рот, я помахиваю ручкой и широко улыбаюсь:                 — Приветики! Зовите меня Лола. У вас тут классненько.                  Вот так. Просто представилась. Не сказала «нет», не сказала «да». Но косвенно… Они легко додумают всё что нужно сами. И уже завтра весь район будет знать, что мальчик Керри по кличке Байк у всех на глазах водил по башне природную, биологическую альфа-самку…

МЫСЛЬ: Альфа-самка

                Жертва самооценки — это не про тебя. Твоя ежедневная рутина — это взгляды, исполненные чёрной зависти и жгучего вожделения. Все вокруг подсознательно распознают твой статус. Тебя окружает аура неотразимой привлекательности. Приблизиться к тебе — привилегия. Не важно, мужчина или женщина, мы с тобой очаруем кого угодно.

                Персонализм довольно кивает: даже не сомневайся, кого угодно.                 Мы поднимаемся на второй этаж, затем на третий. Везде натыкаемся на одни и те же взгляды. Я исправно отрабатываю легенду, хотя это начинает немного утомлять. Зато Керри, по началу не веривший, что эта сказка происходит с ним в действительности, мало-по-малу пришёл в себя и с удовольствием втянулся в игру. Авторитет парня вырос выше гор.                 На третьем ярусе крепости располагали свои студии самые влиятельные в Башне Плутов артисты. Здесь была лучшая драпировка, лучшая мебель, и лучшие натурщицы. Помещение, к которому привёл меня Керри, прежде служило складом вооружений. Об этом говорили толстые кирпичные стены и мощная окованная дверь, за которой располагалась студия. А в преддверии на мягких диванах и креслах веселилась и отдыхала в компании дюжины бутылок шнапса Wisnia группа ярко и откровенно одетых девушек.                 — Привет, леди! — кричит им уже без всякого стеснения Керри, но остановиться решает всё же подальше. «Леди» ответить ему не соизволили. Считают себя статусом выше, раз им позволено находиться здесь. Но все взгляды, подозрительные и озадаченные, впиваются в меня.                 — Это оно?                 Керри утвердительно кивает:                 — Мастерская маэстро Парра.                 — Отлично. Ты мне очень помог.                 Я собираюсь сделать шаг, но Координация останавливает меня: Керри что-то не уходит.                 — Я слушаю.                 — Э… Каскад. Я просто не знаю как сказать. Ты и вот это всё. Это было как-то…                 — Неожиданно. Необычно. Непредсказуемо. Да. Да. Да.                 — Типа того. И это было круто. Ты была крутая…                 Считыванию понятно всё с первых звуков. Я чуть наклоняюсь к нему и поддерживаю прямой зрительный контакт.                 — Не трудись, давай я тебе помогу. Если ты хотел пригласить меня на свидание, то будем считать, что ты это сделал и я сказала да. Но, видишь ли, у меня будет много работы. Так что я сама найду тебя. Идёт? Давай, пиши телефон.                 Он не веря своим ушам берёт у меня блокнот и ручку, и быстро пишет на странице свой номер.                 — Во-от так. Ну всё, пора бежать. Не пропадай!                 — Да хрена с два!                 Парень, оглянувшись на последок, радостный мчится восвояси. А я направляюсь прямиком к окованной двери. За мной непрерывно следят десять пар глаз. Братва качает головой: крысиное семейство, подруга. Братвой ты им не станешь.                  Хладнокровие делает меня непробиваемой, как железобетон. Моя осанка — сталь. Моя походка легка, но внушительна.                 Когда я приближаюсь к охраняемой зоне, шайка немедленно начинает крыситься.                 — Эт ты куда такая вся?!                 — Туда. — в моём голосе звучит хладнокровный металл. Походка не сбивается ни на полшага. И даже не смотрю в их сторону.                 — К маэстро Игнацио нельзя! Он работает! Эй, алё, глухая?!                 Я останавливаюсь лишь когда берусь за кольцо двери. Но всё ещё не удостаиваю их взглядом.                 — Спасибо за предупреждение.                 Дверь с шумом отворяется и я вхожу в мастерскую искусств маэстро Игнацио де Парра.                 Чертежи рисуют план арт-мастерской: просторное помещение арсенала вместо снарядов хранит теперь кисти и краски. Стеллажи, в лусианские времена ломившиеся от бочонков с порохом, корзин с ядрами и картечью, сдвинуты к стенам и теперь служат для складирования банок с красителями, холстов и другой разнообразной утвари, необходимой художнику.                 У стеллажей стоят готовые картины в оправе, осветительные приборы на штативах, тубусы с инструментами и деталями, и незаконченные работы на мольбертах. Настолько видно с текущей позиции, все они изображают женщин и мужчин разной степени обнажённости.

БЕССМЫССЛЕННАЯ РАСТРАТА ТРУДОВОГО РЕСУРСА НА ПОХОТЛИВЫЕ ПРИХОТИ ГНИЛОЙ БУРЖУАЗИИ

                Обширное пространство в центре почти целиком пустое. Есть лишь две чётко обозначенные занятые области. Красный диван с красной кожаной обивкой и изгибающимися подлокотниками, расположенный под световым колодцем — в крыше пролом. И рабочее место художника. Диван пуст. Художник работает над картиной.                 Так-так. Художник. Что я вижу?                 Он стоит спиной ко мне и настолько увлечён работой, что даже не заметил моего появления. Он дорабатывает карандашный рисунок, это пока всё, что о нём можно сказать. Хотя… Он очень удачно стоит прямо напротив светового столба из колодца в потолке, и потому на фоне света хорошо различим его силуэт. Не сказать что характерный силуэт для людей его призвания. Он высок, широк в плечах и узок в талии. Когда чертит или штрихует, он делает взмахи локтями, его сильные бицепсы с любопытной грацией взмывают и опускаются, будто крылья птицы в воздушном потоке. Он не стоит на месте, постоянно в движении. Ноги переступают, будто в танце. Моя Координация салютует рапирой: это не просто черчение карандашом по бумаге. Полёт в облаках вдохновения.

ПРИЗЕМЛЯЙ ЭТОТ БУРЖУАЗНЫЙ ЛЕТАТЕЛЬНЫЙ АППАРАТ

                Я тяну за кольцо и тяжёлая дверь арсенала с грохотом затворяется. Эхо этого лязга прокатывается по мастерской. Художник замирает, но не оборачивается. Звучит его голос:                 — Chiquita, как же так? Ну зачем ты так со мной? Зачем так огорчать маэстро, ну? Мы же договорились: если я говорю не беспокоить, это значит «не беспокоить».                  Его голос звучит уверенно и властно. Я знаю, что это за тон — с хорошо отмеренными порциями упрёка и разочарования. Так отчитывают нашкодившего школьника. Не ругают, но внушают стыд и раскаяние.                 — Ты же не хочешь, чтобы маэстро огорчился, chiquita? Ты ведь не хочешь знать, что бывает, когда маэстро огорчается.                 Он имеет в виду, что за его огорчением немедленно последует моё.                 Я лишь прислоняюсь плечом к холодной кирпичной кладке и складываю руки на груди. Тишина говорит больше любых слов.                 — Chica, зачем играешь со мной?! — он резко и горячо всплескивает руками, но всё ещё не оборачивается. — Разве не видишь, я творю?! Я почти закончил, а ты пугаешь мое вдохновение! Осталось всего ничего, ну!                 Его голос, бархатный мужской баритон, полон неподдельной экспрессии.                 — Всё в порядке, я подожду, — говорю я и внимательно наблюдаю за его реакцией. Он замирает, услышав новый незнакомый голос в ансамбле своих разноцветных певчих птичек.                 — О… — произносит он. И только теперь медленно оборачивается.                 Все мои чувства на низком старте. И вуаля, он лицом ко мне.                 Его лицо, фигура, мускулы под тонкой малиновой рубашкой — всё будто вылеплено скульптором. Кожа с легким бронзовым загаром. Густые волосы собраны в хвост. Он черноволос настолько, что даже самая острая бритва не поможет ему выглядеть гладко выбритым. Рубашка расстёгнута на три пуговицы, густые волосы на груди выглядывают наружу. Если взять у него пробу из вены, то анализ покажет, что в его тестостероне крови не обнаружено.                 — Уже поздновато для проб сегодня…                 — Я не на пробы, я насовсем.                 — Каков напор!.. Я люблю напористых. Но смотри не переигрывай! — он грозит мне пальцем. — Я чую фальшь за тысячу лье. Пойдём, таинственная пташка, дай мне взглянуть на тебя.                 Он делает рукой приглашающий жест по направлению в сторону светового колодца. Предлагает мне занять полагающееся мне место.                 И когда я встаю в столб света, в чёрных жемчужинах его глаз появляется проблеск любопытства. Я скидываю с плеч легендарный дождевик Vostatok (материал меняет свойства и прозрачность под стать погоде), чтобы дать маэстро лучшую картину, и бросаю на диван. Остаюсь в серебристой майке: шея прикрыта, пушки наготове, тридцать одинаковых экземпляров спрятаны в тёмном шкафу в Новессе.                 Сенсорика отслеживает, как взгляд художника ползает по мне, поглаживает, ощупывает — по коже бегают муравьи и ползают улитки.                 Маэстро обходит вокруг, будто я музейный экспонат.                 — Знаешь, пташка, быть может, ты то, что мне нужно. Мне и впрямь не хватало этой… бритвенной остроты, этих острых углов, этих локтей, плеч…                 Ковыряет перочинным ножом железобетон моего Хладнокровия. Как бы не так, приятель. Поищи-ка отбойный молоток.                 — …линии скул, подбородка… И этот нос.                 — Да, у меня отличный нос. Нос с характером.                 — И я это люблю, chiquita. Давай, снимай эту маечку. Я хочу увидеть остроту твоих сисек.                 — Не торопи события, мачо.                 Маэстро моментально взрывается в буре экспрессии, срывается с места и энергично рукоплещет:                 — Ну, chiquita, ты чего! Не играй со мной! Не надо меня огорчать! Давай, снимай эту фигню, не вредничай. Давай, давай, ты же человек искусства!                 — Тут ты не ошибся, я ещё какой человек искусства. Больше всего люблю Оперу.                 Прелюдия окончена. Переходим к основной части представления.                 Маэстро замирает, будто мешком по голове огрели.                 — Вон оно как… — он резко оборачивается ко мне. Челюсти стиснуты до зубовного скрежета. — Значит, ты оттуда. Пришла играть, а не творить…                 — Никто с тобой не играл, Холст. Ты долго и с кайфом отдыхал, но пора и меру знать. Ты снова в игре, я тебя пробуждаю.                 Маэстро рывком бросается бродить по комнате, активно размахивая руками.                 — В Суперблоке всё ещё думают, что держат маэстро де Варру за хвост?                 — Это не «они думают», это факт. Факты, они штуки упрямые. А факт в том, что тебе устроили курорт и ты два года грел руки в трусах у глупых девок с улицы. Меня даже не удивляет, что за это время в таком-то цветнике у тебя выветрилось из головы, почему и на каких условиях ты всё это получил. Просто я легко могу тебе напомнить. Напомнить?                 Холст замирает на месте и смотрит перед собой. Затем бросает на меня такой взгляд, что хочется проверить, не прожёг ли дыру. Затем раздражённо машет рукой.                 — Вот и славно, — я подхватываю дождевик с дивана, — веди в переговорную.                 — Лады, я буду работать с тобой, chiquita… — говорит он неохотно. — Но и у меня есть условия…

С ПАРТИЕЙ НЕ ТОРГУЮТСЯ

                Мама как всегда бьёт не в бровь, а в глаз. Я поясняю, как всё будет на самом деле:                 — Работать ты будешь не «со мной» а «на меня». И на Оперу. Что до твоих условий — будет время, послушаю. А теперь в мой офис. Живо.                                 «Мой офис» — потайное помещение, предназначенное для агентов Оперы в Портофиро. Вход скрывают две заходящие друг за друга ширмы в дальнем углу, где громоздится совершенно непривлекательная гора разнообразного хлама — сломанные стулья, кресла с драной обивкой из кожзаменителя, рваная одежда, какие-то, старые тряпки, которыми вытирали краску. Сколь-нибудь вменяемому человеку не придёт в голову даже приближаться к этой свалке. Ну а если сюда нагрянут с обыском профессиональные ищейки, их тоже ждёт разочарование. Панель управления потайной дверью находится в неработающем электрощите.                 — Дальше я сама, — я киваю Холсту. Он досадливо качает головой. Даже в разочаровании он полон экспрессии.                   — Эх, chiquita, ну почему всё так, а? Какая могла бы с тобой получиться картина… А ты со мной так играешь! Это грех творческий, преступление!                 В его словах слышится искренняя укоризна.                 — А ты не сбрасывай меня со счетов. Может ещё посижу у тебя на красном диване.

СЖИМАЯ В РУКАХ АВТОМАТ ЗАКУТАННАЯ В ЗНАМЯ ПАРТИИ

                Маэстро Холст ушёл, ярко сетуя на несправедливость мира. А тем временем Закулисье — моя точная копия, но в капюшоне, под которым клубятся тени, — с любопытством осматривает оборудование.                 Электрический щит с оторванной крышкой. Восемь выключателей в ряд. Это щит управления электропитанием в студии. Сейчас все выключены. Код доступа выучен на зубок, но у меня возникает один вопрос: я не буду слишком мешать и палиться, если в случайные моменты стану дёргать свет маэстро де Парре?                 Ничего подобного, поясняет мне Закулисье и показывает на крохотные отверстия под индикаторами на каждом выключателе.                 Ввод кода бесконтактный. Внутри каждого выключателя вмонтирован световой датчик. Закрываешь отверстие — вводишь цифру.                 Я вспоминаю код доступа. Главное не ошибиться, а то неизвестно, чего там Опера могла встроить на случай несанкционированного доступа. Пару мгновений Координация трудится, Закулисье помогает не ошибиться.                 И… Открыто! Ай да Каскад!                 Логово тени во тьме — Закулисье, кажется, в восторге. Чертежи справляются с планировкой за мгновения: четыре шага в длину, три в ширину. Потолок низковат для человека моих амбиций. Железная кровать у стены. Матрас настолько тонкий, что Инстинкты припоминает, как лежала на камнях сто тысяч лет тому назад.                 Один деревянный стул с высокой спинкой. Всего один. Сюда не следует водить гостей или бойфренда. Маленький поцарапанный стол, а на нём подарок для меня: кто-то любезно оставил мне пачку «Супремы». Руки его целую. А в ящике стола едва начатая бутылка шнапса Wisnia. Ко мне, ко мне…                 Там же, в глубине ящика, нашёлся и гранёный стакан. Липкий, пыльный, но для меня это просто смешные преграды. Исполнители Оперы не страдают брезгливостью.                 Я опрокидываю в себя стакан и проглатываю шнапс в три больших глотка. Вишнёвый шнапс бьёт по голове не хуже кувалды.  Один стакан, и действительность давит на мозг уже не так сильно. Я чувствую своеобразную солидарность с моим предшественником. Тот, кто занимал эту комнату до меня, тоже любил снять напряжение с помощью бутылки.                 Всякие умники любят говорить, задирая нос, что алкоголь это депрессант. Но я-то плаваю не первый год и нашла время разобраться в вопросе. Так вот, сучки. Депрессант это не то, что вызывает депрессию, а то, что подавляет нервную систему. А значит, гасит депрессию. Буквально выбивает фундамент у неё из-под ног. Когнитивному паразиту будет нечем питаться, если нервная система просто не работает, вырубленная нейротоксином. Так ведь? Авторство данной теории принадлежит доктору медицинских наук под сценическим именем Каскад. И не надо говорить, что я просто ищу оправдание своему хроническому алкоголизму.                  Нейротоксин постепенно добирается до мозга. Бренность бытия и накопленный за день стресс медленно тают. Можно браться за дела.                 На столе, словно маленький алтарь, стоит неведомое магическое существо в тяжёлом бакелитовом корпусе. Технофлекс, потирая от нетерпения руки, бросается обследовать жуткую цифровую тварь.                 — Что это?                 Видеотелефон Renotel V-3166, тяжёлый, надёжный, устойчивый к вибрации и удару. Экран ЭЛТ малого диаметра, разрешение 320х240, чересстрочная развёртка…                 — Хорошо, хорошо…                 …подключён по скрытой линии, соединение через три ретранслятора, ни один патруль связи не отследит разговор дальше квартала.                 — Круто, но…                 …аналоговое шифрование, инверсия спектра с плавающим ключом по тональному сигналу…                 — Короче это типа как телек?                 Технофлекс смотрит на меня с укоризной: типа да.                 Сумрачный электронный монстр Суперблока, добавляет Закулисье из самого тёмного угла.                 — Да это же вообще улёт!                 Я вихрем прыгаю за стол. Технофлекс показывает, куда нажимать. Так, кнопка питания. Идёт загрузка. Ввести пароль? У меня их два. Ага, первый.                 > 1. Запрос соединения                 …                 …                 Адская машина издаёт фоновые тональные сигналы. На экране сверху вниз выстраивается изображение. Смутно похожее на человеческое лицо. Изображение нестабильно, оно рассыпается на постоянно скачущие квадраты.                 На другой стороне мира знакомый голос распадается на четверть миллиона зашифрованных осколков, а затем проникает в мои уши. Голос мягкий, как подушка. Томный, утомлённый, её хочется положить себе на грудь и гладить, гладить, гладить…                 — Каскад…                 Мелита, мой контролёр.                 — Каскад, я на связи…                 От звуков этого голоса по телу пробегают мурашки. На руках и ногах дыбом встаёт шерсть.                 — Привет, Мэл… Рада тебя слышать.                 Слышится вздох облегчения.                 — О… Ну слава богу. Каскад, развёртывание прошло по плану?                 — Ну да…                 Облегчение в голосе улетучивается.                 — Что случилось?!                 — Да ничего, всё хорошо, я здесь.                 — Что значило «ну да»? Каскад, когда ты так говоришь, это настораживает.                 — Да фигня полная, так, можно сказать, в вагоне потолкались… Зубы у всех целы.                 — Твоя легенда в порядке?                 — Да чё ей будет-то? Мэл, скажи, а ты в каких сегодня трусиках?                 — Каскад, это непрофессионально.                 — Я могу ещё непрофессиональнее…                 Усталый вздох. Мелита молчит.                 — Слушай, Мэл. Ты ведь меня видишь сейчас?                 — Да.                 — Охренеть, это же круто. Секс по телефону выходит на новый уровень. Мы должны попробовать. Начнём прямо сейчас.                 — Каскад, сосредоточься на задании, это важно…                 — Мэл, ты такая горячая на этом экране.                 — Но ты не можешь видеть меня, мое изображение передается с динамическим глитч-фильтром.                 Если это была шутка, то несмешная. Архив уже раскрывает передо мной папку со всеми необходимыми материалами.                 — Итак, по поводу твоего задания…                 Нет, поздно. Моя рука уже в трусах. Я раскачиваюсь на стуле пока поглаживаю себя по самому краю половых губ. А затем резко проникаю внутрь пальцем и приступаю к заглубительным работам.                 — Каскад…                 — Смотри на меня, Мэл. Смотри на меня!                 Вздох смирения. Мелита ждёт, когда я покончу со своей работой. На это уходит не так уж много времени, у Архива отличные материалы.                 — Каскад…                 — Мэл, скажи мне, что я крутая.                 — Ты крутая, Каскад. Очень крутая. Лучшая шпионка из всех, кого я когда либо знала. Можем теперь поговорить о задании?