Никаких почестей

Хлоп!                 Откидывается крышка боевого модуля пусковой установки «Супрема 100».                 Щёлк.                 Длинная белая ракета, начинённая смолой и никотином, вылетает из пусковой шахты.                 Чирк.                 Поражённая цель безбожно дымит. Прямое попадание.                 Обычное утро лучшего исполнителя дерьмовой конторки под названием Оперативное Бюро.                 Я сижу перед гримёрным зеркалом. Сенсорика слышит едва заметное гудение лампочек подсветки, — будто два гвоздя медленно вкручивают в уши.                 Из-за зеркального окна на меня смотрит худощавое заострённое лицо. Ей тридцать с хвостиком. Правда она уже не уверена, что хвостик не двухзначный. Она давно уже ни в чём не уверена. Она пепельная блондинка с короткой асимметричной стрижкой, которая называется «каскад». Что в её образе курица, а что яйцо, уже не разобраться.                 Я наставляю палец в лицо этой гадине и говорю самым внушительным шёпотом, на какой только способна с похмелья:                 — В этот раз без херни, понятно?                 Понятно, — повторяет она за мной слово в слово.                 Персонализм подсказывает, что на самом деле ей не понятно.                 Я провожу рукой по волосам, взъерошиваю их. Приканчиваю остатки шнапса в стакане, на закуску только сладкий дым Супремы.                 На столе передо мной папка с распечатками на факсовой бумаге. Я переворачиваю страницу и возвращаюсь к чтению.                 По правде говоря, по инструкции эти документы запрещено выносить из защищённого помещения. Но если по инструкции, то и с защищённостью моего «помещения» дела обстояли невесело. И какая тогда разница? Я выдержу пару неодобрительных взглядов мамаши.                 Передо мной страницы с зачернёнными данными. Только общая информация, никакой конкретики. Фактически всё, что я имею, это сценические имена. Мелита могла просто перечислить их и не трудиться, пересылая мне все эти листы бумаги. По сценарию задания конкретику я получу от контакта.                 Я бросаю взгляд через плечо. Контакт валяется на красном диване кверху жопой. Вчера звезда Башни Плутов ночь напролёт зажигал на всех трёх этажах. Нужно как-то его разбудить.                 — Начо…                 Нет сигнала.                 — Маэстро Игнасио де Парра!                 404…

                КОГДА ЗВОНИТ ПАРТИЯ, У ГРАЖДАНИНА НЕТ ОПЦИИ «ОТКЛОНИТЬ»

                 — Холст!!!                 Слышится недовольная возня и раздражённое ворчание.                 — Chiquita, почему бы тебе не захлопнуть нахуй свой милый ротик?! В моей голове гремят атомные взрывы!                 — Давай, вставай, пора поработать, мне нужна твоя помощь.                 — Сколько времени?                 Для него ещё слишком мало — подсказывает персонализм.                 — Без пяти двенадцать.                 — Отстань, я только лёг.                 — Ну давай же! Тут дел на пять минут. Посмотришь мои бумажки и обратно в койку.                 — Слушай, Опера, иди ты в жопу! Моя работа — показать тебе твой угол, на остальное я не подписывался.                 Он подписывался, — Архив с вечно-внимательным выражением на лице перелистывает страницы в огромной излохмаченной картонной папке и быстро находит все документы с подписями.                 У него обида, — говорит Инстинкты. — Жоско ты с ним вчера.                 Грязной подошвой ОПЕРА топчет палитру пёстрых красок! — Поэтика как всегда под кайфом, покачивается под каждое слово, закрыв глаза, и держится пальцами за краешки голубого банта на белой шее.                 Я поднимаю взгляд в зеркало и снова наставляю палец на шлёндру в нём.                 — Всё из-за тебя! Не могла перестать бредить величием и поговорить с ним нормально?                 — Денёк выдался длинный, — отвечает карга из зеркала.                 О… я думала, она всё повторяет за мной…                 Остаётся лишь покачать головой и идти разбираться с тем, что натворила эта… эта я.                 — Начо.                 Я опускаюсь на колени перед диваном, чуть шлёпаю его ладошкой по крепкой мускулистой заднице.                 Маэстро переворачивается на спину и смотрит мне в лицо нахальным взглядом. Он давно уже не спит, это решил мне отплатить.                 Пусковая установка «Супрема 100» исторгает ещё одну белую ракету. Чирк. Маэстро Начо де Парра глубоко затягивается и шумно выдувает вверх облако дыма уголком рта. Взгляд его делается ещё более нахальным:                 — Chiquita, давай уедем. Хоть за край света, куда скажешь. Ты когда-нибудь бывала в Капобланко? Видела эти лиловые закаты? Увидишь раз, никогда не забудешь.                 Я смотрю в его лицо, харизматичное, наглое. Лицо молодого льва, уже убедившегося в своей силе. Начо, жгучий Начо. Это было лицо человека, который выигрывает ещё до того, как садится за стол. И… на несколько мгновений… мне нравилось чувствовать себя добычей в его охотничьих угодьях. Словно я мишень на сцене.                 — Где ты был шестнадцать лет назад? — я с печальным видом наклоняю голову к плечу. — Теперь уже поздно, из моей работы выход только ногами вперёд… Но ещё не поздно посмотреть пару документов! Давай, вставай!                 — Я не хочу стоять! Я хочу летать!                 Метафора.                 — Э… Вас понял. Центр управления полётами готов предоставить взлётную полосу. Где?                 — За зеркалом пакетик.                 Пакетик. Какое сладкое слово… Оперативный резерв. Дело дошло до триариев.                 Начо встаёт с дивана, приговаривая себе под нос и несознательно жестикулируя, тащится куда-то в подсобные помещения. А я возвращаюсь к своему гримёрскому зеркалу. За ним и впрямь «пакетик».                 С помощью папки я выравниваю на столе белую «взлётную полосу». Начо тут как тут. Голый по брюки. Целый лес волос вьётся на его мускулистой груди. Для взлёта маэстро использует свёрнутую в трубочку купюру в десять соль. Топливо поступает в левое сопло, потом в правое. Маэстро выпрямляется, трясёт головой, хлопает себя по щекам. Лицо его проясняется, но нахальное выражение с него так и не сходит. Он встаёт за моей спиной и кладёт руки мне на голые плечи. Сенсорика сбивчиво сигналит о хамстве и наглости, пытаясь замаскировать то, что в целом прикосновение ей нравится.                 — Итак, — торжественно провозглашает маэстро де Парра. — За дело.                 Он наклоняется надо мной так, что моё ухо рядом с его ухом, его небритая щека рядом с моей. А волосы на его груди щекочут мне шею.                 В ноздри вонзается запах крепкого одеколона и вчерашнего секса. Обвив меня руками, он перелистывает страницы в папке.                 — Chiquita… я знаю, ты лесбиянка, но мы найдём врачей, это лечится. Мы исцелим тебя.                 — Дай угадаю, один из них у тебя в штанах, так?                  — Опять ты играешь со мной. Ну как так можно, chiquita? Ни грамма совести.                 На месте совести у меня давно уже просто фантом. Её нет, она вредна для исполнителей. Опера вытравливает её из организма в первую очередь. Вот только забывает предложить хоть что-то взамен. И на месте этого вырванного органа остаётся пустота, которая, почему-то, тоже умеет колоть в сердце.                 Прохладная, сильная ладонь Хладнокровия ложится мне на плечо. Предлагает тазик плотного, быстро твердеющего бетона — забетонироваться в бункер от любых угроз. Но я мягко отклоняю её руку.                 Пусть Холст поработает. Пусть возьмёт меня за сиську, пусть лампочку засунет мне в рот. Главное чтобы дал наводку.                 К моей неожиданности и разочарованию сенсорики, которая уже настроилась глотать лампочку, большой волосатый палец маэстро Начо де Парра утыкается в фотографию на очередной странице.                 — О! Не знал, что она тоже с вами. Вот блядь коммунистическая, caralho!                 Архив приковывает мой взгляд к странице.                 ИМЯ: Жемине Вальмон                 СЦЕНИЧЕСКОЕ ИМЯ: След                 МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Н/Д                 РОД ДЕЯТЕЛЬНОСТИ: сценический агент.                 СТАТУС: спящий.                 КЛАСС ОПЛАТЫ: [УДАЛЕНО]                 ВЫСЛУГА ЛЕТ: [УДАЛЕНО]                 ВОЗРАСТ: [УДАЛЕНО] лет.                 Много, подсказывает Персонализм. И дальше по списку: всё удалено. Только мы-то с тобой имеем хорошие шансы угадать, как она выглядит. Это читается по фото. Я много таких видела.                 Персонализм степенно кивает: старая лесбиянка.                 А вот насчёт статуса уверенности уже нет. Её вполне мог пробудить… мишень.                 Я поднимаю взгляд в пышущее очень увлекательной похотью лицо маэстро де Парры.                 — Её сценическое имя След.                 —Ну да, у тебя так написано… — он слегка недоумённо указывает на полосу ебаной туалетной бумаги, на которой распечатано зачернённое досье… — Chiquita, чё погрустнела?                 — Это плохое сценическое имя.                 — Прямо плохое?                 — Да, вообще не очень… Как мне выйти на неё?                 — Да проще простого. Есть тут бегунок. Может тоже из ваших.                 — И его сценическое имя?..                 — Хвостатый.                 — Да твою ж мать!                 Инстинкты, Считывание, Братва — все приходят в бешенство. Поэтика сидит в дальнем углу, обхватив колени, и дебильно хихикает. В противоположном углу Закулисье, тряхнув головой, разворачивается и исчезает в тенях.                 Братва тихонько хлопает меня по плечу и тоже отворачивается.                 Рацио собирает портфель и даёт команду всем своим уходить.                 — Тоже плохое имя?                 — Дерьмовое. Сами что-ли придумывали?                 — А чё такого-то, chiquita?                 — А то, — я надвигаюсь на него так, что хоть и сижу, но всё равно заставляю его попятиться, — что это просто очень дерьмовое имя для сценического исполнителя! Сначала «След», потом «Хвостатый». Ты хоть понимаешь, как плохо это звучит, когда ты на сцене?                 Твёрдые пальцы начинают массировать мои плечи и шею. Очень вовремя, хоть на что-то можно положиться. Мне показалось, что от напряжения вот-вот треснут не только мышцы, но и кости.                 — Chiquita, я не ожидал такой глубины метафор…                 — Метафоры это мы и есть. Чего тут ещё ожидать?                 — Caralho! В Опере все такие суеверные?                 Ты просто никогда не встречал призраков, отвечает ему Трансценденция. Прямо настоящих призраков. Целую неупокоенную партию.                 И аугментоидов, добавляет Технофлекс.                 А я лишь бредово бормочу себе под нос:                 — След, Хвостатый… Долбанулись совсем?                 — Кстати, отличный свет, — маэстро Холст указывает в сторону дивана, который стоит в столбе тёплого полуденного света. И когда наши взгляды пересекаются, дополнительно указывает туда же глазами. Он не привык уходить с пустыми руками. Добивается. Жаль, но твоей лучшей актрисе пора бежать.                 — Делу время, потехе час. Давай за работу. Иди звони своему контакту, назначай встречу.                 — Chiquita, ты слишком зациклена на работе. Не забывай давать себе отдохнуть.                 Его сильные пальцы соскальзывают с шеи на спину, затем на бока. Сквозь белую майку гладят выступающие рёбра, заходят на сиську… На то место, где у нормальных людей сиська. Но Сенсорика не чувствует в его движениях разочарования. Наоборот, он жутко заинтригован. Будь я нормальным человеком, это немного отлепило бы мою самооценку от пола. Но я же вон какая особенная. Архив тут как тут с целой тележкой воспоминаний. Я беру верхнюю папку. Старшая школа, последний класс. Урок словесности. Мы проходим метафоры.                 — Перед вами предметы, которые вы видели много раз. Вы проходили мимо, даже не обращая на них внимания. Но давайте обратим.                 Сейчас, с высоты оперативной подготовки я должна признать, что урок хороший. Нас учат вниманию к деталям. Но это когда было… Мирсея гудела от коммунистических идей, их уже даже не выкрикивали, а открыто обсуждали на каждом углу. Революция с последующим вступлением в Суперблок — всё это было лишь делом времени. Дело было не только в политике. Это просто было КРУТО.                 Но нужно понимать, что тогда я смотрела через призму восприятия семнадцатилетней бунтарки. Не хотелось бы сводить всё к генетике, постисторический материализм не одобряет такой подход. Но факт был в том, что у всех девочек выросли сиськи, а у меня нет. Поэтому, чтобы не превратиться в изгоя, мне приходилось работать в поте лица x5 относительно того, что выпало остальным, и постоянно удивлять разными фокусами.                 — Хершел, — говорит учительница, — попробуй придумать метафору для доски.                 В семнадцать лет ты убеждена, что мир тебя ненавидит. И если в каком-то высказывании можно уловить двусмысленность, если можно что-то принять на свой счёт, ты немедленно так и делаешь. Любую другую такое смутило бы. Но не меня, я уже тёртый калач. Свою судьбу я приняла и потому незамутнённым разумом концептуализирую задачу.                 Я встаю из-за парты. Под каблучками низких форменных туфелек поскрипывают давно не крашенные ДОСКИ. Я прохожу между рядами и выхожу к ДОСКЕ. Сенсорика насторожена: тридцать пар глаз вонзают в меня взгляды, препарируют меня, ждут откровения.                 — Я считаю, что все метафоры, которые можно придумать для доски, слишком плоские.                 Считывание только успевает отрывать листки факсовой бумаги: оно анализирует весь класс, читает их. И невооружённым глазом видно, как по классу пробегает оживление. Исполнитель отклонился от сценария. Сейчас будет дичь.                 — Видите ли, мадам, — я обращаюсь к учительнице, — доска это настолько атомарный, фундаментальный объект метафорического пространства, что любая метафора, направленная на неё, будет рекурсивной, то есть обращённой к самой себе.                 Мадам Акашова пучит глаза сквозь очки.                 — Хершел, о чём ты?                 — Доска — она и есть доска. Она сама по себе ни на что не способна. Она воплощает в себе своеобразный архетип невзрачности, некой вещи, не заслуживающей внимания. Словно это деталь, не имеющая значения без остального механизма.                 — Хершел… Ты читала учебник?                 — Буржуа, писавшие его, не смогли уловить материальную суть вещей. И особенно им плохо даются метафоры. Чтобы нарушать правила их нужно знать. Учебник смог дать мне только пару бессмысленных, надуманных и страшно неточных метафорических примеров. А вот с точки зрения постисторического материализма ситуация с доской становится гораздо яснее. Доска — это базис для метафоры. А всё остальное — надстройка. Доска не похожа ни на что. Она самостоятельна. Это что-то другое может быть похоже или не похоже на доску. К примеру. Мадам Акашова НЕ похожа на доску. Размерчик у неё по-моему шестой. Зато ваша покорная слуга на доску ещё как похожа.                 Класс дружно ржёт, и этот смех ласкает слух, будто овации зала, восхищённого выступлением артиста. Сквозь приятную негу общественного одобрения прорывается взбешённый рёв сисястой горгульи.                 — Вон из класса! Оценка — единица! Завтра с родителями!                 Ситуация, безусловно, получилась невесёлая. Но родители с госпожой Акашовой так и не поговорили. На следующее утро грянуло коммунистическое восстание по всей Мирсее. Я и почти весь класс немедленно примкнули к нему. На площади перед дворцом правительства я схлопотала пулю, которая до сих пор где-то около моего сердца (неоперабельный случай). А потом вступила в Оперу.

                МЫСЛЬ: Деревообрабатывающая промышленность

                Дисковая пила впивается в мягкую древесину. Точно так, как Мел впивается в тебя в твоих мечтах. Впивается и распиливает тебя напополам от паха до глотки. Насквозь проедает. Воздух наполняют приятные ароматы нагретой и прижжённой доски. Чистой, свежей, гладкой, как твои губы после сахарной эпиляции. Плоская, ровная, изящная. Её прямые углы — само совершенство. Ты искала своё совершенство, Хершел? Вот оно. Примешь его?..

                Мы так и знали.

                Хладнокровие коротко кивает: все приколы про отсутствие сисек на тебя не работают. Я проверила.                 Партия поглаживает меня по плечу: РЕБЁНОК УСВОИЛ МАТЕРИАЛИЗМ. КАК УМИЛИТЕЛЬНО.                  «Умелительно» — повторяю я у себя в голове. — Корень — «Мелита». Однажды я её изнасилую. А пока займёмся старыми лесбиянками.                 Начо уже вернулся. Умытый, побритый, пахнущий свежестью половой гигант. Он протягивает мне блокнотный листок. Там адрес и время.                 Я задерживаюсь на пару минут чтобы занести документы в «защищённое помещение».                 — Начо, мне понадобятся шмотки.                 — Так пройдись по магазинам!                 — Начо…                 Начо втягивает соплом очередную взлётную полосу. Плюхается в кресло с блаженным видом и смотрит на меня с заигрывающей ухмылкой.                 — А что? Ты же крутая шпионка! Опера не дала тебе денег? У вас же есть эти… Оперативные расходы, pas mal?                 Здесь он прав, Опера не спешит закидывать меня деньгами. Ох, святые звёзды, как я докатилась до работы в такой нищей шпионской конторе?                 У меня есть Антиматериальный материализм на взводе. Пара слов, и он отдаст мне всё своё имущество. Но я так делать не буду. У нас в Опере существует негласное соглашение: мы не используем друг на друге практические когнитивные приёмы.                 Считывание поднимает руку, в ладони зажаты отрывные листки факсовой бумаги. Маэстро Игнасио де Парра не то что бы безразличен к твоей проблеме. Напротив, он заинтересован тобой так, будто ему снова семнадцать лет и он встретил не просто пизду на ножках, а настоящую женщину, которая поощряет его внимание, но не спешит раскрываться.                 — Ты же не только голых баб рисуешь. У вас тут должно быть полно всяких тряпок.                 — Поспрашивай, может что дадут.                 — А на тебя не рассчитывать?                 — Chiquita, разве я мало тебе помогаю? — Начо с размаха грохнулся на красный диван, нашарил рукой у изголовья недопитую бутылку шнапса, приложился к ней, осушил до дна.                 — Ладно, какие тебе нужны?                 — Разные. Для разных целей.                 После полудня Башня Плутов начинает отходить от вчерашней тусы. Ветер, влетающий в окна-бойницы, катает по полу пустые бутылки. Девочки, валявшиеся без сознания, просыпаются, отдирают себя от пола, отряхиваются.                 Я спускаюсь по каменной лестнице, уставленной по краям «павшими солдатами» — пустыми пивными бутылками. Гашёный народ сидит прямо на ступенях и не обращает на меня никакого внимания. Они спасаются пивком от сушняка после вчерашней накурки.                 На втором этаже Сенсорика немного притормаживает меня.                 — Что случилось?                 Она жестами объясняет: ничего плохого, просто ты, наверное, не обратила внимания, а я обратила: там музыку играли.                 Теперь понимаю. Я поворачиваю в коридор, который Сенсорика мне указывает. И бинго. Вся банда в сборе.                 — Что я вижу?                 Это музыкальный коллектив твоего нового контакта, — поясняет Рацио, а Поэтика топчется за её плечом, поправляя бантик на шее. — Клавишники с тонкими паучьими пальцами, барабанщица с красивыми, венистыми руками, гиперактивные вокалисты — бэк и фронт. И мой парень, Керри Байк с громадным гитарным чехлом на плече, бас-гитарист.                  Ребятам весело. Как бывает весело, когда вы все вместе вытягивали из себя нервы несколько часов подряд, у вас не получалось, но, наконец-то получилось. Твои слова и музыка зазвучали в унисон, вы поняли, чего хотите друг от друга.                 У меня такого никогда не было. Меня не брали в кружки самодеятельности по причине: у нас есть люди поярче.                 Суки блядь. Всё дело в сиськах, да? То, что они у меня не выросли, делает меня странной? Делает меня подозреваемой во всех тяжких преступлениях?                 Персонализм нежно поглаживает меня по правой руке, а Считывание по левой.                 Они всё время боялись тебя. Ты была слишком самостоятельна. Коллектив презрел тебя, но ты презрела его сильнее и он охренел от твоего презрения. Тебя сторонились не потому что ты плохая, а потому что ты своенравная уже тогда, когда они только готовились найти себя. По сути они завидовали тебе. Это, конечно, не ответ на вопрос, почему ты завидуешь им. Ты всё время хотела быть такой, как они. Но всегда чувствовала фальшь. Ты внедрялась к ним, но никогда не была одной из них по-настоящему. Ты всегда была над ними. И они это чувствовали. Они боялись сверхсущества, подсознательно, своей шкурой чувствовали угрозу. Они были голыми перед тобой…                 — Заткнись. Керри хороший парень.                 И что ты хочешь сделать с ним? Втянуть в Оперу. Сделать своим контактом. Какая же ты сука…                 Я подхожу к компашке. Все или почти все меня уже заметили. Но не Керри. Он увлечённо проводит дебрифинг: все отлично отыграли. И даже вокалист пришёл на репу трезвый.                 — Привет, ребята.                 Вход настолько тупой, что даже хороший. Керри моментально опознаёт мой голос.                 Прежде чем он скажет что-то, я пробегаю пальцами по его плечу.                 — Прикид что надо.                 Все взгляды устремляются ко мне. А Считывание крепит на доску досье на каждого. Приятные с виду ребята.                 — Не обидитесь, если я на пару минут украду лучшего гитариста Портофиро?                 Мои пальцы чуть сжимаются на плече Керри.                 — Чуваки, это Каскад! Недавно познакомились.                 Я делаю ручкой. Это немедленно сеет замешательство: никто не может понять, откуда у этого парня взялась такая крутая знакомая.                 А Керри откладывает чехол с гитарой и с энтузиазмом следует за мной. Скорее даже ведёт меня. Он понял, как играть в эту игру и научился получать от знакомства со мной максимальную публичную пользу. Мы останавливаемся у угла коридора. Так нас не слышно, но всё ещё прекрасно видно.                 — Как дела?                 — Круто всё! — он пытается выражением лица не выдать, как на самом деле рад встрече.                  — Репетировали?                 — Немного полабали… Хочешь послушать? Приходи на репу послезавтра.                 — Обязательно приду. Не обещаю, что послезавтра, но приду. Что насчёт тех гопников? Больше не пристают?                 Вопрос пареньку не очень нравится, он нервно отмахивается:                 — Да забей на этих неудачников. Просто шайка недоумков.                 — Ну и славно. Я просто зашла узнать, как дела у моего кореша.                 Лицо парня светлеет. Раньше женщины не баловали его вниманием. Тем более такие женщины.                 — Блин, я до сих пор до конца поверить не могу, что ты настоящая… Просто не могу понять, почему… Откуда ты вообще взялась? И главный вопрос…                 — Почему именно ты. Почему всё случилось именно с тобой. Я тебя уверяю, я себе этот вопрос задаю всю свою жизнь. И пока успела понять только то, что некоторым вещам просто не существует логического объяснения.                 — Но это не ответ. Ты-то точно знаешь, зачем я тебе.                 Я на мгновение окидываю взглядом мои столпившиеся за его спиной голоса.                 — Я знаю?                 Ты не знаешь, коротко отвечает Рацио. Ты понятия не имеешь, зачем он тебе и по какой вообще причине ты решила вписаться в конфликт, тем самым ставя под угрозу свою легенду.                 — Каскад… — Керри поводил рукой у меня перед глазами.                 — Прости, связь с космосом нарушилась. Ладно, я просто хотела убедиться, что у тебя всё нормально. У меня дела в городе, надо бежать…                 — Погоди, может тебя подбросить? Я на моцыке.                 Керри быстро прощается с друзьями, я снова делаю ручкой и улыбаюсь, усиливая замешательство и подозрение во взглядах. Люди в коридорах Башни Плутов медленно оживают после вчерашнего свинства, допивают всё до капли из валяющихся повсюду бутылок, докуривают и донюхивают то, на что не хватило сил вчера. Я и Керри, как пара, как неотразимый дуэт. Парень, которому открыты все дороги, и затерявшаяся во времени и пространстве роковая женщина, не снимавшая маску с детства.                 Свою технику Керри припарковал за лестничным парадом, где не видно с площади.                 — Это тебе! Ехать будем с ветерком.                 Он протягивает мне шлем. О, святые звёзды, как это романтично. Конечно, кавалер предлагает шлем своей даме. Приятно иногда побыть слабой женщиной в руках заботливого мужчины.                 «Моцык» видел некоторое дерьмо, явно достался моему контакту от бати. Но заводится и кажется даже едет. Я надеваю шлем, седлаю мотоцикл и обхватываю парня за талию.                 — В Квисок, в тусовочный переулок. Тебе по пути?                 — Не беспокойся!                 Я буквально ощущаю, как кайфово чувствует себя Керри. Да, я не шестнадцатилетняя малышка, какую он наверное хотел бы катать на своём байке. Но будем считать, что это тот случай, когда он искал медь, а нашёл золото.                 Мотор работает, выхлопная труба хлопает как полуавтоматическая винтовка. Мы несёмся по узким и кривым улочкам Портофиро. Колониальное наследие выступает повсюду. Дома в старом лусианском стиле, немного обновлённые и уже состарившиеся снова. Мощёные дороги, которым больше ста лет. Бельё сушится на верёвках, растянутых прямо над головами. Я прижимаюсь тем местом, где должны быть сиськи, к спине моего кавалера. Будто я снова маленькая девочка, которую катают на мотоцикле. И мне хочется играть в эту игру дальше и дальше. Но Опера считает, что время игр прошло. Мне придётся поиграть во что-то другое.                 Керри лихо останавливает у кабинки с телефонным аппаратом.                 — Квисок, мэм. В этот раз бесплатно.                 — А по-моему такая поездка заслуживает оплаты, — я подключаю все умения, которые вдалбливали мне в учебке и которые так редко удаётся применять.                 — Мы, кажется, нарушили несколько десятков правил дорожного движения. Прошу не считать это наградой. Просто признанием мастерства.                 И с этими словами акула-Каскад обвивает его рукой за затылок, чтобы никуда не делся, и жадно целует в молодую щетину от первого бритья на щеке. А потом еще раз, чуть выше, около уха.                 Парень от нахлынувших эмоций выговорить ничего не может.                 Словно актёр и актриса из дешёвого боевика они стоят в замедленном движении и смотрят друг на друга.                 — Каскад. Скажи мне, только честно. Ты настоящая?                 Поразительно точный вопрос.                 Я оглядываю мои голоса. Давайте думайте, подсказывайте. Молчите? Предатели, все до одного.                 — Ну, не совсем… — я изображаю глупую улыбку. — В душе мне всё ещё семнадцать. Я даже не поняла, как стало тридцать… тридцать… с чем-то. Знаешь что? Взрослая жизнь — отстой.                 — Тогда почему все вокруг так усердно талдычат «повзрослей»?                 — Лохи просто. Ладно, до скорого, не пропадай.                 На прощание я подмаргиваю ему и он довольный отвечает тем же. Квисок — интересный район Портофиро. Очень большие перепады высот. Повсюду каменные лестницы, даже вроде ровные места ступенчатые. А под нами каналы.                 Я останавливаюсь у ограды. Передо мной сквозь запустение и разруху проглядываются буквы «Фото 24». Здание ещё цело, но неоновая вывеска уже не горит. Вместо этого зажигаются непрошенные огни воспоминаний в моей голове.                 Портофиро, 96-й год. Мы навели здесь шороху. Великий Лич изучает океанское дно с дырой во лбу. Я давно поняла, что ничего не смыслю в политике. Отработали мы очень круто, но стало ли лучше? Если раньше Ла-Луз стремился поработить нас культурно, то теперь к власти в Просветлённой Империи пришли военные, которые мечтают покарать наши жопы силой оружия. Готов ли Суперблок схватиться насмерть с технофашистами? У Народных Республик полно бомбардировщиков, подводных лодок и всего-всего на десятилетия. Но, по правде говоря, нашим генералам и адмиралам не стоит доверять ничего тяжелее стакана. Эти люди способны продуть войну за один день. Впрочем, я не уверена, что лусианцы готовы к войне лучше. У них получается воевать культурно. Они так и травят весь мир своим аниме и лу-попсой.                 Я замечаю Хвостатого ещё до того, как он заметит меня. Устанавливаю визуальный контакт и указываю головой отойти в сторонку.                 Хвостатый выглядит убого. Он буквально выглядит как человек, на которого несложно посадить хвост. Он трясётся, слишком заметен.                 — А, Опера…                 — Жемине Вальмон. Давай все сведения на неё.                 — Я думаю, вы бы поладили, — Хвостатый сально посмеивается. — Две извращенки. Что, даже не остановишься поболтать?                 — Нет, почему же. Я остановлюсь дать тебе полезный совет. Сбрасывай мне всю информацию, а затем беги и прячься. Понял, о чём я?                 — Лесбийский клуб рядом со старым портом. Двухэтажное здание. Не пропустишь. Оно называется «Зефир». А теперь с удовольствием воспользуюсь твоим советом.                 — Смотри не пропадай, может ещё понадобишься.