Никаких почестей

            Итак, теперь у меня есть информация. Жемине на публике особо не показывается, ведёт дела через посредников. У неё есть сеть заведений для девушек. Таких как мы стало больше после того, как в 97-м Патрисия Лаар выступила со своей работой по радикальному феминизму.             Очень познавательное чтиво. По сути это было не политическое заявление, а энциклопедия. О том, что делать, если у тебя нет члена. Называлась её книжка «Мы сами». Сложно придумать более крутое название. Я разумеется читала только в качестве политинформации.             Хвостатый на последок оглядывает меня с кривой сальной ухмылкой. В крысиных глазках кокаиновый блеск. От этого взгляда хочется помыться.             — Да уж, за свою ты там легко сойдёшь, — говорит он, и нервно облизывает губы. — Но вот тебе совет. Ты же знаешь, лааритки это не просто кучка гомошлюх. Это секта со своими понятиями. Так что в клубе веди себя борзо. Не плати. Не прогибайся. Не ищи хозяйку.             — Понятно, сделаю. Только ты-то откуда всё это знаешь?             Хвост лишь мелко хихикает и скрывается в людском мельтешении.             С моря дует свежий бриз тонущего в волнах закатного солнца. Лесбийский клуб исторгает кислотный малиновый свет. Над входом предупреждение «ТОЛЬКО XX». ХХ — это мы типа. Рацио подсказывает, что это пара хромосом, кодирующая женский пол. Мы становимся женщинами и мужчинами совершенно случайно, словно по броску кубиков. А вот у утконоса например пол кодируют целых пять пар хромосом.             Охранницы косятся на меня, но пропускают. Я прохожу качающиеся двери и попадаю в лесбийский рай.             На длинном подиуме танцуют у пилона силиконовые богини. Их бельё идеально подчёркивает все их зоны внимания и делает их более раздетыми, чем если бы они были голыми.             Несмотря на раннее время клуб уже полон. И только ХХ. Старые лесбиянки демонстративно раскинулись на кожаных диванах, одетые в лучшее эротическое бельё из Ла-Луза. Их окружают молодые девочки, ищущие новых ощущений и покровительства.             Жемине не видно. Хвостатый дал понять, что позвонит ей и меня пригласят. Тогда надо сделать так, чтобы меня заметили. Сенсорика машет рукой у меня перед глазами, но я не могу отвести взгляда от танцовщиц. Они словно само совершенство. Исполняют такое, на что у меня не хватило бы духа. Они прыгают, и прыгают вместе с ними их огромные сиськи. Твёрдые, жёсткие, силиконовые. Лузу не нужны танки и корабли чтобы завоевать нас. Достаточно дешёвой маммопластики. Мы сдадимся сами.             Народа полно, на меня никто не обращает внимания. Не считая пары официанток с их завлекающими улыбочками.             Я прохожу через зал и сажусь за барную стойку.             — Вишни налей.             Барменша, рослая и мускулистая, стриженная под ноль, пронзает меня взглядом чёрных глаз.             — Ты прошлый раз за выпивку заплатила?!             — Прошлый раз меня не было.             Музыка меняется. Теперь играет Матадора. К пилону выходит звезда местной сцены, двухметровая рыжуха с огромной жопой, стройными ногами и сиськами размером больше моей головы.             Я ощущаю на себе взгляды старых лесбух. Замечают незнакомое лицо и проверяют я себя поведу. Выясняют мой статус. Барменша сосредотачивается на мне:             — Чё, первоходка? Отвали, малым не наливаем. Иди найди себе хозяйку, может угостит. А ты заплатишь.             Братва вскакивает: это наезд! Не по понятиям так, курва тебя прогибает. Ты авторитет, обозначь своё положение.             Я наклоняюсь над барной стойкой и смотрю в лицо бучихи из-под бровей. Мой взгляд превращается в лазерный луч.             — В прошлый раз не было меня. А в позапрошлый не было тебя.             От укуса лазерного взгляда барменша отшатывается, но совсем свою роль не бросает.             — Ух какая колючая! И кто за тебя-красивую платить будет?             — О деньгах разговаривай с теми, кто платит.             Я сажусь обратно на свой стул, уже понимая, как нужно ставить себя в этом обществе. Передо мной на полированном дереве появляется тяжёлый «олд фэшн», наполовину наполненный благородной жижей вишнёвого цвета. Пока стакан не исчез, я быстро проглатываю топливо моей души. На сердце становится немного спокойнее.             Барменша смотрит на меня уже другим взглядом.             — Дерзкая ты, колючка. Я бы покормила твою лошадку.             В лаар-фем кругах это комплимент. А лошадка в моих брюках определённо заждалась кормёжки. Крутая сучка намекает на активную роль. Я не против побыть в пассивной. Где-то в Новессе вздыхает одна Мелита.             — А уж я бы твою как покормила, — мой лазерный взгляд заставляет её улыбнуться. Тяжёлый стакан на стойке передо мной вновь наполняется и я, недолго думая, опрокидываю его залпом.             — Полегче, колючка, — барменша усмехается, — оставь что-нибудь другим сестрюням.             — За меня должны были позвонить. К Жемине.             — Да позвонили уже, не пыли. Я так, проверяю.             Лысая барменша ловко подбрасывает бутылки и улыбается мне. А ведь она и впрямь красива. Мелита конечно лучше, но в целом, если хочется экзотики...             — Поднимайся по лестнице, номер 202. Смотри насухо не высоси. Она горячая.             Я улыбаюсь ей на прощание и иду в сторону лестницы, она завешана декоративными нитями. На втором этаже я нахожу номер 202. Стучу. Дверь открывается внутрь от моего стука.             Тревога подскакивает до предела. Я дрожащими руками засовываю в рот Супрему 100. Не помогает.             В комнате пиздец. Сердце падает в пятки и катится по полу.             Жемине Вальмон с кучей дыр лежит в луже крови на диване.             Я приседаю рядом с ней. И тут над моей головой рассыпается окно. Меня окатывает мелким стеклянным крошевом. Я падаю лицом между широко разведённых ног Жемине. Красивые чулки, такой узор прикольный. Да и сама ты в свои шестьдесят очень даже сочная, жаль что мёртвая. Через несколько мгновений к ней присоединюсь и я. За мной охотится снайпер. Но Жемине убил не он. Говнюк нашёл себе винтовку калибра 12,7, чтобы убило наверняка. А в красивом трупике лесбийской царицы я вижу только ровные входные отверстия от пуль переходного калибра. Её расстреляли из автомата и безобразно бросили на этот диван.             Второе окно разлетается ураганом осколков. Я отползаю к стене и прижимаюсь к ней спиной.             Без паники, Каскад. Дыши.             — Всем доложить обстановку.             Меня пасёт снайпер. У него винтовка калибра 12.7, одно попадание и я труп. Нет, даже если краем заденет, мне скорее всего пиздец. Патрон 12,7 х 108 даёт пуле огромный импульс. Меня просто сдует.             Кто-нибудь, помогите!             Инстинкты требует немедленно рвать когти, рискнуть и проскользнуть в дверь, но Рацио против.             Координация хватает меня за плечо. Хладнокровие растирает мне мускулы. Рацио расхаживает объясняет план:             — Думай головой, Каскад. Ты у него как на ладони. Прямолинейность тут не сработает. Стрелок расположился так, чтобы контролировать всю комнату и особенно дверь, при этом обрати внимание на угол вхождения пуль. Давай подумаем, где он расположился?             Чертежи немедленно раскладывает на полу карту порта. Рисует линии и сектора обстрела. Как только в голову приходит вопрос, откуда можно стрелять с такой высоты со стороны залива, ответ всплывает сам собой.             — Говнюк засел на опоре пути аэротрамвая!             Браво. А что это значит?             — Я не такая, я жду трамвая.             В разбитое окно влетает освежающий бриз, который несёт с собой лязг приближающегося аэротрамвая. Чертежи дорисовывает план с линией огня. Сенсорика по звуку определяет положение трамвая. И когда вагон оказывается точно на линии между мной и стрелком, я стартую как ракета.             Вагон скроет меня самое большее на одну секунду. Но и этого достаточно, чтобы выскочить за дверь.             Вагон проехал. Стрелок запоздало понимает мой план и отчаянно палит. Дверь номера 202 разлетается в щепки от нескольких выстрелов. Но слишком поздно. Я быстрее молнии мчусь по лестнице вниз. Стучу каблуками, прыгаю через три ступени. Пинком открываю дверь аварийного выхода. Мой взгляд, точно радар, обследует всё вокруг. И тут я успеваю понять: на полу между ногами Жемине было сообщение.             Глаз и слеза, нарисованные губной помадой.             Плачущее око. Если и есть на свете ублюдки хуже, я про таких не знаю.             Плачущее око, враг Оперы номер один. Зловещая тайная полиция Ла-Луза.             Меня ждали. Я смотрю на порт и взгляд выцепляет как минимум пять агентов Плачущего ока.             Слишком поздно для простой работы, шепчет Закулисье.             Врубай Практическую невидимость.             — Всё по порядку. Ситуация. Какова ситуация?             Я в дерьме. Меня ждали, в меня стреляли из крупнокалиберной винтовки с глушителем.             Жемине лежит вся в кровище и с кучей новых дырок в туше, мой выход на Отблеска. Обнулили, причём совсем недавно. Работали демонстративно грязно, известный почерк Плачущего Ока. Они не просто исполнители, они палачи, которым важно не просто обнулить мишень, а сделать это максимально устрашающе.             По порту шастают пять лузианских агентов. Меня ищут. Все вооружены. Вот дерьмо…             Вон телефонная будка. Мелита поможет. Она поможет, поможет, поможет.             Я срываю трубку, набираю номер. Меня соединяет сначала с моим видеотелефоном в берлоге, а через него с оперативным штабом в Новессе.             — Каскад…             — Мэл, дело говно. Холст свёл меня с Хвостатым, а он с Жемине, сценическое имя След. Но её обнулили. Прямо сейчас. Я в порту. Тут полно исполнителей Плачущего Ока. Мэл, меня сейчас укокошат.             — След обнулена?! О боги!.. Как это случилось?             Голос из трубки сбичивый, дрожащий. Мелита шокирована едва ли не сильнее меня, но профессиональное самообладание помогает ей держать себя в руках. В её инструкции написано, что она не должна пугать исполнителя. Даже в самой опасной ситуации она должна быть голосом спокойствия. И, удивительно, частичка этого профессионального спокойствия передаётся мне.             — Каскад, говори со мной.             — Да, да… След. По-моему случилось всё так: сучары из Плачущего Ока подкараулили её в комнате. С автоматами. И сделали из бабушки кучу дерьма.             — Каскад, быстро уходи оттуда… Слышишь?! Уноси оттуда ноги!             — Странно, мне тоже пришла в голову такая мысль.             — Каскад!..             Я вешаю трубку. Времени на разговоры не осталось. Но голос Мелиты вселил в меня элементарное желание жить.             Так, ладно, что у нас тут.             Мы в порту, идёт разгрузка корабля, балочными кранами на берег сгружают контейнеры. Уроды из Плачущего Ока даже не пытаются скрываться, их отлично видно в толпе. Вон они, в серых двубортных плащах. Они ещё не успели меня заметить, но стрелок с винтовкой по любому сообщил им обо мне. Их пятеро на меня одну. У меня, конечно, пушка с собой. Но и у них явно не водяные пистолетики. Расклад полный отстой.             Чё делать-то блядь…             Хладнокровие кладёт холодную ладонь мне на плечо.             Мы уже сказали тебе, что делать.             Закулисье кивает из тёмного угла. Практическая невидимость.             — Что это такое?             Это продвинутый когнитивный приём. Бюро оперативных исполнителей официально не признаёт их существование, но среди исполнителей ходят слухи об успешном их применении.             — Как это работает?             Стань полупрозрачной. Преломляй свет. Прячься у всех на виду…             Ты уже делала так. Провальсируй мимо них.             — В прошлый раз был только один ублюдок.             Разница не принципиальна. Речь не о маскировке. Ты становишься концептуально невидимой.             Я несколько раз вдыхаю и выдыхаю. Настраиваюсь на скрытые частоты за пределами реальности. И в тот момент, когда я чувствую гармонию с вселенским излучением, я произношу кодовую фразу:             — Активировать практическую невидимость!             Я исчезаю. Включаю натренированное безразличие.             Меня не видно и не слышно. В то же время псов Плачущего Ока видно за версту, будто чирей на лбу.             Пять точек на пирсе. Считывание раскладывает их как карты на столе: двое у контейнеров, слишком ровно стоят для портовых работников; один у диспетчерской будки, читает газету, которую ни разу не перелистнул с тех пор как сел за стол; ещё двое расходятся веером, перекрывая выходы к воде и к рынку.             Профессионалы, — с мрачным уважением отмечает Закулисье. — Не суетятся. Хорошо. Люблю работать с теми, кто не суетится.             Главное, что я должна сделать — перестать быть той, кого они ищут.             Я иду так, словно высшие силы показывают мне, куда ступать и где сворачивать. На затылке выросли глаза. Я в режиме реального времени отслеживаю пять пар глаз, их линии обзора. И всегда делаю так, чтобы эту линию между мной и типом в плаще пересекал один или несколько работников порта.             Второй слой, — комментирует Закулисье. — Помнишь суть? Не прячься. Будь настолько уместна, что тебя перестанут искать глазами.             Они смотрят, но не видят. Чутьё подсказывает им, что я где-то рядом. Но они просто не могут меня обнаружить! С одним из ищеек я разминулась буквально в шаге.             Представь себе самое невзрачное, что можно найти в порту. Правильно. Это рабочий.             Один из уродов мажет по мне взглядом, но мгновенно забывает обо мне и ищет кого-то другого. А я толкаю тележку, гружёную двухсотлитровыми бочками с топливом.             Рядом на ящиках кто-то оставил свою форму.             Я вальсирующим движением надеваю каску, накидываю светоотражающий зелёный жилет. Я никто и ничто. Я не событие. Я фон. Не надо на меня смотреть.             — Эй, ты из второй бригады?!             Окрикивают меня. Сердце стучит, давление в венах растёт.             — Ага, чё такое?             — Диспетчера не слышала что ли? Контейнеры с Палко-лайн грузим сразу на трейлеры.             Что ему ответить?             Не проблема, звучит из ниоткуда голос Трансценденции. Мы с тобой умеем знать то, о чём не видели и не слышали.             В красном контейнере, номер которого заканчивается на 96, мощный спорткар, который работнички сегодня ночью угонят.             — Те, которые с отметками, поставили в штабели, — отвечаю я уверенным голосом, показываю планшет, в котором на самом деле ничего не написано. — Нижний ряд, кажется. Ага, так и есть.             Грузчик деловито кивает. Он это и хотел узнать. То, что контейнер в нижнем ряду и тачку можно будет спокойненько выгнать и уехать на ней.             Ещё одна сладкая парочка, третий и четвёртый, стоят у шлакбаума. Оба синхронно поворачивают головы, когда где-то дальше по пирсу с грохотом падает штабель поддонов — не моих рук дело, портовая жизнь сама подыгрывает, — и на эту секунду их внимание рассеивается ровно настолько, чтобы Координация протащила меня мимо на расстоянии вытянутой руки, спиной вперёд, спиной к спине с грузчиком, который толкает тележку в ту же сторону. Со стороны — просто двое коллег, идущих в одном темпе. Здесь я очевидно не выйду, я просто скрываюсь из их области видимости.             Пятый — самый опасный, потому что не двигается вообще. Стоит у самого края причала, спиной к воде, обозревает весь сектор разом. Такой не проверяет лица — он улавливает манеру поведения. Резкие движения, рваный темп, отклонение от общего потока.             Вот с этим не спеши, — предупреждает Хладнокровие.             Я меняю темп на полшага медленнее общего потока грузчиков — ровно настолько, чтобы стать частью течения, а не помехой в нём. Рацио, не подводившая меня никогда, в этот раз говорит неуверенно: если он считает паттерны... то отклонение в скорости меньше отклонения в направлении... наверное... — и тут же стихает, не уверенная в собственных расчётах.             Я делаю вид, что меня занимает что-то в планшете. Рабочие в светоотражающих жилетах плывут вокруг меня. Я тоже не стою на месте. Я никто. Я не существую. Я превращаюсь в настолько незначительную часть вселенной, что перестаю отражать свет и отбрасывать тень.             Я проплываю мимо пятого. У него колотится вена на виске. Он со всей силы выискивает меня в толпе. Он буквально нюхом чует меня, рыщет безумным взглядом. Но не видит буквально перед своим носом. Я стала концептуально невидимой. Меня невозможно увидеть.             Так мне казалось. И вдруг я ощущаю, что чей-то взгляд приближается ко мне.             Нужно бежать. Но порт — слишком закрытая структура. Есть выезд на востоке и на севере. Но там ездят только грузовики. Простой человек, который хочет пройти через шлагбаум, будет очень заметным. Мне не выбраться отсюда. Может, затаиться? Практическая невидимость не будет работать вечно. Но я не вижу ни единого места, где я могла бы надёжно укрыться. Воображаемыми глазами на затылке я чувствую, как ко мне приближается взгляд ублюдка номер пять. И по правде говоря, я уже его узнала.             Горан Угерссон, исполнитель Плачущего Ока. Кодовое имя в Опере — Лунный Гомункул. Такую сволочь узнать не сложно. Тощий и длинный, как палка. Сходства со скелетом добвляет узкая, костлявая рожа, напоминающая обтянутый кожей череп. Ввалившиеся бесцветные глаза смотрят бесстрастным рыбьим взглядом сквозь маленькие круглые очки в толстой оправе.             Из рук этого типа не выходят живьём.             Гомункул чувствует, что что-то не так. И решает отключить зрение, чтобы полностью положиться на другие сенсоры. Он идёт в мою сторону. Взгляд его всё так же соскальзывает с меня, будто с пустого места, самого неинтересного на свете. Но чутьё матёрой сволочи из Плачущего Ока тащит его ко мне.             Хладнокровие подводит меня. Я цепенею будто кролик перед змеёй.             И тут вздрагиваю от гудка.             Обычный грузовой тук-тук с выцветшим от солнца постером рекламы баночного кофе Rumba. Из-за руля мне машет непонятный тип в квадратных очках.             — Не тормози. Если хочешь жить — прыгай в машину.             Вот она, недостающая деталь в моём плане побега. В грузовой машине я скроюсь. В грузовой машине я смогу не привлекая внимания покинуть порт через пропускной пункт.             Все детали паззла на местах. Кроме личности этого типа.             — Я знаю, кто это?             Ты не знаешь, отвечает Архив.             У него внимательный, но усталый взгляд. Тонкая стрелка усов под носом. На вид лет пятьдесят пять, Персонализм подсказывает, что пятьдесят семь. Ненарочно стромодный. Эта мятая шляпа. Этот дурацкий старый пиджак в клеточку, от которого пахнет куревом и молью, этот неряшливый зелёный галстук. Опять же эти очки... Каждая деталь в его внешнем виде незначительна, но все вместе они настораживают. Особенно настораживает то, как удобно он появился.             В целом у него есть стиль. Но важнее то, что у него есть машина. Я без размышлений запрыгиваю на переднее пассажирское:             — Газу, газу, газу!             Мой «напарник» давит по газам. Мы становимся в очередь на выезд из порта на пропускном пункте. Молчим.             Шлагбаум поднимается, напарник спокойно выводит машину на дорогу. Я мельком бросаю взгляд в зеркало. Лунного Гомункула нигде не видно. Должно быть, так и ищет невидимку в порту вместе со своими лоховатыми исполнителями.             Мы молча катим по дорогам Портофиро. Я просто не знаю, что ему сказать. Передо мной пустая страница. Полностью зачернённый документ.             — Неплохо сработано, — говорит он. — Кое-как тебя разглядел, да и то потому что бежала ты не от меня. Практическая невидимость?             «Неплохо»? Кто он чёрт возьми такой? Персонализм честно отвечает: не знаю.             Что ему ответить? Молчать?             — Хочешь — молчи, — он будто угадывает мои мысли. — Но я счёл бы проявлением элементарной вежливости если ты поговоришь со мной после того, как я вытащил тебя из капкана Плачущего Ока.             Я медленно киваю и он отзеркаливает мой кивок:             — Будем использовать настоящие имена или обойдёмся сценическими?             Он останавливает грузовик у небольшой кофейни. Вокруг полно народа. Зажигаются огни вечернего Портифиро.             — Каскад. Всё заглавными буквами.             Хмурое лицо моего незванного помощника на мгновение трогает тонкая улыбка.             — Отблеск. Написание такое же.