Никаких почестей

В ушах начинает стучать от прилива адреналина. Сердце срывается с места в галоп. Весь хор моих чувств вздыхает единым напряжённым вздохом.                 — Так, тихо. Второго шанса может не быть. Так что без суеты. Какова ситуация?                 — По правде говоря, сестрюня, ты в полной жопе, — Братва похлопывает меня по плечу, как это делают с облажавшимся напарником.                 — Я? А ты?                 — А чё ты стрелки переводишь? Братва не при делах. Но тоже в жопе.                 — Ещё размышления?                 Инстинкты кровожадно скалится из своей пещеры:                 — Чё тут думать?! Выдави ему глаза! Вышиби зубы. Сломай шею, оторви башку! Это твоя мишень, Каскад, она прямо перед тобой у тебя в руках…                 На мой взгляд обстоятельства всё же выглядят несколько иначе. Персонализм кивает, глядя поверх очков: тут ещё надо разобраться, кто в чьих руках. К тому же предатель вероятно предвидит такой вариант развития событий, нападение не станет неожиданностью для него.                 — Давайте быстрее, надо уже что-то делать!..                 Голоса смотрят друг на друга, но не осмеливаются предложить единогласное решение. Они не находят такого способа действовать, который гарантировал бы высокий шанс успеха.                 И тогда я замечаю, как шепчутся Архив и Координация.                 — О чём они говорят?                 Первой отвечает Координация. Её речь быстрая, отрывистая, резкая, иногда даже перебивает саму себя, как и подобает с её диапазоном умений и скоростью реакции.                 — Зырь короче. Есть такая страна, Каи-Таи.                 — Да, есть, и что там?                 — Храм такой типа, там учат древнему боевому искусству.                 — Так-так, и что за искусство?                 — Хер знает, ща не важно. Главное что до Оперы дошли секретные документы, вывезенные оттуда после социалистической революции. И в писаниях святых отцов-боевиков, это такие старцы воины, мастера этого боевого искусства, подробно описывались их самые искусные приёмы. Один чувак из бутафорского отдела сам сделал перевод и издал пособие для оперативных исполнителей…                 — Это то, что мне нужно?                 — Да-да-да, слушай дальше. Основа этого боевого искусства — атака не по физическому телу противника, а по его тени.                 — По тени?                 — Ага, удар называется «разрыв тени». Если попасть в неё, противник испытывает ту же боль и повреждения, будто удар пришёлся непосредственно по нему. Но заблокировать такой удар нереально, если только ты не владеешь особой техникой изменения тени. А этот явно не владеет. Вон его тень, вся перед тобой.                 Жёлтые огни вечерних фонарей проникают в кабину тук-тука сквозь боковое стекло. Тень моего «спасителя» ложится на приборную панель. На бахрому, развешенную над лобовым стеклом, на ожерелье флажков стран Развитого мира. На рассыпанную по приборной панели мелочь и истрёпанные товарные накладные вместе с блокнотными заметками, характерные для водителей, гоняющих грузы для контор. На и ручку рычага КПП в форме розочки в стекле.                 — Но тень это ведь просто световой эффект, разве нет?                 — Это тебя так научили фанаты реальности. А вот святые отцы-боевики так не считают.                 — Ладно… Ладно. Я знаю этот приём?                 — В теории знаешь. Те надо почувствовать ся плоской, как эта тень, рубишь? Проникнуть на изнанку реальности. И оттуда наносить удар. «Разрыв тени» будет первым в твоей серии атак, на второй уже наверное сконцентрироваться будет тяжелее. Но первый удар это сейчас главное, он те преимущество даёт.                 На короткий миг мой взгляд пересекается со взглядом Отблеска в зеркале заднего вида. И появляется ощущение, что он неким немыслимым образом подслушивал мой разговор внутри моих мозгов.                 — Я знаю, что ты хочешь сделать. Прошу тебя, не надо…                 Нет, ты не знаешь.                 С разговорами покончено. Каскад на сцене снова.                 Я совершаю неуловимое движение. Надо отдать должное, Отблеск приготовился блокировать любую атаку. Но только не эту. Я кулаком раскалываю в дребезги стеклянную розу на рычаге переключения передач. Точно в том месте, где у его тени правое подреберье.                 Но я не просто ломаю какую-то штуку. Я не бью по тени. Я наношу удар из тени по нему.                 Это выглядит довольно странно. Он ведь сидит слева от меня за рулём. Но выглядит так, словно удар прилетел ему с противоположной стороны. Словно из зазеркалья.                 Он сгибается — больно по рёбрам-то. И тогда я решаюсь на второй удар из тени. Точно ему в правое ухо. Но запоздало понимаю, что удар из трёхмерного пространства будет зеркально отражён из теневого.                 — Погоди, а под каким углом?                 — Под каким хочешь, — отвечает Координация. — Надо сразу было думать!                 И тогда грандиозным, просто потрясающим ударом я ломаю себе левое ухо. Неправильный выбрала угол удара.                 От чудовищной силы собственного кулака из тени я другой стороной головы вышибаю к мудям собачьим стекло в дверце. Меня не предупредили, что так бывает. А так оно обычно и бывает, когда без подготовки применяешь на сцене ПКП.                 За эти мгновения Отблеск уже оправился от первой атаки. Из-за того, что она не была продолжена, ему хватает времени сориентироваться и перейти в атаку самому. Со всем набором приёмов, которым его обучал на протяжении всей службы бутафорский отдел Оперы.                 На меня сыплется град тяжелейших ударов. И невозможно представить, чтобы обычный человек пережил хоть один из них. Сукин сын, несмотря на возраст, оказался неожиданно проворным. Но и я кое-чему научилась у бутафорцев.                 Инстинкты и Координация перехватывают контроль. Я уже не понимаю, что происходит. Тело действует само. Я получаю отличный прямой в нос. Потом в глаз. Потом в губы, кровь заполняет рот. В это время руки действуют сами.                 Я отвожу его удар и хватаю его за загривок. Припечатываю с огромной силой его лицом в руль. Громкий гудок гудит на всю улицу. Потом чуть в сторону о приборную панель. Кровь из его разбитого лица брызжет по деньгам и блокнотным записям. И затем, финальный приём — я хватаю его за шкирку и прошибаю его лбом лобовое стекло.                 До конца не получается, стекло оказалось крепким. Но его башка застревает в стекле так, что кровь брызжет во все стороны.                 В тот момент, когда мне кажется, что этого достаточно, машина приходит в движение.                 Твою мать.                 Мы начинаем мчаться прямо через площадь. Охреневший народ со всех ног бросается в стороны с нашего пути. Я пытаюсь туфлёй нащупать педаль тормоза. Сначала жму на газ. Потом на сцепление. Мы с разгона врезаемся в витрину какой-то кафешки. Под крики и звук осыпающегося стекла собираем бампером столы. Тормозим в стену. Когда я дотягиваюсь до педали тормоза, мы уже кабиной в стене.                 Следующее, что помню — Сенсорика будит меня. Я вроде ещё немного жива.                 — Что произошло?                 Координация поднимает меня на ноги и объясняет, что я исполнила не особо грациозный, но очень впечатляющий полёт через лобовое стекло, когда тук-тук снёс кабиной гипсокартонную стенку. Ремни безопасности придиумали для трусов, так ведь?                   — А где…                 Я не успеваю закончить вопрос. Чья-то рука хватает меня за шиворот и бросает в стену. Другая рука придавливает к стене. Перед глазами возникает лицо, изрезанное тонкими кровавыми порезами от стекла. Одна линза очков разбита. Надо же, Отблеск тоже пережил поездку.                 — Я не собираюсь тебя убивать, — говорит он. — Но если хочешь жить, следуй за мной.                 Едва договорив это он вскидывает руку. В ладони мой Рорренмахт-12. Выстрелы гремят в узком коридоре так, будто я мышь в консервной банке, по которой лупят молотком.                 Но в итоге и после этого я каким-то чудом остаюсь жива.                 — Плачущее Око уже здесь, — произносит мне в лицо весь исцарапанный Отблеск. — У тебя крутая бутафория, но против таких уродов она тебе не поможет. За мной.                 Он хватает меня за руку и тащит за собой, при этом целясь перед собой из пистолета. Он фактически закрывает меня собой. Я вижу на полу в луже крови тело. Один из парней в плащах, от которых я уходила. Плохо дело. Мы попались.                 Рядом с неподвижной ладонью лежит его ствол. Люди Ока вооружены компактными пластиковыми пистолетами-пулемётами «Le-Schifre 17». Проскакивает мысль воспользоваться оружием обнулённого врага, но я быстро отметаю её в сторону. Их пушки нельзя брать. Помимо само собой разумеющегося передатчика для отслеживания технофашисты могли зашить в свои хлопушки какие угодно технические подлости и гадости.                 Рука Отблеска вдруг вжимает меня в стену. Снова гремят выстрелы, будто барабанят половником по кастрюле.                 — Осторожно, тело на полу.                 Отблеск тащит меня дальше и я вовремя перешагиваю раскинувшееся на полу тело ещё одного парня в плаще с двумя дырами во лбу.                 А Отблеск-то неплох. Не моргнув и глазом обнулил двух исполнителей Плачущего Ока. И не помогла им ни подготовка самых хищных ублюдков на свете, ни их технофашистские пушки, с которыми они сюда заявились.                 Пинком Отблеск вышибает дверь заднего выхода. Чёрная беспокойная ночь Портофиро принимает нас в свои объятия. Из мусорных баков пахнет тухлой капустой. Из переулков — ссаньём.  Время от времени мелькают огни фонариков, слышатся переговоры по рациям. Гвардия муниципале уже тут.                 Я вдруг сама не понимаю, что происходит. Инстинкты действуют быстрее меня. Теперь уже я сама хватаю Отблеска за галстук и прижимаю к стене. Закулисье скрывает нас во тьме арочного прохода. А мимо пробегают с фонариками и автоматами бойцы ГМ, целое отделение. Никаких ПКП не хватит, чтобы нам двоим разобраться с такой толпой.                 Отблеск реагирует спокойно. Он оценил угрозу, которую до этого не замечал. Я смотрю в разбитые очки, блестящие в ночных огнях. Шмыгаю разбитым носом. Отблеск коротко кивает мне. Как только топот тяжёлых гвардейских сапог стихает, мы снова исчезаем во тьме. Но уже не как ведущий и ведомый. Мы исполнители Оперы. Предатель и та, кого послали его обнулить. Если я спрошу свои голоса, мне прямо сейчас предложат пятнадцать вариантов, как грохнуть его вот сию же секунду. Но я почему-то не спрашиваю.                 — Почему я не делаю этого?                 — Pucelle попала в сложную игру. И хочет быть живой хотя б к утру. Но перед ней закрыты правды двери. Откроет их лишь тот, кто в истину не верит.                   Дёрганная улыбка Поэтики бросает меня в дрожь. Жутковато становится ещё и от того, что Трансценденция снова транслирует то, чего я не могу знать:

                77-й, операция по обнулению Пепельного Дракона. Статус: исполнено 79-й, операция по обнулению Князя Мёртвых Псалмов. Статус: исполнено 81-й, Чугунный Левиафан. Обнулён. 82-й, Владыка Скелетов. Обнулён.

                И ещё много пунктов. Сука, твою, мать… С кем я связалась?                 Архив, упыхавшаяся, катит тележку рядом со мной, но смотрит на меня таким взглядом, от которого меня пробирает дрожь.                 — Перед тобой лучший исполнитель Оперы со времён исполнителя ВЕРОЯТНОСТЬ.                 Вероятность — легенда Оперы. Ты хочешь сказать…                 Архив кивает. Исполнитель исключительных талантов. И теперь мне даже страшно представить, что в любой момент он мог убить меня. Он скорее всего постоянно контролировал ситуацию и позволял мне играть по задуманному сценарию. И ещё страшнее от того, что он так и не убил меня.                 Под огромной луной мы бежим по ночным улицам.                 — Моя квартира здесь рядом. Там немного не убрано. Но я осмелюсь пригласить тебя на стаканчик «Вишни».                 — У тебя мой ствол.                 — Отличная причина чтобы прийти в гости. Забрать свою штуку.                 Он ясно даёт понять, что не собирается возвращать мне пушку. По крайней мере не до тех пор, пока я не начну играть в его игру.                 — Ты сказал, что не хочешь меня убить.                 — Это правда. Но я вижу, что ты всё ещё хочешь убить меня.                 — Я пока не знаю, чего я хочу. Давай сюда пушку.                 Глаза необычные, голубые как лазурное море, не сказала бы подходящие такому мужчине, смотрят на меня через разбитые очки. Его лицо изрезано ранами от битого стекла. Но отчего-то на губах его улыбка. Он смотрит с интересом. С любопытством. А может даже с заинтересованностью?                 Металл крышки затворной коробки стройно лязгает по пазам. Патрон вылетает из патронника. Отблеск ловко ловит его. Далее он спокойно извлекает из рукоятки магазин и кладёт в карман пиджака. И только тогда протягивает мне пистолет.                 — Вот твоя пушка. Это достаточный сигнал к сотрудничеству?                 Хоть бейте, хоть трахайте, я не знаю, почему в ответ на его улыбку мои губы тоже растягиваются в ширину.                 Где-то в Новессе печатаются доклады о том, что исполнитель Каскад отклоняется от сценария. В жопу сценарии. На бумаге всё время всё хорошо. Я хочу разобраться в ситуации. А ситуация такова, что у нас тут на всю катушку работает Плачущее Око. И явилось оно скорее всего не за мной.                 Я вырываю из его рук пистолет и сую в карман плаща. Без патронов и магазина он бесполезен, но это можно размутить, я кое-что умею.                 А где-то в Новессе Мелита, мой контролёр, сидит в камере на допросе и пытается объяснить, почему Каскад не исполняет задание. А ещё ощущаю, как эту мысль буквально рукой вытаскивают у меня из головы.                 — Всё в порядке с твоей Мелитой, — говорит Отблеск. — Опера ничего не узнает. Мелита профессионал, она тебя не выдаст. И уж точно не выдаст себя.                 Весь хор чувств вскрикивает. Меня только что изнасиловали в голову. Совсем чуть-чуть, на пол шишечки, но всё равно крайне обидно. Я теряю самообладание и в следующий миг смотрю на Отблеска через идеально сведённые мушку и целик.                 Но в пистолете нет патронов.                 — Ублюдок… — я произношу это в бессильной злобе. — Только попробуй ещё раз использовать на мне ПКП. Ты уже убедился в том, что я умею делать больно.                 Отблеск примирительно поднимает руки.                 — Обещаю, больше ни разу. Но теперь мы квиты. Ведь ты первая начала. Ты прекрасно знала, что не используем ПКП на своих…                 — … за пределами класса, да. Но ты крыса, Отблеск. Ты кинул Оперу.                 — Так может показаться. Но я считаю, что оказал Опере услугу.                 Я опускаю пистолет.                 — Ты спас меня от Плачущего Ока. Но оно явно было там не за мной, а за тобой. Жемине твой контакт. Её обнулили, ты затаился. Стратегически верное решение. Но я всё ещё хочу разобраться, чего ты добиваешься. Поэтому у тебя есть кредит доверия. Но очень небольшой. Очень.                 Отблеск с облегчением вздыхает. Он грустно и загадочно улыбается мне из-под разбитых очков.                 — Благодарю. Это всё, что мне нужно.                 — Что теперь?                 — Теперь… Пусть будет много крепкого алкоголя и немного джаза сверху. Надо перевести дух, а в Опере меня что-то не научили снимать стресс другими способами. Моя квартира в этом доме. Не пугайся, там нет никаких ловушек. И как ты уже догадалась, Плачущее Око ищет меня, а не тебя. Хотя и ты была бы для них отличным подарком. Ты должна узнать очень многое, Каскад. О таком не говорят на улице и на трезвую голову.                 Я недолго раздумываю, стоит ли соглашаться, и прихожу к выводу, что едва ли он, прилично рискуя собственной шеей, вытаскивал меня из капкана фашистских головорезов ради того, чтобы обнулить меня собственными руками. Пушка была у него в руках, ему ничего не стоило пристрелить меня. Вместо этого он не просто отправил к фашистскому богу двух отъявленных упырей из Плачущего Ока. Он сделал это с таким видом, будто это было не сложнее чем выкинуть окурок. Мне конечно тоже доводилось по жёсткому разбираться с фашиками, нескольким лусианкам пришли похоронки, появившиеся по причине моего вмешательства. Но это всегда было жёстким отклонением от сценария и каждый раз я была будто клоун на нитке, растянутой над пропастью. А этот отработал так, будто забил два гвоздя — подремонтировал детям качельки в качестве воскресного отрыва жопы от дивана, — а затем вернулся к своему пиву.                 Зачем я ему? Я не чувствую в нём никакой злобы или желания личной расправы, нас с ним ничего не связывает, я его знать-то не знала до приказа на обнуление, так что это не личное. Что тогда?                 Куча вопросов. И честно говоря, мне начинает хотеться узнать на них ответы.                 Во всяком случае мне предлагают на халяву выпить. Кто не любит халяву?                 — К тебе так к тебе. У тебя хотя бы жилплощадь есть. Не совсем бомж.                 Странно, но мне хочется улыбнуться ему.                 А он и не скрывает немного неловкой улыбки. Голос Трансценденции звучит как из старой телефонной трубки:                 58-й, ему семнадцать лет, член стоит даже на голые стены. Тебя тогда ещё и в проекте не было. Ей примерно столько же и она носит белое платьице в чёрный горох, от которого можно сойти с ума. Оба теряют рассудок от льющихся через край гормонов. И готовы носиться по всей Новессе чтобы отыскать место, где могут отдаться друг другу. В конце концов их девственным ложем становится скамейка ночью в парке.                 — Имя, имя!                 Трансценденция не уверена, что сможет отыскать нужного человека в 58-м году в городе с населением 15 миллионов человек. Но я верю в неё. И тут её обнимает Поэтика.

                Pucelle не может знать, о чём молчит Исчерченное шрамами сердечко Но вдруг из космоса произошла утечка Того, чего в действительности нет

                Очень часто я хочу настучать Поэтике по ушам. Но она всё ещё жива вот за такие моменты, когда я хочу расцеловать ей ноги. Она обнаружила ложь в том, чего я ещё даже не знаю.                 Трансценденция докидывает остатки необходимой информации: её имя Наталита. И это всё, что мне нужно знать прямо сейчас.                 Моя беспомощность сменяется ощущением настоящей власти.                 — Да, мне понравилась бы кровать в доме, — я безразлично взмахиваю сигаретой, когда вижу, что лицо Отблеска едва заметно меняется. Он обнаружил моё проникновение. Но я иду дальше:                 — В настоящем доме. В таком доме, в который ты так и не смог привести свою Наталиту. Святые звёзды, она ведь даже тебе не дала. Она не согласилась потрахаться на скамейке? Или всё-таки было? Скамейка в парке — твоё лучшее воспоминание?                 — Мне казалось, что мы договорились не использовать друг на друге…                 — Вот ТЕПЕРЬ мы разговариваем. Это тебе за Мелиту. И если мы друг друга поняли, мы действительно не будем использовать друг на друге ПКП. Ты понял?                 — Более чем… Но знаешь. Это было немного ниже пояса.                   — Отлично. Значит идём к тебе. Там отдохнёшь. У меня всё ещё приказ обнулить тебя. Тебе придётся очень постараться, чтобы прожить хотя бы до утра.                 Он смиренно кивает, поворачивается, почти делает шаг. Но вдруг медленно поворачивается обратно.                 — Ты в самом деле лучшая из лучших, Каскад. Я должен был сам в этом убедиться. И несмотря на то, что мне сейчас словно неразумному подростку хочется тебя убить, я обязан это признать. Ты не просто исполнитель. Ты идеальный шпион.                 — Насчёт убить лучше забудь об этом. Сегодня мы с тобой друг друга не убиваем. И остановимся на этом. Остальное будет зависеть от того, что ты расскажешь.                 — Не терпишь, чтобы играли не по твоим правилам?                 — Терплю, мать твою, уже примерно часа полтора. Мы играем по твоим правилам с тех пор, как я появилась в порту. Я, кажется, уже объяснила тебе, почему ты не валяешься со свёрнутой шеей?                 — Прошу прощения за то, что ее подставляю её, чтобы тебе было удобнее. Но буду рад приветствовать тебя в моей берлоге. Прошу за мной. Там немного неубрано…                 Его квартира встречает нас на третьем этаже облупленного дома без лифта. Лестница пахнет плесенью и сырым железобетоном. Отблеск отпирает три замка подряд — не паранойя, а профессиональная привычка, отмечает Закулисье с одобрением.                 Внутри полумрак. Тонкие полосы света с улицы сквозь жалюзи роняют на пол длинные полосатые тени, похожие на тюремные рубашки. Он сам заточил себя в одиночное узилище. И единственная его компания — начатая бутылка «Старой Вишни», мятая пачка крепких сигарет и заряженный ствол, который он даже не взял на дело.                 Отблеск щёлкает выключателем и свет электрических лампочек стирает с пола полосатые тюремные пижамы.                 Он снимает разбитые очки и лицо его становится пустым, точно как его квартира. Голубые глаза смотрят размытым взглядом полуслепого человека. Кровать, стул, стол, пузатый телевизор, даже не включённый в розетку.                 Отблеск скидывает пиджак. Рубашка на груди вся пропиталась кровью. Лицо тоже в кровоподтёках. Только сейчас, при отнюдь не ярком жёлтом свете засиженной мухами лампочки, я вижу, что в ранах всё ещё торчат кусочки стекла.                 — На себя посмотри, — ухмыляется он.                 Он не использовал спецприёмы, просто догадался, о чём я думаю. Это было несложно.                 — Ванная вон там.                 Скрипучая дверь открывается, из зеркала на меня смотрит жуткая морда, перемазанная в засохшей крови. Я наставляю на неё палец.                 — Я же говорила тебе: никакой херни!                 — На нашей с тобой работе? — отвечает отражение. И скалит окровавленные зубы.                 Холодная вода делает своё дело. Проходит минута и я уже могу смотреть на себя без ужаса.                 — Выпивка в верхнем ящике на кухне! — звучит за дверью. — В холодильнике лёд в пакетиках.                 Хлоп, щёлк, Супрема 100 дымит в моих губах и бредовые мысли постепенно отступают.                 На кухне, к чести Отблеска, при включении света не вижу ни одного таракана. В ящике находится целый арсенал маленьких бутылочек «Wisnia On-Tour». Настоящий сомелье мой Отблеск. Лёд в пакетиках из морозильной камеры прекрасно подойдёт моему уху, сломанному моим же собственным кулаком из тени. Курево и жгучий холод растворяют боль.                 Когда я возвращаюсь в комнату с парой бутылочек, Отблеск уже сидит на кровати в расстёгнутой рубашке. Вся грудь в крови, но вроде ничего серьёзного. В руке у него медицинский зажим — с осколками в груди он уже расправился, теперь с помощью зеркала работает над своей физиономией.                 — Держи, местная анестезия, — я передаю ему одну бутылочку.                 — Вот что мне было нужно весь день…                 Он откладывает зеркало и глубокими глотками осушает бутылочку наполовину. Что-то в его взгляде после того, как он глотнул Вишни, заставляет мой взгляд задержаться. Считывание только пожимает плечами — не знает, что это такое было в его глазах. И я не знаю. Но всё равно беру из его руки щипцы.                 — Дай сюда. Не умеешь нихуя.                 — К твоим услугам, доктор Каскад.                 Координация точными движениями начинает вытаскивать из его лица осколки стекла и складывать карминовые блестяшки в медицинский почкообразный лоток для сбора инородных тел.                 — Не обижайся, что так плохо покатала на машине. Первый раз за рулём.                 Архив подсказывает, что ты владеешь управлением всех видов автотранспорта вплоть до военных машин. Вплоть до вражеских. Отблеск это знает, потому что сам такой, и оценивает шутку.                 — Ничего страшного, почти всё понравилось.                 — А у тебя есть яйца, исполнитель Отблеск.                 — Не такие большие, как у тебя, исполнитель Каскад.                 — Самый лучший комплимент, какой может сделать мужчина за полтинник? Я думала, ты из рыцарского века.                 — Прямиком оттуда, в точку. Но с волками жить — по-волчьи выть. Кажется, я начинаю овладевать этим вашим новомодным искусством горькой иронии.                 Странно, но мы посмеиваемся в унисон. И это не очередной ПКП.                 — Итак, жиголо. Ты перестрелял моих врагов, показал, какой ты мужик, приволок к себе в берлогу. Что дальше? Я должна раздеться перед тобой?                 Умный, но усталый взгляд голубых глаз будто бы хочет впитать каждую деталь моего лица. Как будто ему недостаточно. Словно боится забыть.                 — Было бы здорово. Но давай сначала попробуем раздеться до своих имён.                 Я прикладываюсь к горлышку своей бутылочки. Глотаю, глотаю, не отпускаю. Wisnia здорово прожигает глотку. Но вместе с тем уходит тревога. Отлипаюсь от бутылки только когда понимаю, что языком достаю последние капли. На закуску только Супрема. Отблеск закуривает коричневую Sturdy Pony.                 Наши уже косые взгляды соприкасаются сквозь вьющийся кверху дым сигарет. Опера научила нас справляться с её проблемами, но не со своими. Свои мы закуриваем и запиваем.                 — Давай я раздену тебя первой, Алехандро ла Луна.                 Отблеск усмехается и смотрит в сторону. Меланхолично качает головой. Он сейчас не здесь. Может, в 58-м, может где-то ещё.                  — Сто лет не слышал этого имени, — отвечает он спустя некоторое время и делает глубокий глоток из своей «Вишни». — Мой ход, я полагаю.                 — Давай, хуле.                 Он надевает свои разбитые очки чтобы смотреть мне в лицо прямым взглядом.                 — Я годами мечтал об этом моменте. И должен сказать, я не нисколько не разочарован. Я счастлив быть знакомым с тобой, Хершел Уилк…                 Хор чувств готовится вскрикнуть, но я приглушаю его. После всего, что произошло, конечно он знает моё имя. Хладнокровие железобетонными лапами держит меня за оба плеча. А вот Поэтика после четвертинки шнапса что-то разошлась в своём бреду. Она шепчет безмолвно и её слова превращаются в мои:                 — Да мне тоже было ничё так прикольно с тобой пересечься.                 Сенсорика чувствует, что ему страшно хочется прикоснуться ко мне.                 — Говоришь прямо как она… — глаза его снова улетают куда-то вдаль, в глубину лет. А затем возвращаются, холодные, арктически голубые.                 — Я так много должен тебе рассказать. Но начнём с главного. С твоего имени. КАСКАД, все заглавными.