Никаких почестей

            Ночь в Квисоке шуршит и стрекочет. Где-то на Кабаньей горе Вепрь Убийца осматривает свои владения. В порту разгружают лусианскую контрабанду. По рыночной площади бродят наряды ГМ, словно разозлённые цепные псы. Мы немного набедокурили в кафешке и это их растревожило. С чёрного неба смотрит равнодушно белая луна. Ходят слухи, что она не настоящая. Говорят, даже реальность не настоящая…                 Отблеск сидит напротив меня. Между нами кухонный стол, пепельница, бутылка шнапса и два стакана. Правый глаз смотрит через разбитую линзу очков в распахнутое окно. Сигарета дымится в его пальцах.                 — Ещё в 39-м где-то в недрах бутафорского отдела легла на стол папка с отчётом об операции.                 Он не смотрит на меня, когда рассказывает. Взгляд его блуждает в ночи за окном.                 — Отчёт был совсем небольшим, всего пара страничек. Речь в нём шла о новой даже ещё не теории, а только гипотезе о возможности улавливания электромагнитных волн, создаваемых электрической активностью нашей нервной системы и особенно головного мозга. Как ты думаешь, зачем?                 — П-ф-ф, что тут думать-то? Загадки у тебя как для дошкольников. Ясное дело, чтобы мысли читать прямо из твоей головы. Это ж как облегчит допросы!                 — Как одно из применений, совершенно верно, — он кивает. —  Если обобщить, то можно назвать это явлением передачей мыслей на расстоянии. И действительно, этим догадкам нашлись подтверждения. С помощью особых технических приспособлений их учёным удавалось добиться определённых успехов. Самописцы записывали в основном бессвязный бред. Просто наше мышление, наша память, в целом работа головного мозга — это не архив со шкафами и папками в ящиках. Всё работает не так…                 Да? А у меня так… — Я бросаю короткий взгляд на Архив, стоящую позади ла Луны с горделиво сложенными на груди руках.                 Но Отблеску знать об этом не обязательно. Я слушаю не перебивая.                 — Но иногда, — продолжает он, — среди белого шума проскакивали слова и даже связные конструкции из них. Вскоре добились и повторяемости результатов. Подопытные проявляли одну и ту же мозговую активность на одни и те же раздражители. Начал появляться «словарь мозга». А сам эффект они назвали «обратной когнитивной пульсацией» — ноосферным ответом мозга на получение информации.                 Я тихо спрашиваю у своих ребят, знаю ли я, что такое ноосфера.                 — Обратная сторона так называемого «реального мира», — объясняет Трансценденция. — Изнанка пространства явлений. Это мир чистых идей, существующий в довольно тонкой связи с физическим.                 — Таинственное пространство, укрытое от глаз, — добавляет Закулисье. — Царство теней, откуда нити тянутся к физическим телам марионеток.                 Ясно. Интересная штука.                 Отблеск давит окурок в пепельнице. И недолго думая закуривает новую.                 — В начале пятидесятых Луз расширяет программу передачи мыслей. За дело берётся лузианское министерство культуры, а точнее департамент радиовещания. Чуешь, куда ветер дует?                 — Твою мать… Решили срать людям в головы ещё и в метафизическом смысле…                 — Не только срать. Задача стала гораздо объёмнее. Если простыми словами, они решили знать всё обо всех. С помощью обратной когнитивной пульсации предполагалось залезть в голову каждому. Видеть его глазами, слышать его ушами, превратить его в раба, все действия и замыслы которого абсолютно предсказуемы. Представь себе разведслужбу, которой известно всё на свете. Знает наперёд любые планы, предсказывает с точностью все происходящие события… Вот тут и нашим пришлось зашевелиться. В 69-м Опере удалось немыслимое — взять живьём Сиверию де Колон-Лансан…                 — Царицу Суккубов?                 — Министра телерадиовещания Луза, — де Луна тихонько улыбается чему-то своему, глядя в окно. И кажется Персонализм догадывается, чему именно: Отблеск и работал.                 — Охренеть, так это наши работали…                 — Колон-Лансан была завербована и продолжила свои исследования уже на нашей стороне, добавив к технической составляющей когнитивные техники Оперы. Таким образом мы могли бы опередить Луз. В то время как они были бы убеждены, что их супероружие всесильно, мы имели бы возможность манипулировать ими на глобальном уровне, водить за нос всё Плачущее Око, весь чёртов Луз. Мы искали способы защититься от чтения, полностью зачернить своё досье… или обмануть, сдать врагу дезинформацию, что ещё круче.                 — «Мы» ты сказал.                 — Не вижу смысла прикидываться дурачком. Я активно участвовал в проекте. Мы искали способы защититься от чтения и внедрения. Сравнивали результаты разных агентов.                 — У меня, как я понимаю, были офигительные результаты.                 Отблеск тушит очередной окурок.                 — Офигенные результаты были у меня. А у тебя, Каскад, было ноль процентов предсказуемости. Понимаешь, нам где-то в половине раз удавалось обмануть считывание, не допустить внедрения и это был потрясающий результат. И вдруг…                 Отблеск так резко взмахивает руками, что я едва не отшатываюсь.                 — Мы не понимали, что происходит. Какая-то девчонка из Мирсеи, без опыта, почти без тренировок, без единого выполненного задания, берёт и в сухую уделывает всю Оперу. Ни разу не удалось узнать, что у тебя в голове. Ни разу не удалось вложить тебе ложную информацию. Не получалось заставить тебя действовать по сценарию испытания… Понимаешь, что это значит? Ты уникальная, Хершел. Твои обратные когнитивные пульсации в ноосфере — непостижимая бессмыслица. А внушить тебе мысль невозможно.                 Мои чувства сидят притихшие. Они как лошадь, севшая на жопу, пребывают в полнейшем ступоре. Да и мне сказать особо нечего. Я приканчиваю стакан «Старой Вишни».                 — Да-а-а, меня ни разу ещё так научно не обзывали поехавшей и необучаемой. Я что, инопланетянка какая-то? Вы проверьте, может меня с луны привезли…                 — Если хочешь, не будем исключать и такую гипотезу. Но я думаю, дело всё-таки не в этом.                 Отблеск доливает шнапса себе и мне.                 — Вообще я всегда считала что я особенная. Просто, где тогда медали, почести?..                 — Тост в твою честь сгодится?                   Звучит неплохо. Стаканы звякают, «Вишня» проваливается в горло. Немного притупляя вновь нахлынувшее чувство тревоги. Происходит явно что-то не то. И если то, что наплёл де Луна не сказки, то это «что-то» совершенно точно крайне неприятная куча дерьма, в центре которой нахожусь я.                 — Скажу тебе честно, Альехо, история полный отпад, мне нравится. Но объясни, с какой стати ты решил поделиться ею со мной?                 Тот кивает: справедливый вопрос.                 — Я считаю, такие вещи ты заслуживаешь знать. Я пытаюсь объяснить тебе, почему обнулять меня отправили именно тебя. И хотел бы, чтобы ты этого не делала. С твоим появлением ситуация для нас с тобой становится весьма щекотливой. Как, между прочим, и для Оперы. Я рассчитывал, что руководство не решится использовать тебя в этом деле. Но теперь когда лузианцы ведут охоту, есть риск что в их лапы попаду не только я, но и ты. И вот тогда у Оперы будут настоящие проблемы.                   — Так они ж про меня нихрена не знали. Я и сама-то не знала…                 — О, да брось, я не сомневаюсь, уж проверить им не составило бы труда. Вот бы они удивились. Искали медь, а нашли золото.                 — Давай-ка ещё раз по самой сути. Фашисты научились читать мысли и зомбировать людей. Наши спёрли у них сведения и сделали себе такую же штуку. Всё правильно?                 — Не учитывая деталей, да.                 — Так всё же нормально было. Ты-то чего решил дёрнуть на вольные хлеба?                 — А вот это, Херш, как раз вопрос деталей. Я сделал это по этическим соображениям.                 Я не удерживаюсь, фыркаю от смеха, но жестом показываю, что не буду перебивать и пусть продолжает. Над столом висит уже целое облако дыма, а за окном начинает рассветать.                 — В отличие от своих коллег из Луза, мы изучали только защитные ноосферные механизмы. Это было личное распоряжение директора Твичитова. Но новое руководство не было столь осторожно. Оно захотело более ощутимых результатов. Особенно в области инвазивных ноосферных технологий. Глобальная задача — перелом в культурной войне с Ла-Лузом.                 — Путём испражнения в мозги? Стать как они? Они уже засрали полмира своей блевотной попсой и аниме для имбецилов, а вторую тем же самым засрём мы? Я думала, мы должны бороться со злом.                 — Я вижу, мы говорим на одном языке. Но как ты понимаешь, создавая токсин, одновременно создаётся и прививка от него. Найти человека, у которого голова не засирается, и выделить из него вакцину, — он недвусмысленно указывает сигаретой в мою сторону.                 — Для того, чтобы ускорить исследования, решено было перевести объект поближе, где он будет под постоянным наблюдением.                 — Меня… Поближе?..                 Как же у меня падает жопа, когда я понимаю значение этих слов. Хладнокровия нигде не видно. В голове гнетущая тишина…                 — В 91-м тебя с твоими ребятами постигла неудача. Вот только это была не твоя вина. Тебя грамотно слили чтобы под видом наказания запихнуть в Спутниковый комплекс В. И там ставить на тебе любые опыты, какие только придут в голову в любое время дня и ночи.                 Спутниковый комплекс В… Подобный лабиринту архивный комплекс Оперы. Место, куда ссылают старых, бесполезных и дискредитированных исполнителей пока те не будут уволены или не умрут от отчаяния.                 — Погоди-ка… — я будто разбита внезапным инсультом не могу составить слова в предложение. Как сгустки застывшей боли они обдирают глотку и застревают во рту.                   Трансценденция погружается в транс, а на поверхность выталкивает то, о чём я боюсь вспоминать.                 Серолицая блондинка с отсутствующим выражением лица бродит по холодным коридорам среди шкафов и слепых экранов компьютеров, кутаясь в плащ. Как призрак, как тень самой себя. Иногда натыкаясь на таких же призраков, неприкаянные души. Смирившаяся с работой, смысла которой не может обнаружить уже пятый год.                 А в это время скрывающийся за стенами сотрудники испытательной группы с потухшими от многолетних неудач взглядами в очередной раз механически бомбардируют её сознание целыми канонадами ноосферных сигналов. И снова безрезультатно. Они будто говорят в пустоту. Поют серенады глухому.                 Отчаявшиеся и по ту и по другую сторону барьера.                 — Меня кинули? Опера?.. Типа… Меня закрыли в «Морозильник» на пять лет… Опыты ставить?                 — Причём фантастически безрезультатные, — ла Луна кивает. В лицо мне не смотрит. Он знает, какой следующий вопрос.                 — И ты…                 — Я был против, если это хоть немного поможет. Но ты знаешь Оперу. Тебе говорят, ты исполняешь.                 — Пять сука лет. В «Морозильнике». И вы даже ничего не узнали.                 Я сижу с взорвавшейся головой и тупым взглядом смотрю перед собой. Голова лопнула от напора изнутри и раскрылась как цветок. Я вся в мозгах.                 — Правильно ты сказал, что Опера говорит, а ты исполняешь. Скажи тогда, с тобой мне что делать? Позвонить контролёру и сказать, что я работу делать не буду? И обратно в «Морозильник» перебирать бумажки до гробовой доски? Я не слышу предложения. Ты много всего прикольного рассказал, но как это должно заставить меня пожертвовать собой ради тебя?                 На этот раз ла Луна долго молчит. Вздыхает устало, будто принимает решение, на которое раньше не осмеливался.                 — Нет, Хершел. Я рассказывал тебе всё это не для того, чтобы просить пощады. Ты выполнишь задание. Обнулишь меня.                 Это какая-то уловка? Он отвлёк сказочкой моё внимание и сейчас под столом выстрелит мне в брюхо.                 Да нет, не похоже.                 — Тогда я не понимаю. В чём был замысел? Зачем устраивать такой ловкий побег? Чтобы обнулиться? Неужели не хватило духу самому пустить свинца в висок?                 — Ты как бы обнулишь часть меня. Ту часть, которая что-то знает. Сотрёшь из меня всю Оперу. Я читал твой файл об операции два года назад. Устранение Великого Лича. Ты помогла одной из своих исполнительниц вернуть недостающую часть памяти, которую она буквально вырезала из своего сознания в 91-м, когда попала в плен к Плачущему Оку.                 Архив приносит досье.                 ИМЯ: Каролина Хаято                 СЦЕНИЧЕСКОЕ ИМЯ: КУЗИНА                 — Заткнись… — я говорю это архиву, но сказала вслух.                 Отблеск резко поднимает на меня подозрительный взгляд.                 Я качаю головой:                 — Я не тебе, просто копролалии от нервов… А тебе скажу вот что. Да, действительно, такое было. И Кузина была уверена, что я научила её этому приёму. Но вот это неправда. Такого приёма не существовало. Она изобрела его сама.                 — Интересная ситуация. Но так или иначе, приём Кузина применяла.                 — Видел бы ты, в каком состоянии она прожила те пять лет, ты бы не был так уверен… И пошла она на это не от хорошей жизни. Она была в отчаянии.                 — А я сижу на расстоянии вытянутой руки от исполнительницы, чьё задание буквально обнулить меня. Как думаешь, достаточно отчаянное положение?                 Какое-то время мы сидим молча и меряем друг друга взглядами. Мы взвешиваем. Я — аргументы за и против. Он — свои шансы пережить рассвет.                 Но прежде чем кто-то из нас успевает заговорить, где-то в глубине квартиры раздаётся резкий, пронзительный звон.                 Будильник. Обычный чёртов будильник, из тех, что продают на рынке за три сола, родной брат того, который поднимал меня в школу. И я конечно вздрагиваю от неожиданного резкого звука.                 А вот ла Луна вскакивает и мчится в комнату с такой прытью, что становится ясно: будильник явно хочет сообщить не только о наступлении утра.                 Я бросаюсь следом за Отблеском. Тот стоит с будильником в руках. Звонок он уже выключил.                 — Что за херня?                 — Кто-то вошёл в подъезд, — говорит он тихо, будто сам себе. — С оружием. Больше одного.                 — Датчик?                 — Резонансный. Реагирует на массу металла на лестнице.                 Ла Луна тянется за пиджаком, бросает в пепельницу недокуренную сигарету. Не говоря ни слова он одной лишь переменой поведения обозначает, что это не кто-то из соседей заносит велосипед.                 Он выдёргивает из внутреннего кармана мой магазин — тот самый, отобранный ещё в переулке, — и кладёт его на стол передо мной. А следом рядом с ним тот патрон, который разрядил из патронника. И с такой аккуратностью, будто это не патрон вовсе, а свадебное кольцо. Голубой глаз смотрит через разбитую линзу точно мне в мозг:                 — Это твоё. Теперь уходи.                 — Что?                 — Беги, Хершел. Через окно, через крышу, мне без разницы. Меня не спасти, а тебя — ещё можно. Доставай пистолет, заряжай. И решай. Хочешь, обнуляй меня сейчас. Хочешь — сделаем как я предложил. Решение на тебе. Но решай сейчас.                 Координация молниеносно выхватывает Рорренмахт, добавляет отдельный патрон в магазин, и загоняет магазин в рукоятку. Моя мишень в шаге от меня, заряженный пистолет в моей руке. Одно нажатие на спуск и задание выполнено. Но я почему-то медлю.                 Взгляд быстро пробегает по его изрезанному лицу в пластырях, по разбитой линзе очков…                 — Везучий ты старый пердун, Алехандро ла Луна.                 Я буквально цежу эти слова сквозь сжатые зубы. Дёргаю затвор и бросаюсь к двери. На лестничной клетке Сенсорика осторожно выглядывает вниз и пересчитывает врагов. Пять бойцов. Новенькая форма ГМ, ещё в складках, не разношенная. В руках импортные пистолеты-пулемёты «Gradiente-45». Поднимаются друг за другом как единое целое, тихо и слитно. Что-то тут не так…                 Братва всегда узнает легавых, — говорит Братва. — И это не они.                 Вот и Рацио думает, на кой хрен гвардейцам пистолеты-пулемёты со встроенным глушителем?                 Я тихо возвращаюсь в квартиру и прикрываю дверь.                 — Пять бойцов в форме ГМ. Ряженки. Все с пушками.                 — EMTERR, — коротко бросает ла Луна, — значит, они тоже в игре. Не обманывайся, либералы ничем не уступают упырям из Ока.                 — Я их придержу, давай действуй.                 Отблеск коротко кивает.                   Он застёгивает пиджак, поправляет галстук и очки. Берёт будильник и садится под окном. У него в голове весь проект. Вся Опера. И если его возьмут живьём с этим внутри черепа — они вытащат из него всё, а потом вытащат из меня. Ну я-то живой точно не дамся.                 Персонализм тревожно наблюдает, как он выпученными глазами гипнотизёра вглядывается в циферблат, и в этом жесте нет ни капли позёрства — только усталая, деловая сосредоточенность человека, который знает цену риску.                 — Надеюсь, ещё увидимся, — произносит он, не отрывая взгляда от циферблата.                 — А ты не пропадай.                 Он по-прежнему не смотрит на меня, но на его разбитых губах появляется тень улыбки.                 Приём идёт не по сценарию. Я вижу это в первую же секунду — не так, как я обычно исполняю свою бутафорию — стройным, последовательным когнитивным движением. У него рвано, взахлёб, будто он пытается впихнуть океан сквозь бутылочное горлышко. Лицо перекашивает. Из носа тонкой нитью течёт кровь. Руки его слабеют, будильник выкатывается из них на пол и издаёт печальный звон.                 Он должен был запереть в этой жестянке несколько страниц — проект, имена, даты. А запирает, кажется, вообще всё. Всю свою память целиком, будто выворачивает карман наизнанку и вытряхивает из него всё до пыли.                 Отблеск смотрит перед собой. Он жив, дышит, сердце по инерции толкает по венам кровь. Но по глазам Персонализм мгновенно определяет: за рулём уже никого нет.                 Он моргает медленно, тупо, как новорождённый в первые минуты после того, как мир обрушивается на него светом и звуком. Руки безвольно лежат на полу. Изо рта тянется тонкая нитка слюны. Умный и усталый взгляд, который весь вечер впитывал каждую деталь моего лица, теперь смотрит сквозь меня, будто меня нет.                 — Кстати, беги, — говорит внутри меня Рацио, единственный трезвый голос в целом хоре напряжения и тревоги. — Задание выполнено. Формально он обнулён. Пусть даже не твоими руками.                 Инстинкты уже тащат меня к окну. Но что-то разворачивает меня обратно. Наверное какое-то дурацкое фаталистское упрямство.                 Все мои «пятнадцать» молча ждут моего решения. Я качаю головой.                 — Нет. Вечеринку я не пропущу. Он всё-таки наш. Надо отомстить.                 Подняв будильник с пола, я аккуратно ставлю его на место, на тумбочку.                 — Опера не устаёт. Бывай, Отблеск.                 Что ж, теперь дело за мной. Хладнокровие окутывает меня бетонной бронёй полной неколебимости. Координация медленно, тихо досылает патрон в патронник.                 На лестнице уже слышны шаги. Тяжёлые, ровные, на лицо подготовка. У либералов полно денег на любых элитных наёмников. Это крепко сколоченная рабочая группа, которая знает своё дело. Но пошли они к свинячьей матери, я выйду отсюда через дверь!                 Я очень тихо становлюсь у двери. Заглядываю в глазок. Когда силуэт в бирюзовом мундире ГМ и форменном кепи показывается на лестнице по грудь, я просто ставлю пистолет дулом к двери, чтобы линия огня пролегала через середину его туловища.                 Роренмахт делает три выстрела. Они гремят в замкнутом пространстве как удары промышленного молота по наковальне. Пули без труда прошивают тонкую дверь и тонут в груди первого наёмника.                 Пока инициатива ещё за мной. Я плечом вышибаю дверь и поднимаю пистолет. Уже прицельно, через проём, нацеливаюсь в лоб второму, который на мгновение замешкался, когда на него повалился труп первого. На лестнице выстрел гремит ещё более оглушительно. Белую стену в пятнах плесени позади второго сбрызгивает алой краской с кисти художника.                 Начинается. Остервенело трещат Градиенты с глушителями.  Дверь квартиры за мгновение разлетается в щепки. Снаружи сыплется кусками со стен и потолка штукатурка. В воздухе лестничной клетке повисает облако бетонной и гипсовой пыли.                 Огонь быстро прекращается. Наступает затишье. Слышна сдавленная матерная ругань. Затем один из них громко орёт:                 — Гвардия муниципале! Бросить оружие! Выходить с поднятыми руками!                 Ага, два раза! Вам самим-то не смешно? Какие из вас копы, совсем долбанулись?                 Не получив реакции, ряженые меняют переговорную позицию:                 — Пидорасина! Шкуру живьём сдирать будем!                 Вот теперь верю! Заматерелые, отпетые головорезы. А то ля-ля, ля-ля. На «пидорасину» даже не обижаюсь. В чём-то они правы.                 Боевики EMTERR тоже понимают, что уговорами дело не решится и беспорядочной пальбой в белый свет меня не напугать. «Пидорасина» умеет воевать по-настоящему.                 Но и за мной больше нет фактора неожиданности. Наёмники держат дверной проём на мушке, и стоит мне высунуться, пуля мне обеспечена.                 — Какова ситуация?                 Их было пятеро, стало трое. Минус два — отличный результат. Но больше они так не опозорятся. Деваться тебе некуда, а они могут попробовать продвигаться по одному, пока двое других прикрывают снизу.

ИСПОЛНИТЕЛЬ НА СЦЕНЕ ВСЕГДА ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОТОВ К СМЕРТИ. РАЗУМЕЕТСЯ, ЛУЧШЕ ДО НЕЁ НЕ ДОВОДИТЬ.

                — Мы можем как-нибудь перебить их вслепую?                 — Потребуется чудо, — честно говорит Координация.                   Среди кучи щепок и кусков штукатурки я вижу что-то блестящее и подгребаю туфлёй к себе. Осколок зеркала, сметённого пулями со стены.                 — А так?                 — Шансы невелики.                 — А если поднапрячься?                 — 50/50, — Координация разводит руками. — Может попаду, может нет.                 Я пытаюсь поймать кусочком зеркала нужный угол отражения. В нём на мгновение мелькает форменное кепи ГМ. Я фиксирую положение зеркала. Совмещаю его направление с линией огня. Плавно давлю на спуск.                 Гремят друг за другом три выстрела, чтобы подстраховаться. С той стороны доносится отрывистая очередь из Градиента-45, уходящая в потолок и звук падающего навзничь трупа.                 Я вылавливаю в зеркальце ещё одного. Чёртов ублюдок отсоединил магазин. Как здорово было бы прямо сейчас сделать из него кучку дерьма. Но его прикрывает второй… Или нет? Сенсорика говорит «погоди». Она не видела автомата у второго.                 — Чем вооружён второй?                 Отвечает внезапно Технофлекс: это не похоже на оружие в классическом смысле. Выглядит как… видеокамера для профессиональной съёмки… Возможно, энергетическое оружие…                 — Совсем долбанулись, елки палки! Решили поснимать убийство в прямом эфире? Ну, хе-хе, уж наверняка всласть наснимались, аж план перевыполнен.                 Я уже в полной уверенности выглядываю из-за угла. Вижу белки глаз того наёмника, который не успевает перезарядиться, зато успевает понять, что это конечная. Взглядом я передаю ему последнее послание: да, парень, так тоже бывает. Две пули, в левую и правую грудь отбрасывают его назад и тело сползает по стене.                 Целик и мушка сводятся на лице последнего. Эта дурацкая камера у него на плече. При виде её Инстинкты съёживается. Что-то жуткое там внутри.                 Время останавливается. Спусковой крючок отправляет пулю в полёт. И в тот же миг рядом с объективом камеры загорается красный огонёк: идёт запись.                 Время возвращается к привычному ходу. Во лбу последнего появляется ровное отверстие, а стену позади него забрызгивает мозгами.                 В моих глазах мутнеет, подкашиваются колени. Пол, усеянный окурками и стреляными гильзами, переворачивается и становится стеной.                 — Что случилось?                 Никто не может ответить. В глазах всё темнеет, пока не превращается в сплошную бездонную черноту. Лишь командная строка Технофлекса слабо моргает. Но и он в итоге печально сообщает:

+++Критическая ошибка+++

                После исчезает и это. Шпион в полной темноте.