Dragons In Shadows

Папа был недоволен. Он сказал, что всё в порядке, но Иккинг чувствовал: что-то определенно было не в порядке. Это было заметно по тому, как другие взрослые смотрели на них. Значит, Иккинг сделал что-то неправильно. Он опять слишком близко подошёл к опушке леса, а папа уже не раз говорил ему не соваться в чащу. Он снова гонялся за драконами, но никто ведь не видел того синего огонька, что он поймал в свои ладошки. А потом он отпустил дракона… но откуда ему было знать? Папа ведь никогда не говорил, что они… убивают драконов. — Пф! Не слушай этого старого ворчуна, Стоик! Гнилец просто опять мутит воду, как и всегда, — донёсся сквозь деревянный пол голос Плеваки. Иккинг лежал на боку в своей постели, свернувшись в маленький клубок и глядя на люк, ведущий из его чердачной спальни в гостиную. Голоса отца и дяди заглушали стены, но мальчик всё равно различал их достаточно ясно. Он лежал, прислушиваясь к низкому гулу мужских голосов, доносившихся снизу. — А если он прав? — с требовательным волнением спросил Стоик. — Что, если Иккинг станет таким же, как Валка? Что тогда? Плевака тяжело вздохнул, потом что-то пробормотал в ответ — слишком тихо, чтобы Иккинг разобрал слова. Внизу воцарилась тишина, лишь время от времени её прерывал глухой рокот голосов. Потом она окончательно победила: дверь открылась и с тихим скрипом закрылась, возвестив, что Плевака покинул их хижину. Зная, что отец уйдёт в свою комнату, полную взрослых мыслей и гремящего громом храпа, Иккинг отвернулся от люка, уткнувшись взглядом в противоположную стену. Он сделал что-то неправильно. Теперь папа был расстроен, потому что остальные взрослые заметили. Наверное, дело в этом. Папа никогда так не сердился, когда они были вдвоём. Иккинг всхлипнул, и глаза его наполнились слезами, что побежали по пухлым, пятилетним щёчкам. В воздухе раздалось мягкое урчание, и в темноте ласково загорелись голубые, жёлтые, красные и розовые огоньки. Иккинг почувствовал, как крохотный носик ткнулся ему в плечо, а воздух вокруг дрогнул — огоньки закружились, стараясь его утешить. Иккинг упрямо не смотрел на них. Он хотел — но не стал. Потому что должен был стараться больше. Стараться быть хорошим. Иккинг оттолкнул от себя любовь к огонькам, к лесу, к морю, к музыке леса, к драконам… Он оттолкнул всё, поклявшись себе, что будет стараться. Он станет таким же, как папа. Он будет лучшим викингом на свете и защитит своё племя. Он станет хорошим вождём, как папа. Мальчик сжался в крошечный клубок, зажмурив глаза изо всех сил, пока огоньки один за другим начали тускнеть. Они тянулись к нему печальными звуками, ждали внимания, но он не уступил. Медленно, один за другим, они исчезли, и в комнате осталась лишь непроглядная мгла…

***

Прошло несколько недель со дня битвы у хижины мистера Круда, наступало время зимних каникул. Рапунцель была по-прежнему невероятно занята: на дополнительных занятиях доктор Свит начал обучать её более сложной целительной магии. Мерида почти каждый день пропадала на тренировках по квиддичу, а ещё регулярно посещала Дуэльный клуб, не пропуская почти ни одного собрания. Джек тоже практически не слазил с метлы, но большую часть времени всё же проводил с Хранителями. Всё зашло настолько далеко, что днём у него не оставалось времени на розыгрыши, а ночью — сил на то, чтобы шастать по замку. Это был один из немногих дней, когда всей четвёрке удалось вместе собраться отобедать за одним столом. Но даже так, Иккинг испытывал трудности с тем, чтобы спокойно насладиться трапезой: вокруг них собралась толпа, восторженно обсуждавшая его последнюю выходку на арене. К тому же, поскольку теперь никто из друзей Хэддока не мог наблюдать за занятиями по драконоборству так же, как в начале года, Джек, Мерида и Рапунцель были рады послушать пересказы событий минувшей тренировки от других учеников. — Я никогда не видел, чтобы Громмель вытворял что-то подобное! — восклицал Сморкала прямо под ухом когтевранца. Остальные подростки с Олуха тоже тянулись сесть ближе к Иккингу, но одновременно старались не навлечь на себя гнев Джека и Мериды, случайно не разлучив четвёрку за столом. — О-ох, ну, знаете!.. П-просто повезло, ага… — неловко усмехнулся Иккинг, чувствуя себя крайне неуютно под таким количеством взглядов. Возможно, именно этим объяснялось, что Джек, Мерида и Рапунцель тут же обменялись понимающими взглядами: заикание и дрожь напряженного тела никуда не спрячешь. — Ага, «просто повезло»… — Иккинг облегченно вздохнул, когда все взгляды толпы обратились к внезапному пренебрежительному голосу: он принадлежал Астрид, сидевшей за столом напротив. — Ого, похоже кто-то ревну-у-ует! — с ехидной ухмылкой протянул Задирака, Забияка хихикнула вторя брату. — Да конечно! — фыркнула Астрид, сверля Иккинга взглядом. — Я просто хочу понять, что происходит. Иккинг ни с того, ни с сего стал лучшим новобранцем. Не кто-нибудь, а ИККИНГ. Так что? Рассказывай, Хэддок. Ты тренируешься с кем-то? А может быть всё дело в зачарованном снаряжении? — Эм, ну, я… я, э-э… — неуверенно промямлил Иккинг, пытаясь съёжиться под десятками глаз. И тут ему повезло — что уж не ожидаешь в его жалкой жизни, так это везения. Снаружи раздался низкий, гулкий звук рога, и все взгляды устремились к входу в Большой зал. — Что это было? — спросила Го-го, почти все присутствующие студенты в зале выглядели так же озадаченно, как она. Но Иккинг и остальные жители Олуха уже знали ответ. — Это горн Олуха, — радостно объявил Рыбьеног, улыбаясь. — Остальное племя уже здесь! Минуты спустя ученики уже мчались к пристани. Когда толпа вышла из замка, они увидели идущих впереди викингов, прибывших на корабле вместе со старейшиной Готти несколько недель назад. Все они бросились помогать пришвартовывать суда и разгружать их, давая возможность великим воинам-викингам вступить на земли Хогвартса. К тому времени, как Иккинг и остальные школьники добрались до первых платформ, с которых виднелась пристань, разгрузка уже шла полным ходом. Несколько преподавателей тоже были там, удерживая любопытных студентов от того, чтобы они спускались вниз и мешали могучим викингам. Однако Иккингу и другим подросткам с Олуха позволили свободно пройти на пристань, чтобы поприветствовать свои семьи. Астрид, Сморкала и остальные бросились туда без раздумий, однако Иккинг замешкался. Он прикусил губу, чувствуя тревогу и лёгкую тошноту. Он не мог понять, сколько в этом было от беспокойства, а сколько — от мигрени, что мучила его с самого утра. — Эй, не жди нас! Беги к отцу! Ты, должно быть, ужасно соскучился, — тепло улыбнулась Рапунцель, и Джек с Меридой энергично закивали. — С-спасибо, ребята. Увидимся позже, — Иккинг выдавил слабую улыбку. Ему всё ещё было нехорошо, но сердце слегка оттаяло при упоминании отца. Он скучал по нему. И хотел убедиться, что тот приехал вместе с остальными. Что с ним всё в порядке. Иккинг поспешил вниз по ступеням к пристани, перепрыгивая по две-три ступеньки сразу. Когда он наконец добрался донизу, люди уже выходили из кораблей и готовились тащить вещи в замок. Стоик Обширный стоял на пристани рядом с Плевакой. Они о чём-то разговаривали, но как только Иккинг вышел на пристань, радостный возглас кузнеца прервал их беседу. — Вот он! Наша новая знаменитость! — воскликнул Плевака, и кто-то выдернул Иккинга из толпы вперёд. В следующее же мгновение он уже стоял перед своим отцом, смотрящего на сына с полным изумлением. — Да он лучший из всех, кого я видывал! — крикнул один из мужчин, прибывших с Готти. — Спорим, не осталось ни одного дракона, которого Иккинг не смог бы одолеть! — раздался другой голос. Люди ахнули от подобной новости и тут же зашептались; одни выглядели воодушевлёнными и полными надежды, другие — были преисполнены скептисом. Пристань в считанные секунды наполнилась громким гомоном сотни возбужденных викингов. — Тихо! — прогремел Стоик Обширный, и толпа вмиг замолчала. Все взгляды были прикованы к вождю, что теперь крепко держал Иккинга за плечи своими мощными руками и смотрел на него с не верящим взглядом. — Иккинг, это правда? — Э-э… — начал было Иккинг, смазано посмотрев на лица племени. Олуховчане были до ужаса взволнованы: Сморкала с гордостью выпятил грудь, шепча Забияке на ухо о том, что они с Иккингом родственники, а Плевака одобрительно закивал головой. Все ожидали от него одного ответа. — Я… думаю, да, — слабо пожал плечами Иккинг. — Моё дитя?! Великий драконоборец своего поколения?! — лучезарно воскликнул Стоик, его смех зазвучал как раскат грома, и весь народ присоединился: викинги кричали, смеялись, ликовали. Стоик поднял Иккинга с земли и заключил в свои медвежьи объятия. Когда он опустил его на землю и повернулся к толпе, то издал самый счастливый приказ в своей жизни: — Все — в Большой зал! Будем праздновать! Толпа взорвалась восторженным гулом, и все устремились к замку — устраивать пирушку. Стоик опустил сына вниз и весь вечер остаток дня провел рядом с сыном, не переставая по-отечески гордо сжимать его плечо. Николас Северянин тепло принял гостей, при встрече по-дружески приобнял Стоика, и лично повёл их в Большой зал, отдавая приказ эльфам заняться размещением гостей. На вечернем пиру Северянин представил Стоика всей школе, а Обширный в свою очередь вызвал Иккинга встать рядом с собой на трибуну. Вождь с гордостью назвал его своим сыном и будущим вождём племени «Лохматых Хулиганов». Громче всех в волне одобрительных апплодисментов были слышны возгласы Камикадзы и Бандюга, не утруждающие себя в скромных реакциях. Празднование продолжилось до самой ночи. Олуховчане, все как один, выражали нескрываемую радость от проснувшихся в Иккинге драконоборческих генов. Плевака и Стоик чуть не светились от гордости. Викинги обмывали каждого побежденного дракона, а когда их не осталось, просто восклицали вслух имя сына вождя. Некоторые из самых смелых, или просто перебравших с вином, вслух говорили, что Стоик должен был отправил сына на арену намного раньше — сэкономил бы всем столько нервов. Иккинг чувствовал лёгкую вину, криво улыбаясь каждому тосту в его честь. В животе завязывалась узлом тупая боль; мигрень раскалывала виски каждый раз, когда отец радостно оглядывал когтевранца. Впрочем, жить с этой болью было можно. Отец, племя, друзья — они все были так счастливы, так горды им. Он наконец сделал что-то правильно. Пусть и не совсем тем способом, что все ожидали, но… разве это важно? Это было временно. Он мог пользоваться своими трюками, пока не научится настоящей борьбе — или пока не придумает, как всё будет лучше для всех. Возможно, он сможет превратить это в «своё». Возможно, он наконец станет тем самым идеальным сыном, каким его всегда хотел видеть отец. Когда гул пира утих, и люди начали расходиться по своим спальням, Стоик настоял на том, чтобы лично проводить Иккинга к башне Когтеврана. И вот мальчишка шагал рядом с отцом, точнее пытался поспеть за ним, а Стоик чуть ли не вприпрыжку шел чуть впереди, всё ещё охваченный заразительным весельем от неожиданных вестей. — И поверь мне, это только начало! Вот когда выпустишь кишки Змеевику! Или поднимешь голову Громмеля на копьё! Вот оно счастья! — глаза Стоика блестели от гордости и… странной грусти, которую Иккинг пока не понимал. — А я то всё беспокоился! Сколько лет ты был худшим викингом на Олухе! Один! Как было тяжело… Я чуть не махнул рукой. А оказалось, ты от меня таился! Тор Всемогущий! — радостно выдохнул Стоик, оглядывая Иккинга с тем же восхищением, каким когда-то смотрел на него в детстве. — Ты делаешь успехи на арене… Наконец у нас есть о чём поговорить. Они остановились наверху лестницы, у входа в башню Когтеврана. Стоик выжидающе смотрел на Иккинга, оба уставились друг на друга в тёплом сиянии свечей. Иккинг глядел на отца, пытаясь придумать, что сказать. Хоть слово. Но они так и стояли в молчании, и ему стало невероятно неловко. Он так хотел с ним поговорить, по-настоящему поговорить. Чтобы отцу и ему было интересно, и чтобы разговор не выглядело ужасно вымученно… но Иккинг не знал, что сказать. Он пытался игнорировать то, как сильно его сейчас влекло убежать в Запретный лес. Тишина между ними тянулась целую вечность, становясь более неловкой с каждой секундой. Но, похоже, Иккинг был одинок в этом давящем чувстве — Стоик так же лучезарно улыбался ему, как и минуту назад. Вдруг мужчина что-то вспомнил, и полез проверять за пазухой: — О… я, э-э… вот… Я-я принёс кое-что. Стоик нащупал металлический шлем с двумя рожками и протянул его Иккингу: — Чтобы ты был целее. В бою. — Надо же… — прошептал Иккинг, прильнув взглядом к шлему. Мальчик осторожно взял его в основании рогов, осмотрев подарок. — Спасибо. — Твоя мама хотела бы подарить это тебе, — сказал Стоик, Иккинг с молчаливым восторгом решил пройтись рукой по металлической резьбе шлема. — Половинка её нагрудника. Иккинг тут же убрал руку, схватив шлем обратно за рога. Он неловко расплылся в улыбки, а Стоик коснулся своего шлема: — А вот вторая. Зато мама… Всегда с нами. Носи с гордостью. Ты заслужил. Ты выполнил уговор. И вот они — слова, что больнее удара под дых. Хэддок сжал рожки шлема до побелевших костяшек пальцем, уставившись в пол. Теперь он должен был сосредоточиться. Думать о племени. О деревне. О людях, которым нужна опора, и коей он обязательно станет. Он всё будет делать, чтобы стать настоящим викингом — настоящим вождём. Заслужить этот шлем по-настоящему. Даже если придётся игнорировать музыку леса, забыть ощущение мягкого ветерка в волосах… Не в силах больше терпеть неловкую тишину, Иккинг сделал вид, что зевает, и по-актерски потянулся одной рукой: — О-о-о, уже вечер… Так хочу спать. Сегодня был, э-э… довольно сумасшедший день. Думаю, мне лучше пойти в спальню… — О да! Хорошо поговорили. Надо делать это почаще. Эм… Я… надеюсь, тебе понравится этот… шлем, — тут же встрепенулся Стоик, гордо выпрямился и закивал. — С-спасибо, отец, что проводил и… за… эм… шлем-нагрудник, — пробормотал Иккинг из последних сил, слыша как отец уже направился обратно. Но вдруг тот повернулся обратно с мягкой полуулыбкой: — Доброй ночи. Иккинг вспомнил, как когда-то, когда он боялся темноты, Стоик с той же заботой помогал ему успокоиться. — Доброй ночи, — ответил Хэддок, впервые искренне улыбнувшись за весь день. Когда отец уже пропал за аркой ведущей к движущимся лестницам, Иккинг наконец развернулся и произнёс ответ на очередную загадку орла Когтеврана, уже в спальне быстро переоделся, лёг и закрыл глаза. Но, лёжа в темноте, он вдруг понял важную деталь. Он так и не нашёл топор отца, выпавший куда-то в море ещё в начале года.

***

На следующее утро Хэддок встал с кровати в приподнятом настроении, — наконец наступила суббота, — и первым делом направился в кузницу. Его друзья с утра пропадали на своих тренировках и дополнительных, так что его бы никто не искал. Даже отец был занят расселением племени по замку, а значит, Иккингу были открыты все дороги. Он был волен делать всё, что захочет. В кузнице Иккинг собирался изготовить топор, идентичный тому, что он потерял на Олухе. И всё бы ничего, но голова парня вновь стала клубиться различными мыслями. Как обычно, его мучила мигрень. Он слышал песнь леса, деревья манили его к себе, — и Иккинг всеми силами удерживал себя от соблазна сорваться в Запретный лес. Он чувствовал притяжение кончиками пальцев, и отказывался на него отвечать. Хэддок тащил самого себя прочь от потаённых желаний, словно играя в перетягивание каната с собственным сердцем. Он не понимал, почему зов был так силён — именно сегодня, из всех возможных дней. Вот уж повезло… Почти пол года он строил из себя образцового викинга, играя роль восходящей звезды и надежды Олуха, и чтобы что? Взять сейчас все его страдания, усилия, и швырнуть их в бездну? В какой-то момент, лишь бы отвлечься и занять беспокойные руки, он взял ящик с обрезками металла, что оставлял для него Плевака, и принялся работать. Это был небольшой обрезок, чуть больше коленной чашечки. Хэддок быстро и умело раскалил металл, после начал придавать форму, а потом взял более мелкие и острые инструменты, начиная вырезать на изделии незамысловатый узор. Иккинг толком не осознавал, что делает. Он просто позволил рукам чем-то заниматься, пока мысли уводили его куда-то к обыденным делам — к тому, что он должен начать делать топор, и что должен закончить его до того, как отец начнёт задавать вопросы. В конце концов громкое шипение раскалённого железа, погружённого в воду, вырвало Иккинга из тяжёлых дум. Он решил взглянуть на то, что получилось. Опустив заготовку на верстак и отложив щипцы, мальчик шагнул вперёд. Иккинг замер. На столе лежал крупный медальон с выгравированным силуэтом Ночной Фурии. Он поднял его левой рукой, несколько секунд разглядывал, а потом сдавленно простонал и потёр глаза правой. Снова взглянув на медальон, Иккинг собрался с духом и принялся убирать кузницу: погасил огонь, разложил инструменты по местам, собрал рассыпанные обломки. Потом снял кожаный передник, накинул мантию и сунул медальон во внутренний карман, чтобы никто его не увидел. На выходе он закрыл двери и ставни кузницы, держа путь к пристани. День выдался холодный и туманный, вот-вот должен был пойти снег. Иккингу это только на руку — значит, все остальные будут греться в замке, не решаясь морозить конечности. Никто его не заметит и не побеспокоит. Он медленно спустился по ступеням к деревянным настилам, перед ним раскинулось огромное серо-голубое море. Иккинг попытался избавиться от навязчивой мелодии природы, мечтая стать глухим. Дойдя до конца самого длинного причала, он удовлетворённо кивнул и сделал несколько шагов назад. Иккинг вытащил медальон из кармана, крепко сжав его в левой, рабочей руке, разбежался, закинул для размаха руку — и… застыл. Он был готов бросить изделие в море, но мог. Почему он не мог?! Пальцы больно стиснули медальон. Он зажмурился, опустил руки и задержал дыхание, пытаясь не заплакать. Плечи затряслись от напряжения, предательский всхлип вырвался из груди. Всё тело обмякло в поражении, и он остался стоять на краю пристани, сжимая в руке медальон с Ночной Фурией. Нежная мелодия коснулась его слуха, даря утешение в форме песни. Она напоминала ему падающие капли в пещере, или гулкий звук воды, бьющихся об скалы. Иккинг вздохнул, глядя на океан. Бесчисленное количество времени на Олухе он проводил вглядываясь за водный горизонт, наблюдал за зелёной кромкой леса, слушал дыхание неба, но так и ничего не понимал. Не догадывался, почему только он один слышит этот зов. Почему только он один жаждет отправиться за ним. Это не имело никакого смысла. Всё, чего он когда-либо хотел — быть идеальным сыном для своего отца. Заставить его гордиться. Но сколько бы он ни старался, всё равно возвращался к лесу, к воде, к самой высокой точке, куда только мог забраться. Он развернулся от воды и зашагал обратно по пристани, зная, что ему необходимо сейчас же уйти, вернуться в замок и просидеть остаток дня в библиотеке. Но с каждым шагом вспоминал все свои попытки быть «нормальным». Делать то, что, как ему казалось, обрадует отца. Детство — сплошная череда воспоминаний, как он старался быть хорошим, пытался заслужить гордость отца. Потом кузница, бесконечные изобретения и оружие для войны, что вечно оборачивались бедой. Затем Хогвартс, магия, стремление стать выдающимся волшебником — и снова он шёл на попятную, стоило только профессору Кролику заговорить о тренировках. Ну какой из нормального викинга «зубрилка-когтевранец»? И вот он здесь. Не знает, что ему делать дальше. А он приручил дракона, ради Тора! Но драконы — самые опасные существа на свете. Какая разница, что он делает или куда направляется? Все знаки, все следы, все тропы неизменно вели его туда, куда ему было запрещено ступать. Иккинг остановился у края пристани, где доски сходились с землёй, и обернулся к бескрайнему морю. Всё вело туда, куда он так отчаянно стремился. Быстро оглянувшись и убедившись, что вокруг никого, Хэддок сорвался с места, пробежал по пристани и запрыгнул в одну из малых лодок, — которой можно было управлять в одиночку. Он пошатнулся, но почти сразу ухватился за мачту и, расплывшись в улыбке, уставился вдаль — туда, где небо сходилось с морем. Он смотрел на открытый океан, и музыка звучала теперь особенно ясно. Она Звала его. Иккинг рассмеялся и рванул вперед, схватил канат одной рукой и взбежал на нос лодки, стараясь не упасть. Он закинул голову и прикрыл глаза, чувствуя, как ветер играет в его волосах. Как никто этого не понимает? Никто не знает, насколько велик океан, насколько огромен мир. А он хотел всё это увидеть — своими глазами. Стать исследователем, путешественником. Ведь пока ветер дует в парус, он мог отправиться куда захочет. Но… куда бы он ни пошел, — заранее не смог узнать, как далеко он сможет зайти. А он не мог бросить друзей — Джека, Мериду, Рапунцель. Отца, Плеваку. Они бы все разрыдались, покинь он их без объяснений. Хэддок не мог так с ними поступить. Мальчик отвернулся, нервно глянув на море. Живот скрутило. Он вылез из лодки и направился обратно в замок. И на этот раз не остановился. Он поднялся по лестнице и стал бродить по коридорам. Ученики шли группами, смеялись, иногда даже махали ему. Все выглядели счастливыми. Он увидел своих односельчан — те распаковывали вещи, переговаривались и шутили. Его сверстники тренировались во дворе. Каждый на Олухе имел свою роль, и, может быть, Иккингу пойдет его. Он оказался в Большом зале — ныне пустующем, без студентов и профессоров. Иккинг прошел по середине меж столов, с гордо поднятым подбородком. Он станет вождем, как отец, поведет народ за собой. Когтевранец взошел на преподавательский подиум, снял топор с трона отца. Развернулся к пустому залу, гордо держа топор перед собой — когда душа рассыпалась на части: сердце кричало об ином. — Что не так со мной?! — воскликнул он, опустив топор обратно на отцовское место. Едва он убрал руку от оружия, как свет за окнами притянул его взгляд. Позднее вечернее солнце пробилось сквозь туман и осветило лес. За кронами деревьев виднелось море — та самая манящая линия горизонта, где небо встречается с водой. Закат окрашивал воду в красные, оранжевые, жёлтые, розовые тона — вид ослеплял своей красотой. В этот момент ему вспомнились ярко-зелёные глаза и восторженная беззубая улыбка… Иккинг почувствовал, как сердце ёкнуло, глаза наполнились слезами. Он улыбнулся и выбежал из зала, не оглядываясь. Раскрыл дверь и вдохнул воздух, нагретый зимним солнцем. В голове возник новый вопрос: насколько глубок океан? Он пронёсся мимо кузницы, сорвался к склону, и музыка леса с новой силой зазвучала в его ушах. Он добежал до хижины мистера Круда, встал и уставился на опушку… Вопросы появлялись один за другим. Что за ней? Дойдет ли он когда-нибудь до туда? Сердце стало биться чаще. Взгляд упал на небо — и на закате, прежде чем солнце исчезло за горизонтом, он мельком увидел чёрный силуэт, скользнувший между облаков. Сердце упало куда-то в пятки. Тень исчезла, и Хэддок помчался вперёд — к линии, где небо встречается с морем. Он скакал меж деревьев, перепрыгивал бревна, мчался по рыхлой почве… В этот миг он точно знал: однажды он узнает, как далеко сможет зайти. Но сейчас ему хотелось добраться только до одного места, где он снова найдёт своё сердце. Он не знал, сколько бежал, но вскоре очутился на поляне, окружённой деревьями. Небольшой пруд мерцал в свете молодой луны, трава была свежей, покрытой изморосью — и едва ли Иккинг обратил на этот пейзаж секунду своего внимания. Нет, важнее было то, что к нему бежала Ночная Фурия с большими зелёными, как два изумруда, глазами. — Беззубик! — воскликнул Иккинг и бросился ему навстречу, крепко обнимая шею дракона. Тот попытался не дергаться, но всё равно слегка ёрзал на месте от возбуждения. — Привет, братец! — выдохнул Иккинг сквозь слёзы восхищения, счастья и невероятного облегчения. Мальчик отстранился и неверяще посмотрел на дракона: — Как ты меня нашёл… и что там у тебя во рту? — спросил он, заметив что-то в зубах фурии. Беззубик наклонился и уронил ему в руки покрытый слюной топор. Иккинг сморщился и застыл в нелепой позе, и дракон тут же воспользовался моментом, дружелюбно лизнув лицо наездника. — А-а-а... Ты нашёл мой топор!... Дракон нежно прижался к Иккингу туловищем, явно радуясь, что снова оказался рядом с ним. Беззубик не понимал, куда пропал мальчишка, волновался, но почти сразу взял след — и он и вправду привел его к Хэддоку. — Братец, спасибо. Ты просто чудо, — шепнул Иккинг, отбросив топор и опять обняв дракона. Беззубик бережно обвил его хвостом и крыльями, будто защищая от внешнего мира. Наступила тихая, тёплая пауза — он просто наслаждался тем, что Беззубик, не смотря на то огромное расстояние между Хогвартсом и Олухом, всё же нашел его. Затем Иккинг с сожалением отпустил дракона — тот начал ерзать от радости, мешая объятиям. Беззубик гордо забрался на то место, где стоял раньше, и вытащил свёрток. Иккинг подошёл, смутился: — Твой старый хвост? Я оставил его в лагуне, чтобы его никто не нашёл… Зачем ты его принес? Тебе это больше не нужно. Дракон обошёл Иккинга, упрямо держа свёрток перед собой и не подпуская к нему слишком близко. Хэддок сощурился и развел плечи: — Перестань валять дурака, у тебя теперь новый хвост. Беззубик сел напротив наездника, настойчиво вглядываясь тому в глаза, и затем стал настойчиво бить хвостом по земле — всё больше и больше ломая искуственный плавник. — Беззубик, ты что! Что ты делаешь?! Дракон махнул хвостом в последний раз — и новый плавник слетел куда-то в лес. Беззубик подтянул свёрток, толкнув лежащее в нём седло носом. Сердце Иккинга сжалось от нежности — он понял, что дракон хотел этой выходкой ему сказать. Когда луна взошла, и окна Большого зала засветились изнутри, они с Беззубиком закончили прикрепление старого кривого хвоста и седла. Они взмыли в небо, и Иккинг чуть не заплакал — ничто в мире не доставляло ему столько счастья, сколько смог доставить свободный полет. Они парили высоко, над лесом, кружа к морю, пока луна и звёзды освещали их путь. — Ладно, братец, готов? — спросил Иккинг, наконец заняв плавную позицию в воздухе. Беззубик радостно фыркнул, и Иккинг высвободился из седла, аккуратно встал на туловище дракона, и закричал морозному ветру: — Й-И-И-ИХА! — Хэддок оттолкнулся и выпрыгнул вперед, отправившись в свободное падение. Беззубик тут же сложил крылья, поспевая за своим маленьким наездником. Мальчик посмотрел на дракона и улыбнулся, а дракон улыбнулся ему в ответ, лапой толкнув наездника в плечо. Когтевранец несколько раз покрутился в воздухе, и Беззубик с довольным урчанием прикрыл глаза, вторя мальчишке. Иккинг через несколько секунд мастерски вернулся в седло, а крылья Беззубика раскрылись за мгновение до столкновения с кронами деревьев. И, пролетая меж них, они разгонялись всё быстрее и быстрее, заставляя воздух вокруг подрагивать от скорости мальчика и его дракона.