Зайчик:Цена выбора

***

Скоро ты приедешь!Скоро ты должен будешь!Должен отведать священную плоть людскую!И сам принесёшь её.А если не принесёшь,так сам станешь священной плотью! Дикий голод проснулся!Звери пробудились!Накорми,накорми,накорми!Накорми!Накорми!Накорми нас! НАКОРМИ НАС!

***

— Карина, собирай вещи и детей, быстро! — Борь, что случилось? — Я сказал — быстро! — Борь, объясни. Только не говори, что это… — Да, да, да! Это то, о чём ты думаешь! Собирай детей,мы уезжаем! Страшный и странный сон, смешиваясь с криками, вырвал меня из вязкой тьмы. Я лежал, прижавшись к холодной стене, и слушал, как из кухни доносятся голоса — ругань, взаимные обвинения. Они звучали неестественно громко, будто кто-то усиливал их, чтобы я точно услышал. Я повернул голову к кровати Оли. Сестра уже протирала глаза, но её взгляд был не сонным — он был испуганным, будто она тоже что-то слышала. По её лицу, ещё мягкому и припухшему ото сна, было видно: она чувствует то же, что и я, — будто за нами кто‑то наблюдает. В это время мама кричала на отца, обвиняла его в чём‑то. Её голос срывался, становился то высоким и визгливым, то вдруг опускался до шёпота, который был ещё страшнее. Отец оправдывался, но его слова звучали так, будто он сам не верил в них. Тени на стенах коридора плясали, как живые. Они не просто повторяли движения родителей — они искажали их, делали длиннее, тоньше, придавали очертаниям звериные черты. Одна тень на мгновение вытянула когтистую лапу в нашу сторону, и я резко зажмурился, надеясь, что мне показалось. — Ты ведь сказала, что они не приедут! Пообещал, что ты во всём разобрался! — голос мамы дрожал, в нём звучала смесь обиды и первобытного ужаса. — Карина! — рычал сквозь зубы отец. — Они мне солгали! Нужно срочно уезжать! И тут же на моих глазах мама с папой ушли на кухню. Дверь захлопнулась с тихим, но зловещим щелчком — будто замок захлопнулся не на кухне, а где‑то глубоко внутри дома, запечатывая нас в этой ночи. — Дети, собирайте все нужные вещи! — крикнул отец, и его голос прозвучал так, будто доносился издалека, сквозь толщу воды. Я не понимал, что происходит. В голове крутились вопросы, но они тонули в густом, липком страхе, который заполнял комнату. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышат не только мы — его слышат они. — Тоша, почему они ругаются? — сквозь слёзы прошептала сестрёнка, вцепившись в меня. Её пальцы дрожали, а в глазах стояли слёзы, в которых отражался свет ночника — но этот свет казался теперь не тёплым, а жёлтым, как глаза зверя в темноте. — Не знаю, Оль… Не знаю, — я и правда не понимал, что творится. — Давай соберём вещи и сделаем то, что скажет папа, хорошо? — Давай… — Оля кивнула, пытаясь сдержать слёзы. Она взяла большой пакет — тот самый, в котором мама когда-то хранила новогодние игрушки, — и аккуратно положила туда пару своих книг с потрёпанными обложками и немного одежды. Вещей у нас было совсем мало, но даже их сбор казался каким‑то неправильным, будто мы нарушали негласный запрет. Я тоже быстро собрал свою немногочисленную одежду в рюкзак. Джинсы, свитер, пара футболок… Сюда же положил любимые рисунки, свёрнутые в рулон, книги с загнутыми уголками и фигурки роботов — единственное, что хоть как‑то напоминало о прежней жизни. Когда я застегнул портфель, в комнату зашла мама. Её глаза были красными, видимо, от слёз, а лицо выглядело измученным. Но что‑то в нём изменилось — черты стали острее, взгляд — более напряжённым, как будто она видела что‑то, чего не видели мы. — Вы всё собрали? — спросила она раздражённым и усталым голосом, но в нём проскальзывали странные, нечеловеческие интонации — будто кто‑то другой говорил её устами. — Ну и молодцы, идём одеваться. — Хорошо… — едва слышно ответила Оля, стараясь не расплакаться. Я подошёл к сестре и крепко обнял её. Её маленькое тело дрожало, но она прижалась ко мне, и я почувствовал, как её сердце бьётся так же быстро, как и моё. — Всё будет хорошо, Оленька. — Обещаешь? — в её голосе звучала отчаянная надежда, такая хрупкая, будто могла разбиться от любого резкого слова. — Обещаю, — тихо произнёс я, хотя сам не был уверен в своих словах. — А если всё будет плохо? — прошептала Оля, подняв на меня заплаканные глаза. В них отражался страх — такой же, какой сжимал моё сердце, но ещё в них мелькнуло что‑то странное, будто она уже знала ответ. — Тогда мы будем держаться вместе, — я сжал её руку. — Всегда. Мы подошли к двери, где стояла мама, одетая в свою старую шубу с вытертым воротником. Ткань казалась слишком тёмной, почти чёрной, а мех шевелился, будто живой. Отец, видимо, уже вышел на улицу — за окном послышался звук заведённого двигателя, низкий и ровный, но в нём слышался странный, едва уловимый ритм, напоминающий сердцебиение. — Давайте быстрее! — нетерпеливо крикнула мама. Её голос звучал так, будто она пыталась перекричать что‑то другое — что‑то, что шептало за спиной. Я больше не мог молчать: — Мам, что вообще происходит? Почему мы уезжаем ночью? Куда мы едем? Почему вы с папой так кричите друг на друга? — Я сказала: иди в машину! — резко оборвала меня мама. В её глазах на мгновение мелькнуло что‑то тёмное, нечеловеческое. — Потом всё объясню, по дороге, обещаю. — Ладно… — ответил я тихо, чувствуя, как тревога, страх и волнение сжимают сердце, словно ледяные пальцы. Мы вышли на улицу. Снег скрипел под ногами, а холодный ветер пробирал до костей.Оля крепко держала меня за руку — её пальцы были холодными, но я сжал их крепче, пытаясь передать хоть немного тепла. Я оглянулся на нашу хрущёвку. Окна казались тёмными и чужими, будто уже не принадлежали нам. Фонарь у подъезда мигал, бросая неровные пятна света на заснеженную землю. В одном из пятен я заметил отчётливый след — большой, с когтями. Он появился буквально на секунду, а потом исчез, будто его и не было. Где‑то вдалеке завыл пёс — протяжно, тоскливо, будто оплакивал что‑то. Звук эхом разнёсся по пустынной улице, и мне показалось, что в ответ ему раздалось ещё что‑то — не то смех, не то шёпот, доносящийся из леса за домами. — Садитесь и поехали уже! — сказал с тревогой в голосе отец, стоя у машины. Его силуэт выделялся на фоне тусклого света фонаря, а дыхание вырывалось белыми облачками пара. «Что будет дальше?» — подумал я, садясь в машину. Дверь хлопнула, отрезая нас от дома, от привычной жизни. Вопрос остался без ответа, а впереди ждала лишь темнота, мрак, страх и неизвестность. Машина тронулась, фары прорезали ночь, и мы покатились прочь, оставляя позади всё знакомое и родное. Но я знал — нас уже кто-то ждет.