Искусство быть безупречными

Мой тгк: мысли жени нокс ✍🏻 или же zhenyashanox.

***

Из личного дневника Элеанор Уайт:

«Самое страшное — позволить кому-то увидеть твои раны. Самое удивительное — когда после этого человек остаётся рядом.»

***

Регулус. Кажется, наши отношения с Элеанор наконец начали налаживаться. Не сразу. И уж точно не после того букета пионов. Но постепенно она вновь стала садиться рядом со мной на древних рунах, иногда первой заводила разговор, а порой даже смеялась над моими неудачными шутками. Это были совсем небольшие шаги, но после всего произошедшего я радовался каждому из них. Тем временем Эван с каждым днём становился всё мрачнее. Он прекрасно понимал, что натворил, и, кажется, искренне сожалел об этом. Несколько раз я видел, как он пытался подойти к Сиенне, но каждый раз одна из сестёр Уайт словно возникала из ниоткуда и вставала между ними. Чаще всего это была Астрид, реже – Давина, а иногда все четверо сразу. Ни одна из них больше не собиралась подпускать его к Сиенне. Что ж. Кажется, теперь он действительно находился в полном отчаянии. Сам виноват. Незаметно пролетел ещё один месяц. Наступил февраль. Со дня на день Элеанор должно было прийти письмо из магической балетной академии с итогами прослушиваний, а вместе с ним неумолимо приближалось и четырнадцатое февраля. День всех влюблённых. Каждое утро я убеждал себя, что именно сегодня наконец наберусь смелости и признаюсь ей во всём. Неважно, каким окажется её ответ – взаимностью или отказом. Гораздо страшнее было продолжать молчать. Но день проходил за днём, а нужные слова так и оставались где-то внутри. И вот наступило двенадцатое февраля. Мы с Барти и Эваном вошли в Большой зал как раз к завтраку, когда внезапно тишину разорвал такой громкий и восторженный крик, что половина учеников одновременно обернулась в сторону слизеринского стола. Первым вперёд инстинктивно дёрнулся Эван. Он уже сделал шаг, явно решив, что произошло что-то плохое, но тут же застыл, услышав последние слова Сиенны. — ЭЛЛИ! ТЫ СТАЛА ПРИМА-БАЛЕРИНОЙ! Я перевёл взгляд туда же. Элеанор сидела совершенно неподвижно. В её дрожащих руках было раскрытое письмо с гербом академии, а сама она, прикрыв рот ладонью, смотрела на строки так, словно не могла поверить, что они настоящие. Её глаза стремительно наполнялись слезами. Она перечитывала письмо снова и снова, будто боялась, что неправильно поняла написанное. Следующего мгновения оказалось достаточно. Сиенна первой бросилась к ней, буквально перелетев через скамью и заключив сестру в объятия. — Я же говорила! — почти визжала она от счастья. — Я говорила, что у тебя получится! Не прошло и секунды, как к ним присоединились остальные. Бриджит крепко обняла Элеанор со спины, Давина, улыбаясь так тепло, как умела только рядом с сёстрами, сжала её ладонь, а Астрид, которая обычно старалась держать эмоции при себе, быстро смахнула выступившие слёзы и притянула всех четверых к себе. Через мгновение все пять сестёр уже стояли, смеясь и плача одновременно, совершенно не обращая внимания на десятки взглядов, устремлённых на них со всех концов Большого зала. Мы с Барти и Эваном молча переглянулись, после чего одновременно направились в их сторону. — Поздравляю, Элли, — первым улыбнулся Барти. — Теперь мы официально знакомы с будущей главной звездой Лондона. — Спасибо... — рассмеялась она, вытирая глаза. — До сих пор не верится. — А зря, — не удержался я. — Я ведь говорил тебе. Она подняла на меня взгляд. И впервые после нашей ссоры улыбнулась так же тепло, как раньше. — Да...говорил. Эта улыбка принесла мне облегчение сильнее, чем любые извинения. В этот момент в Большой зал шумной толпой ввалились Мародёры. — Что тут происходит? — громко поинтересовался Джеймс, оглядывая собравшихся. — Элли стала прима-балериной! — гордо крикнула Сиенна так громко, что, кажется, её услышал весь зал. — ЧТО?! Сириус преодолел то расстояние, отделявшие его от стола, и уже через секунду крепко обнимал Элеанор вместе с остальными. — Это надо отметить! — торжественно объявил он, хлопнув ладонями. — Сегодня вечером устраиваем вечеринку! Астрид устало закатила глаза. — Ты найдёшь повод выпить даже в день, когда Филч наконец-то научится улыбаться. — Во-первых, это невозможно, — невозмутимо парировал Сириус. — Во-вторых, кто вообще сказал, что дело в выпивке? — Сириус... — Ладно-ладно, любовь моя. — поднял он руки, изображая капитуляцию. — Никаких толп на полшколы. Только свои. Он оглядел присутствующих. — Закрытая вечеринка. Только друзья и близкие Элеанор. — Это уже звучит лучше, — улыбнулась Бриджит. — И никаких случайных гостей, — добавила Астрид, многозначительно взглянув на Сириуса. — Клянусь своей прекрасной причёской, — приложил руку к груди он. — Сегодня вечером в Выручай-комнату попадут только те, кого Элли действительно захочет видеть рядом. — Кроме тебя, — не удержалась Сиенна. — Кроме меня, — важно согласился Сириус. — Потому что без меня ни одна хорошая вечеринка ещё не обходилась. По Большому залу снова прокатился дружный смех, а я, глядя на счастливую Элеанор, которая продолжала крепко прижимать к груди долгожданное письмо, поймал себя на мысли, что, пожалуй, именно сейчас она выглядела счастливее, чем когда-либо за всё время нашего знакомства. И, может быть, именно сегодня я наконец перестану откладывать те самые слова, которые уже несколько месяцев носил в себе. Уже вечером мы все собрались в Выручай-комнате. Эван всё-таки сумел попасть сюда – правда, только после долгих уговоров и исключительно с одобрения Сиенны, которое она дала, кажется, скорее ради спокойствия остальных, чем по собственному желанию. За весь вечер он ни разу не отвёл от неё взгляда, но Сиенна будто намеренно не замечала его присутствия, разговаривая со всеми, кроме него. Элеанор сидела во главе длинного стола, смущённо улыбаясь каждый раз, когда кто-нибудь снова принимался её поздравлять. Её светлые волосы мягкими локонами спадали на плечи, а кремовая шёлковая майка прекрасно сочеталась с чёрной юбкой, расшитой мелкими блестящими пайетками, длиной чуть выше колен. В золотистом свете свечей она выглядела так, словно уже была главной артисткой какого-нибудь лондонского театра. В Выручай-комнате собрались почти все близкие ей люди. Мародёры, сёстры Уайт, Лили, Эван и мы с Барти. — Минуточку внимания! — Сириус поднялся со своего места и несколько раз постучал ложкой по бокалу. Постепенно разговоры стихли, и все взгляды обратились к нему. — Сегодня мы вообще-то собрались не просто так. Он перевел взгляд на Элеанор, которая тут же смущенно опустила голову. — Элли, ты, наверное, сейчас мечтаешь провалиться под землю от такого количества внимания, но потерпи ещё минуту. Ты заслужила её. По комнате прокатился тихий смешок. — Одиннадцать лет. Именно столько ты каждый день приходила в балетный зал раньше остальных и уходила позже всех. Пока большинство из нас жаловались на домашние задания, ты стирала ноги в кровь, тренировалась до изнеможения и продолжала вставать на пуанты снова и снова. Он сделал короткую паузу. — И сегодня оказалось, что всё это было не зря. Ты стала прима-балериной. Не потому что тебе повезло. Не потому что кто-то пожалел тебя. А потому что ты заслужила это своим трудом. В комнате стало совсем тихо. — Летом ты выйдешь на сцену одного из лучших театров Лондона, и, знаешь... — Сириус усмехнулся. — Лично я собираюсь сидеть где-нибудь в первом ряду и орать громче всех, даже если меня после этого выгонят из зала. Комната взорвалась смехом. — Так что...за Элеанор Уайт. За девушку, которая доказала, что мечты иногда действительно сбываются, если идти к ним достаточно долго. — За Элли! — одновременно поддержали все. Бокалы столкнулись друг с другом под дружный звон. — А теперь... — Сириус загадочно потер ладони. — Поскольку такое событие нельзя отмечать без сладкого... Дверь Выручай-комнаты распахнулась сама собой, и внутрь вплыл огромный нежно-розовый торт. Он был почти в три яруса высотой. По краям его украшали ягоды и кремовые цветы, верх венчала пара аккуратных белых пуантов из сахарной мастики, а золотистыми буквами по центру было выведено: «Поздравляем, наша прима-балерина!» — Это... — Элеанор прикрыла рот ладонью, не сводя глаз с торта. — Между прочим, идея была коллективной, — с гордостью заявил Сириус. — Но я настоял, чтобы пуанты были сверху. — Конечно ты настоял, — фыркнула Астрид. — Потому что без них было бы скучно. Все рассмеялись. Через несколько минут торт уже разрезали, и почти каждому достался огромный кусок. Я машинально посмотрел на Элеанор. Улыбка всё ещё была на её лице. Но теперь я видел то, чего, кажется, не замечал больше никто. Она замерла всего на секунду. Её взгляд задержался на собственном куске, пальцы чуть крепче сжали вилку, а дыхание будто стало тише. Паника промелькнула так быстро, что другой человек, вероятно, не придал бы этому значения. Элеанор почти незаметно сглотнула, после чего снова натянула привычную мягкую улыбку, словно ничего не произошло. — Спасибо вам... — произнесла она, оглядывая всех присутствующих. — Правда...спасибо. Она аккуратно отломила вилкой совсем небольшой кусочек. На мгновение задержала его перед собой и всё же отправила в рот. Улыбнулась. Вот только её пальцы продолжали едва заметно дрожать. Сириус уже рассказывал какую-то совершенно неправдоподобную историю о том, как на третьем курсе случайно поджег мантию профессора Флитвика, клятвенно уверяя всех, что это была исключительно вина Джеймса. — Не смотри на меня так, — возмутился Поттер, поднимая руки. — В тот раз я вообще был невиновен. — В тот раз? — рассмеялась Лили. — То есть ты признаешь, что в остальные был виноват? — Я признаю только то, что мне очень не повезло с друзьями. Бриджит что-то горячо обсуждала с Римусом, Астрид спорила с Сириусом о том, кто из них сильнее выпил, Барти без конца пытался разговорить Давину, за что регулярно получал уничтожающий взгляд, а Сиенна, будто ничего не произошло за последние месяцы, рассказывала Лили и Джеймсу историю о том, как однажды заставила профессора Слизнорта поверить, что её любимые духи способны приносить удачу перед экзаменами. Спустя минут двадцать, Элеанор осторожно положила ложку рядом с почти пустой тарелкой и на несколько секунд замерла, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. Затем она подняла голову, виновато улыбнулась всем собравшимся и, сцепив руки на коленях, негромко произнесла: — Простите меня, я буквально на минутку. Сейчас вернусь. — Только не вздумай сбежать, — тут же усмехнулся Сириус, поднимая в её сторону бокал со сливочным пивом. — Мы ещё даже не начали обсуждать, как будем отмечать твою первую главную роль. Элеанор качнула головой, поднялась из-за стола и осторожно прошла между стульями. Она вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Разговор почти сразу вернулся к тому, на чём остановился. Где-то глубоко внутри появилось едва уловимое чувство беспокойства, которое пока невозможно было объяснить ни себе, ни кому-либо другому. Оно было совсем тихим, почти незаметным, однако с каждой минутой становилось чуть тяжелее, будто настойчиво напоминало, что что-то здесь не так. — Регулус, ты вообще слушаешь? — усмехнулся Барти, щёлкнув пальцами у меня перед лицом. — А? — Вот именно. Ты уже минуты три смотришь в одну точку. — Сейчас вернусь, — коротко бросил я, поднимаясь. Барти проводил меня непонимающим взглядом, но ничего не сказал. Я вышел в коридор, стараясь не привлекать внимания остальных. За дверью было значительно тише. Музыка доносилась приглушённо, словно сквозь толщу воды. Коридор пустовал. Я прошёл вперёд, машинально оглядываясь по сторонам. — Элли? — негромко позвал я. Ответа не последовало. Я сделал ещё несколько шагов. Именно тогда до меня донёсся звук льющейся воды. Он был слишком ровным, будто кран специально открыли для отвлечения внимания. Я остановился. Несколько секунд просто прислушивался и сквозь шум воды различил другой звук. От него по позвоночнику мгновенно пробежал холод. Приглушённые судорожные всхлипы, звук, похожий на кашель, а затем рвота. Сердце болезненно сжалось. Нет. Этого не могло быть. Я быстро подошёл к двери уборной, осторожно коснулся ручки и, стараясь не издать ни звука, приоткрыл дверь. Кран действительно был открыт на полную. Вода с шумом билась о раковину, заглушая всё остальное. Элеанор сидела ко мне спиной, её плечи мелко дрожали. Одной рукой она торопливо убирала волосы назад, а пальцы другой...глубоко касались горла. Она делала это сама, осознанно. Ещё одна судорога прошла по её телу. Она тяжело выдохнула, даже не подозревая, что в комнате уже не одна. Я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Перед глазами вспыхнуло её лицо несколько минут назад. Её дрожащая улыбка, фраза про режим, то , как она заставила себя съесть торт, как никогда не ест на публике. И всё внезапно сложилось в одну страшную картину. Я не узнал собственного голоса, когда наконец нарушил тишину. — Что ты делаешь, Элеанор?

***

Элеанор. Бывают моменты, после которых жизнь уже никогда не становится прежней. Раньше я была уверена, что моя разделилась на «до» и «после» в тот день, когда мы потеряли родителей. Мне казалось, страшнее этого уже ничего не случится. Но сегодняшний день словно доказал обратное. Ещё утром я совершенно спокойно сидела за столом в Большом зале, когда совы одна за другой начали приносить письма ученикам. Одна из сов опустилась прямо передо мной. Я сразу узнала печать академии. Внутри всё болезненно сжалось. Помню, как дрожали мои пальцы, когда я вскрывала конверт. Как перестала слышать чужие голоса. Как взгляд несколько раз перечитал одну и ту же строчку, потому что разум отказывался принимать написанное. Меня выбрали новой прима-балериной. Из сотни учениц. Из десяти талантливых и достойных финалисток. Я даже не успела до конца осознать происходящее, как Сиенна закричала на весь Большой зал, сестры бросились меня обнимать, а потом весь день превратился в какой-то счастливый, шумный, почти нереальный сон. Сириус тут же объявил, что такое событие нельзя оставлять без праздника. Вечером он действительно устроил небольшую вечеринку только для самых близких друзей. Произнес неожиданно искренний тост, от которого мне стало неловко, и вынес самый красивый торт, который я когда-либо видела. И именно тогда внутри меня проснулось знакомое чувство. Вина. Я пыталась смеяться вместе со всеми, слушать чужие разговоры, даже заставила себя доесть кусок до конца. А потом извинилась и вышла. Потому что знала, что произойдёт дальше. Это уже давно стало ритуалом. Пальцы привычно коснулись горла. Через несколько секунд я почувствовала знакомую боль, закашлялась, крепче вцепилась в края раковины, чувствуя, как по щекам текут слёзы – уже не от эмоций, а от судорожных спазмов. За спиной прозвучал голос. — Что ты делаешь, Элли? — негромко произнёс Регулус. Я замерла так резко, что на несколько секунд перестала даже дышать. Пальцы сами разжались, медленно соскальзывая, а сердце забилось с такой силой, что его удары, казалось, эхом отдавались где-то в висках. Нет. Нет, нет, нет... Только не он. Я подняла голову и медленно обернулась. Регулус стоял в нескольких шагах от двери. Он даже не попытался приблизиться, не повысил голос, не сделал ни одного резкого движения. Спокойствие, которое он так отчаянно пытался сохранить снаружи, совершенно не совпадало с тем, что творилось в его глазах. Я никогда прежде не видела у него такого взгляда. Он смотрел на меня так, словно за какие-то несколько секунд весь привычный мир, в котором он жил, рассыпался прямо у него на глазах, оставив после себя только множество вопросов, на которые он совершенно не хотел находить ответы. В его лице читалась растерянность человека, который отчаянно надеялся увидеть совсем другую картину. Страх, непонимание, злость и боль. Я поспешно отвернулась, будто могла ещё хоть что-то скрыть, торопливо вытерла губы дрожащей рукой, машинально пригладила волосы, совершенно бессмысленно пытаясь привести себя в порядок. Хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь каменный пол. Оказаться где угодно, только не здесь. Сейчас Регулус видел меня такой, какой не видел никто. Даже мои сёстры. — Регулус... — собственный голос показался мне совершенно чужим. Он сорвался почти сразу, превратившись в едва различимый шёпот. — Я... ты...ты не должен был сюда заходить. Он всё ещё молчал. От этого молчания становилось почти физически больно. Если бы он начал кричать... Если бы спросил, что со мной не так... Если бы развернулся и ушёл... Наверное, было бы легче. Но он продолжал стоять неподвижно, не сводя с меня взгляда, словно пытался понять, сколько времени это продолжается, сколько раз всё происходило точно так же и почему человек, которого он считал самым дисциплинированным, самым собранным и самым сильным из всех, кого он когда-либо встречал, сейчас выглядел настолько маленьким и потерянным. Лишь спустя несколько долгих секунд он сделал один-единственный шаг вперёд. Будто приближался не ко мне, а к испуганной птице, которая могла сорваться с места от любого слишком громкого звука. — Элли... — тихо произнёс он, и я с удивлением услышала, как едва заметно дрогнул его голос. — Скажи мне...пожалуйста... Он запнулся, на мгновение прикрыв глаза, словно сам не находил сил произнести следующий вопрос. Когда же снова посмотрел на меня, в его взгляде уже не осталось ни растерянности, ни попыток делать вид, что всё в порядке. — Что ты сейчас делала? В горле снова появился ком. Столько лет мне удавалось скрывать это. От родителей, сестер, мадам Кармеллы, Пейдж. И именно Регулус оказался тем человеком, который увидел то, что я считала своей самой страшной тайной. — Ничего, — едва слышно выдохнула я, поспешно выключая воду. Дрожащими пальцами я нажала на смыв, надела серьги, кольца, застегнула тонкую цепочку на шее и принялась машинально поправлять волосы, лишь бы не смотреть ему в глаза. Мне казалось, если я встречусь с ним взглядом хотя бы на секунду, то просто рассыплюсь. — Ничего? — переспросил Регулус. — То есть то, что ты только что избавилась от всего, что съела десять минут назад называется "ничего"? Я крепче вцепилась пальцами в край раковины. — Ты можешь...не говорить это вслух? — Почему? — не понял он. — Потому что тебе неприятно это слышать? Я резко повернулась к нему. — Потому что мне противно! Противно от самой себя! — Мне тоже противно, Элли! — почти сразу вырвалось у него. — Противно видеть, как ты делаешь это с собой! Мы оба замолчали. Я впервые услышала, чтобы Регулус говорил настолько громко. Кажется, он и сам этого не ожидал. Он тяжело выдохнул, прикрыл глаза и, проведя ладонью по лицу, уже гораздо тише произнёс: — Прости, я не хотел кричать. Я покачала головой. — Ты ничего не знаешь обо мне, Регулус. Всё, что ты видел...всё, с кем разговаривал...всё это было неправдой. Я никогда не была такой хорошей, какой ты меня представлял. Слёзы снова защипали глаза. — Вот какая я на самом деле. Просто...прими это. Со мной всё нормально. — Нет. Я устало прикрыла глаза. — Регулус... — Нет, Элли, — повторил он уже твёрже, качнув головой. — Нормальные люди не доводят себя до рвоты после одного куска торта. Я почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. — Ты не понимаешь... — Тогда объясни мне. — Не могу. — Почему? — Потому что ты всё равно не поймёшь. Он сделал несколько шагов ко мне. — Сколько? — спросил он. Я непонимающе посмотрела на него. — Что? — Сколько времени это продолжается? — Несколько лет. Регулус коротко усмехнулся. Только в этом смешке не было ни капли веселья. Он звучал так, словно человек окончательно перестал понимать этот мир. — Несколько лет... — повторил он почти шёпотом. — Не несколько дней. Не несколько недель. Он медленно покачал головой. — Несколько чёртовых лет. Я ничего не ответила. — И никто не знает? Я отрицательно качнула головой. Он опустил голову. Несколько секунд в комнате слышалось только наше тяжёлое дыхание. — А я ведь думал, что знаю тебя. Я почувствовала, как по щеке скатилась очередная слеза. — Нет... — прошептала я. — Не знаешь. Он поднял на меня взгляд. — Тогда расскажи. — Что? — Всё. Я растерянно моргнула. — Я не уйду отсюда, Элли. Не сделаю вид, будто ничего не произошло. Не смогу завтра снова сесть рядом с тобой на рунах и притворяться, что сегодня ничего не видел. Поэтому... пожалуйста. Он впервые произнёс это слово с такой отчаянной мольбой, что у меня защемило сердце. — Расскажи мне. Я закрыла лицо ладонями. Все силы, которые я тратила годами, чтобы оставаться идеальной, собранной и спокойной, исчезли в одно мгновение. Плечи начали дрожать. Я больше не могла сдерживаться. Тихий плач очень быстро превратился в настоящую истерику. И только тогда Регулус наконец сделал то, чего боялся всё это время. Он медленно подошёл ко мне вплотную и невероятно бережно обнял меня. Так, будто боялся причинить ещё больше боли человеку, который и без того уже слишком долго нёс её в одиночку. Я больше не сопротивлялась. Впервые за долгие годы. Я просто уткнулась лицом ему в плечо и заплакала так сильно, как не плакала даже после смерти родителей. Он ничего не говорил. Лишь осторожно гладил меня по спине, позволяя выплакать всё то, что я столько лет держала внутри. — Это...всё началось ещё в маггловской школе, — всхлипывая, начала я. — Одна девочка пошутила про моё тело. Совсем глупо... наверное, она даже забыла об этом через пять минут. А я...нет. Я нервно усмехнулась сквозь слёзы. — Я приходила домой и по несколько часов смотрела на себя в зеркало. Искала всё, что во мне было неправильным. Потом начала пропускать ужины...потом завтраки...а позже поняла, что можно просто...избавиться от еды. Голос снова сорвался. — Иногда я плачу, просто глядя на тарелку. Потому что мне хочется есть...очень хочется...но ещё сильнее мне страшно. Я сильнее сжала ткань его рубашки. — Мне кажется, если я однажды перестану быть худой...меня никто больше не полюбит. Регулус резко отстранился ровно настолько, чтобы видеть моё лицо. — Элли... — шёпотом произнёс он, осторожно убирая прядь волос, прилипшую к моей мокрой щеке. — Посмотри на меня. Я неохотно подняла глаза. — Ты правда думаешь, что один килограмм способен сделать тебя менее прекрасной? Я ничего не ответила. — Ты ошибаешься. Он покачал головой. — Ты прекрасна, когда смеёшься над тем, как смотрятся на мне розовые варежки. Прекрасна, когда рассказываешь о балете так, будто это целая вселенная. Прекрасна, когда краснеешь из-за самых обычных комплиментов... Он улыбнулся совсем грустно. — Ты прекрасна всегда. Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Регулус смотрел мне прямо в глаза. — И я люблю тебя любой. Время словно остановилось. Шум вечеринки, доносившийся где-то за стеной, вдруг исчез. Остались только мы. И эти несколько слов, которые, кажется, прозвучали раньше, чем он успел подумать. Я медленно моргнула. — Что...ты сейчас сказал? — выдохнула я, не сводя с него взгляда. Регулус застыл. Я буквально увидела тот момент, когда до него самого дошёл смысл собственных слов. — Кажется...признался слишком не вовремя. Я невольно всхлипнула, но уголки губ дрогнули в слабой улыбке. Он сделал ещё один вдох. На этот раз уже не прячась. — Я люблю тебя, Элеанор Уайт. Давно люблю. Наверное, с того самого дня, когда впервые увидел тебя на распределении на первом курсе. И, честно говоря...не думаю, что когда-нибудь перестану. Он виновато улыбнулся. — Прости. Я представлял это признание совсем по-другому. Хотел дождаться четырнадцатого февраля, придумать что-нибудь красивое...а вместо этого признаюсь тебе в любви в туалете, пока ты плачешь. Господи, это, наверное, самое нелепое признание в истории. — Ты мне тоже нравишься, — перебила я его, осторожно взяв за руки. — С того самого разговора в купе первого сентября. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, словно оба пытались осознать, что только что произошло. Раздался осторожный стук в дверь. — Элли, ты здесь? — донёсся до нас голос Давины. Я вздрогнула и тут же обернулась. — Да...эм...что-то случилось? — Нет, просто мы потеряли тебя. Всё в порядке? Я могу войти?.. — Нет! — слишком резко выкрикнула я и сразу же зажмурилась, мысленно отругав себя за эту реакцию. — То есть...нет, всё хорошо. Мне просто нужно ещё немного времени. Иди к остальным, я скоро приду. За дверью повисла короткая пауза. — Ладно...как скажешь, — с сомнением протянула Давина, после чего её шаги постепенно стихли. Я облегчённо выдохнула и открыла кран, чтобы шум воды заглушил наши голоса. Снова повернувшись к Регулусу, я невольно отстранилась, неловко улыбнувшись. — Давай...поговорим обо всём этом позже, хорошо? — предложила я. — Пока не будем никому рассказывать. Скоро приедет мадам Кармелла, а она убеждена, что любые отношения только отвлекают балерин от карьеры. Не хотелось бы, чтобы она узнала раньше времени, и следила за каждым нашим шагом. — Договорились, — мягко кивнул Регулус. — Столько ждал, подожду ещё немного. — И ещё...пожалуйста, не говори моим сёстрам о том, что увидел сегодня. Они начнут переживать, устроят настоящий переполох, а сейчас...я просто не готова. Регулус осторожно сжал мои ладони. — Как ты сама однажды сказала; это не мой секрет, чтобы делиться им. Я приподнялась на носочки и, немного смущаясь, легко коснулась губами его щеки. — Спасибо, — едва слышно прошептала я. Он улыбнулся так, что у меня снова защемило сердце. Ещё раз взглянув на него, я глубоко вдохнула, привела себя в порядок, вытерла остатки слёз и, убедившись, что лицо выглядит достаточно спокойным, вышла к остальным.

***

Четырнадцатого февраля приехала мадам Кармелла. Она внимательно осмотрела меня с головы до ног, будто проверяя, не успела ли я за каникулы растерять форму, после чего неожиданно разрешила отдохнуть ещё один день. — Завтра начинается настоящая работа, Элеанор, — предупредила она, складывая руки за спиной. — Так что советую сегодня выспаться. В ближайшие месяцы свободного времени у тебя почти не останется. Она не ошиблась. Уже следующим утром меня разбудил будильник ровно в шесть. Пока большая часть Хогвартса ещё спала, мы с Бриджит уже бежали вокруг Чёрного озера. Холодный февральский воздух обжигал лёгкие, дыхание превращалось в густой белый пар, а мадам Кармелла шла чуть позади, внимательно наблюдая за каждым нашим движением. Она никогда не повышала голос. Ей это было не нужно. Достаточно было одного её взгляда или недовольный стук тростью, чтобы я выпрямила спину, ускорила шаг или исправила положение рук. После пробежки меня ждали душ, быстрый завтрак, занятия, а затем многочасовые тренировки, которые заканчивались лишь поздним вечером, когда ноги уже почти отказывались держать меня. Так проходил день за днём. Неделя за неделей. Я перестала замечать, как быстро меняются даты в календаре. Единственным вечером, когда мадам Кармелла позволила мне немного расслабиться, оказался день рождения Сиенны. Разумеется, она устроила праздник с таким размахом, будто отмечала совершеннолетие. Выручай-комната превратилась в настоящий бальный зал, украшенный сотнями парящих свечей, цветами, блестящими гирляндами и золотистыми лентами, всё в стиле Сиенны. В тот вечер, она громко смеялась, разговаривала со всеми, принимала поздравления и сияла. Если бы не знала правду, я бы никогда не поверила, что всего полтора месяца назад мы чуть не потеряли её. Наши отношения с Регулусом тем временем так и оставались маленькой тайной, существующей только для нас двоих. Мы не держались за руки в коридорах, не сидели рядом в Большом зале, не переглядывались слишком долго на уроках. Если кто-то наблюдал за нами со стороны, он видел лишь двух хороших друзей. И только мы знали, сколько случайностей на самом деле были совсем не случайными. Иногда он незаметно ждал меня после занятий у лестницы, будто просто оказался там по пути. Иногда мы исчезали в библиотеке под предлогом подготовки к древним рунам, хотя большую часть времени тихо разговаривали обо всём на свете. А иногда, когда мадам Кармелла уходила ненадолго поговорить с профессором МакГонагалл или проверить расписание, дверь балетного класса едва слышно открывалась. Регулус заходил внутрь почти бесшумно, садился на самый дальний подоконник и молча наблюдал. Поначалу меня это ужасно смущало. Я постоянно сбивалась, ошибалась в самых простых комбинациях, теряла равновесие. — Не смотри на меня, — однажды не выдержала я, закрывая лицо ладонями после очередного неудачного вращения. — Не могу, — виновато улыбнулся Регулус, не сводя с меня глаз. — Почему? — Потому что ты танцуешь. Я лишь тяжело вздохнула. — Это совсем не аргумент. — Для меня – очень даже аргумент, — возразил он, пожав плечами. — Когда ты танцуешь, кажется, будто весь остальной мир перестаёт существовать. После таких слов краснели даже мои уши. Со временем я перестала смущаться. Нет...скорее привыкла к тому, что где-то за моей спиной всегда есть человек, который смотрит на меня не оценивающе, не требовательно, не сравнивая с другими балеринами. А с восхищением. Таким искренним, что иногда мне становилось неловко. Каждый день Регулус находил новый повод сделать мне комплимент. Он хвалил мои движения, улыбку, замечал вещи, на которые я сама никогда не обращала внимания. — У тебя очень красивые руки, — однажды задумчиво произнёс он, когда мы возвращались после тренировки. Я удивлённо посмотрела на него. — Руки? — Да. — Никто ещё не делал мне комплимент рукам. — Тогда все вокруг просто слепые, — совершенно серьёзно ответил он. Я только рассмеялась. И, кажется, впервые за много лет посмотрела на собственные ладони без привычного желания найти в них какой-нибудь недостаток. После того вечера в туалете изменилось и кое-что ещё. Регулус больше никогда не заставлял меня есть. Он словно понял, что силой здесь ничего не исправить. Вместо этого он просто всегда оказывался рядом. Если видел, что я пропустила завтрак, он как бы между прочим ставил передо мной кружку горячего какао и завернутый пакет с запеканкой. Если я слишком долго ковыряла вилкой еду, он спокойно начинал рассказывать какую-нибудь смешную историю, пока я, сама того не замечая, съедала несколько ложек. А если замечал, что чувство вины снова начинает брать верх, просто брал меня за руку под столом, легко сжимал пальцы и продолжал говорить так, будто ничего особенного не происходило. И, как ни странно, именно это помогало больше любых уговоров. Он не пытался победить мою болезнь за один день. Он просто каждый день, понемногу, помогал мне поверить, что я заслуживаю быть любимой не за идеальное тело. И, кажется, у него действительно получалось. Потому что за последние несколько недель я ни разу не повторила свой привычный «ритуал». Шли недели. Февраль незаметно подходил к концу, а вместе с ним приближалась весна. Сейчас была пятница – конец ещё одной бесконечно длинной недели. После утренней пробежки, занятий и нескольких часов в балетном классе я чувствовала себя совершенно выжатой, но всё равно сидела в библиотеке, склонившись над почти дописанным рефератом по трансфигурации. Мы с Регулусом снова заняли наше любимое место – небольшой столик между высокими книжными стеллажами возле окна, куда редко кто заходил. Регулус уже давно перестал делать вид, что занимается. Его учебник по трансфигурации лежал открытым, но вот уже минут десять он не переворачивал ни одной страницы, вместо этого наблюдая за тем, как я, нахмурившись, пыталась подобрать подходящую формулировку для последнего абзаца. — Ты точно не устала? — в пятый раз за последние полчаса поинтересовался он, подпирая щёку ладонью. — Может, всё-таки хватит на сегодня? Пойдём отдохнём. Я, не отрывая взгляда от пергамента, только покачала головой. — И когда, по-твоему, мне тогда заканчивать этот реферат? — усмехнулась я, выводя последние строчки. — Завтра у вас матч по квиддичу, а в воскресенье мне совершенно не хочется даже смотреть на учебники. Пока моя голова ещё хоть что-то соображает, лучше закончить всё сегодня и потом спокойно отдыхать оставшиеся два дня. — Ты сейчас сама себе противоречишь, — улыбнулся Регулус, наблюдая за мной с привычным терпением. — Говоришь, что голова ещё соображает, а выглядишь так, будто готова уснуть прямо на этом пергаменте. Я наконец подняла глаза и устало посмотрела на него. — Это называется ответственность. — Нет, Элли, — рассмеялся он. — Это называется упрямство. Я фыркнула, вновь опуская взгляд на реферат. — Между прочим, это разные вещи. — Конечно, — серьёзно кивнул Регулус. — Просто удивительное совпадение, что у тебя они всегда идут рука об руку. — Ещё одно слово и можешь уходить, раз тебе так скучно. — я показала ему язык. Он улыбнулся шире и поцеловал меня в лоб. — Никогда.

***

Регулус. — Не словишь снитч – я тебя на мелкие мясные полоски разрежу, — совершенно серьезно предупредила Кассандра, наш капитан, застегивая защитные перчатки. — И даже не думай, что я шучу. Мы обязаны показать этим когтевранцам, где их место. Хватит с нас прошлогоднего позора. В раздевалке сразу послышался смешок. — Конечно, опозорились, — Барти лениво поднял голову, поправляя налокотники. — У них в команде Бриджит Уайт. Она забивает квоффлом больше голов, чем некоторые ловцы вообще успевают увидеть снитч. — Тогда сделай так, чтобы она не добралась до колец, Крауч, — невозмутимо бросил Амикус Кэрроу, проверяя крепления на своей метле. —Мы вообще-то загонщики. Это буквально наша работа. Барти выразительно посмотрел на него. — Предлагаешь намеренно запускать в неё бладжеры? — А разве не для этого нас выпускают на поле? — искренне удивился тот. Дверь раздевалки с грохотом распахнулась. — Только попробуй её тронуть, и я тебе голову снесу, Кэрроу, — холодно бросил Эван, проходя внутрь и нарочно задев его плечом. В помещении сразу стало тише. Амикус нахмурился. — Мы вообще-то говорили про Бриджит, а не про Сиенну. — И что? — Эван даже не посмотрел на него. — Это что-то меняет? Я поднялся со скамьи, натягивая перчатки. — Он прав, — произнес я. — Играть жестко – одно дело. Намеренно калечить человека – совсем другое. Не перегибай. Я прекрасно понимал, почему Эван отреагировал именно так. Бриджит была сестрой Сиенны и Элеанор. Если с Бриджит что-нибудь случится, Элеанор обязательно будет переживать. А последнее, чего мне хотелось на свете, – видеть её расстроенной. — Ладно, договорились, — Доркас подняла руки в примирительном жесте. — Бриджит не трогаем. Вот Подмора – пожалуйста. В него можете запускать хоть три бладжера подряд. Даже четыре, если настроение хорошее. Несколько человек рассмеялись. Кассандра тяжело вздохнула. — Лучше вообще не злите Бриджит Уайт, — пробормотала она. — Помните матч два года назад? Один наш загонщик случайно попал в неё бладжером, так она потом половину игры гонялась именно за ним. Даже про квоффл забыла. — Она пыталась отобрать у него биту, — с усмешкой добавила Доркас. — А когда не получилось, просто начала преследовать его по всему полю. — Я тогда впервые в жизни увидел, как человек летает быстрее собственного страха, — прыснул Барти. — Бедняга потом две недели вздрагивал каждый раз, когда видел светлые волосы, — поддержал смех кто-то из запасных. Эван усмехнулся. — Зато теперь никто не рискует бросать в неё бладжеры, — заметил я. — Именно, — довольно кивнула Кассандра. — Поэтому сегодня играем честно. Без глупостей. Мне нужна победа, а не разбирательство с мадам Трюк и МакГонагалл. Она хлопнула в ладони, привлекая внимание команды. — Итак, последнее. Кэрроу, не увлекайся силовой игрой. Медоуз, не выпендривайся своими финтами. Регулус... Она посмотрела прямо на меня. — Элеанор сегодня будет смотреть матч? Я замер всего на секунду. Барти моментально расплылся в ухмылке. — О-о-о... — Даже не начинай, — предупредил я. — Да я ничего, — невинно поднял руки он. — Просто если Элеанор придет, то наш ловец сегодня снитч поймает минуты за три. Ему же надо произвести впечатление. — Он и без этого последние недели летает как одержимый, — усмехнулась Доркас. — Любовь – лучший допинг, — философски заключил Барти. Я закатил глаза. — Хотите совет? Лучше думайте о матче. — А ты уже думаешь не о нем? — не удержался Барти. Я лишь усмехнулся, подхватывая метлу. — Я думаю о том, чтобы выиграть. И это было правдой. Где-то на трибунах сегодня обязательно будет сидеть Элеанор. И мне почему-то ужасно хотелось, чтобы, когда матч закончится, она улыбалась именно мне. Никто из ребят пока не знает о наших отношениях, но видимо они уже ждут этого сильнее, чем свои дни рождения. Такие подколы бывали и раньше. Я вздохнул и послышалось, как комментатор матча начал говорить. Мы вышли к точке выхода. — А теперь...команда Слизерина! Мы сели на свои метла и тут же начали вылетать, один за другим. Первые минуты прошли настолько быстро, что невозможно было уследить за происходящим. Квоффл метался из рук в руки, загонщики отбивали бладжеры, охотники постоянно меняли направление, пытаясь запутать соперников. Доркас уже через несколько секунд едва не выбила мяч у одного из когтевранцев, но тот успел передать его дальше. И, разумеется... Бриджит. Она будто вообще не касалась метлы. Летела так плавно, словно воздух сам нёс её вперёд. Я видел, как она обошла сразу двух наших охотников, резко ушла вниз, затем почти под прямым углом поднялась вверх, поймала передачу буквально кончиками пальцев и, даже не сбавляя скорости, отправила квоффл прямо в кольцо. — ДЕСЯТЬ ОЧКОВ КОГТЕВРАНУ! — закричал комментатор. Трибуны взорвались. — БРИДЖИТ! — ДАВАЙ! — ВПЕРЁД, КОГТЕВРАН! Кассандра выругалась. — Я же говорила не давать ей дышать! — Попробуй её вообще догнать! — крикнула Доркас, пролетая мимо. Я только усмехнулся. Даже если бы сейчас мы не были соперниками, я бы всё равно признал – Бриджит играла великолепно. Она всегда играла великолепно. Я сделал круг над полем, машинально поднял взгляд к трибунам и сразу нашёл её. Элеанор. Она сидела рядом с сёстрами, кутаясь в светлое пальто, пока ветер постоянно выбивал из причёски тонкие пряди волос. Она что-то кричала вместе с Астрид, Давиной и Сиенной, хлопала в ладоши после каждого удачного броска Бриджит и совершенно искренне поддерживала Когтевран. — Давай, Бриджит! — Ещё один! — Вперёд! Я невольно улыбнулся. Спустя несколько секунд Элеанор вдруг заметила меня. На мгновение её лицо изменилось. Она едва заметно улыбнулась, украдкой, чтобы никто не видел, а потом быстро подняла руку и показала мне два больших пальца вверх. И тут же снова повернулась к полю. — КОГТЕВРАН! — ДАВАЙ! Я тихо рассмеялся. — Предательница, — пробормотал себе под нос. Но почему-то именно это заставило меня почувствовать себя спокойнее. Она поддерживала свою сестру и одновременно поддерживала меня. Матч продолжался. Счёт постоянно менялся. Двадцать — десять. Двадцать — двадцать. Тридцать — двадцать. Сорок — тридцать. Бриджит успела забить ещё два мяча, Кассандра один раз спасла наши кольца практически чудом, а Барти так удачно отбил бладжер, что тот заставил ловца Когтеврана резко уйти вниз, едва не сорвавшись с метлы. Комментатор едва успевал следить за происходящим. — И квоффл снова у Бриджит Уайт! Великолепный финт...она обходит одного охотника, второго...передача...нет! Она оставляет мяч себе! Какое самообладание! Трибуны взорвались аплодисментами. Я лишь мельком взглянул вниз. Когтевран заработал ещё десять очков. — Сто двадцать — семьдесят в пользу Когтеврана! Кассандра выругалась себе под нос. — Соберитесь! — закричала она. — Ищи снитч, Блэк! Что-то золотое сверкнуло справа. Я резко повернул голову. Снитч. Он мелькнул всего на мгновение между трибунами и снова рванул вверх. Я пригнулся к древку метлы и рванул следом. Ветер бил в лицо, мантия трепетала за спиной, а вокруг всё превращалось в размытую цветную полосу. Я уже почти не слышал криков трибун, сосредоточившись только на крохотном золотом отблеске впереди. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть. И вдруг боковым зрением я заметил стремительно летящий прямо в меня бладжер. — Осторожно! — донеслось сразу несколько голосов. Я инстинктивно резко дёрнул метлу в сторону. Бладжер пролетел буквально в нескольких сантиметрах от моего лица. Я успел выдохнуть с облегчением. В эту самую секунду услышал глухой удар позади себя. Такой звук невозможно было перепутать. Я обернулся. Бладжер, изменив траекторию после моего манёвра, со всей силы врезался в плечо Бриджит, которая летела следом за мной, возвращаясь после очередной атаки. Раздался болезненный хруст. Её тело резко отбросило в сторону. Метла выскользнула из рук. На лице Бриджит даже не успела появиться эмоция – только широко распахнутые глаза. Она начала падать. — БРИДЖИТ! — крик Римуса Люпина, кажется, прокатился сразу по всему стадиону. Я рванул вниз, даже не думая. Она стремительно летела к земле. Я почти догнал её. Почти. В этот момент тот самый бладжер, продолжавший хаотично носиться по полю, ударил уже меня. На этот раз – прямо в левый бок. Воздух мгновенно выбило из лёгких, послышался отвратительный треск. Кажется, ребро. Меня сорвало с метлы так резко, что перед глазами потемнело. Я почувствовал, как теряю управление и вместе с метлой лечу вниз. Удар о землю оказался не настолько сильным. Кто-то из преподавателей смягчил наши падения. В ушах стоял звон. Каждый вдох отдавался такой болью, будто грудную клетку разрывали изнутри. Я с трудом приподнялся на локте и первое, что увидел... Бриджит. Она лежала неподвижно в нескольких метрах от меня. Её правая рука была неестественно вывернута, а вокруг уже собирались преподаватели и школьные целители. Она не двигалась. На трибунах воцарилась мёртвая тишина. И уже через секунду начался настоящий хаос.