Искусство быть безупречными

Мой тгк: мысли жени нокс ✍🏻 или же zhenyashanox.

***

Из личного дневника Элеанор Уайт:

«Если однажды мне скажут описать чувство безопасности, я вряд ли вспомню какое-то место. Скорее всего, я вспомню чьи-то руки.»

***

Регулус. На трибунах воцарилась мёртвая тишина. И начался настоящий хаос. — Врача сюда! — Она без сознания! — Немедленно очистите поле! Я с трудом поднял голову. На поле уже выбегали ученики. Среди первых я заметил сестер Уайт. Сиенна бежала быстрее остальных. Она даже не смотрела по сторонам – её взгляд был прикован только к неподвижно лежащей Бриджит. Пальцы были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки, а дыхание стало настолько прерывистым, будто она сама только что пробежала несколько километров. — Бриджит! — её голос сорвался, когда она рухнула рядом с сестрой на колени. — Бриджит, пожалуйста... Она дрожащими руками коснулась её щеки, но тут же отдёрнула ладонь, боясь причинить ещё большую боль. Следом подбежали Астрид, Давина и Элеанор. Элеанор резко прикрыла рот ладонью, увидев неестественно вывернутое плечо сестры, а Астрид мгновенно опустилась рядом с Сиенной, стараясь сохранять спокойствие, хотя по её побледневшему лицу было очевидно, каких усилий это ей стоило. Римус оказался возле Бриджит почти одновременно с ними. Он ничего не говорил. Просто опустился рядом на одно колено и осторожно взял её холодную ладонь в свою. — Разойдитесь! — раздался строгий голос мадам Помфри. Толпа нехотя расступилась. Она быстро оказалась возле Бриджит, одним профессиональным взглядом оценила её состояние и сразу достала палочку. — Плечевой вывих...сильный удар...сознание потеряно из-за падения, — быстро произнесла она скорее самой себе, чем окружающим. — Держите её голову ровно. Римус молча выполнил просьбу. Мадам Помфри направила палочку на повреждённое плечо. — Репоно. Раздался тихий, неприятный щелчок. Плечевой сустав плавно вернулся на место, а лицо Бриджит болезненно исказилось даже сквозь бессознательное состояние. Следом целительница почти сразу наложила ещё несколько заклинаний. Тёплое золотистое свечение окутало плечо, снимая часть повреждений и уменьшая боль. — Энервейт. Бриджит резко вдохнула. Её ресницы дрогнули. Она медленно открыла глаза, несколько секунд совершенно непонимающе глядя в серое февральское небо. — Римус...? — едва слышно прошептала она. По стадиону одновременно пронёсся общий выдох облегчения. Элеанор закрыла глаза, прижав ладонь ко рту. Сиенна тихо всхлипнула. Даже Давина незаметно отвернулась, делая глубокий вдох. — Не разговаривай пока, — мягко сказала мадам Помфри, проверяя её зрачки. — Ты сильно ударилась при падении. Плечо мы вправили, но тебя необходимо обследовать в больничном крыле. Римус даже не стал ждать дальнейших указаний. Осторожно просунув одну руку под колени Бриджит, а вторую – под её спину, он без малейших усилий поднял девушку на руки. Она инстинктивно прижалась к нему, всё ещё морщась от боли. — Всё хорошо, — произнёс он, глядя только на неё. — Я рядом. Она лишь едва заметно кивнула и прикрыла глаза. Мадам Помфри быстрым шагом направилась впереди них, освобождая дорогу через толпу. Тем временем Сириус и Барти уже помогали подняться мне. Стоило попытаться вдохнуть полной грудью, как резкая боль прострелила весь левый бок. — Ты в порядке, друг? — нахмурился Барти, удерживая меня за локоть. Я осторожно коснулся рёбер и невольно поморщился. — Кажется...повредил ребро. — Чёрт, — выругался Сириус. — Сегодня поле решило покалечить вообще всех. Мадам Помфри, проводив взглядом Римуса с Бриджит, тут же вернулась ко мне. — Покажи, где болит. Я осторожно указал на левый бок. Она легко коснулась палочкой мантии, после чего негромко произнесла диагностическое заклинание. Несколько тонких серебристых линий на мгновение проступили прямо поверх моей груди. — Перелома нет, — заключила она спустя пару секунд. — Но трещина в ребре и сильный ушиб грудной клетки. Повезло гораздо больше, чем могло бы. Она направила палочку ещё раз. Тёплое покалывание медленно разлилось по всему боку, постепенно притупляя боль, хотя при каждом глубоком вдохе неприятные ощущения всё ещё оставались. — Полностью заживить такую травму за несколько секунд невозможно, — строго сказала мадам Помфри, убирая палочку. — И ты, мистер Блэк, так же, как и мисс Уайт, проведёшь выходные под наблюдением в больничном крыле. Никаких тренировок, никаких полётов и никаких попыток доказать, что вы прекрасно себя чувствуете. Я только устало кивнул. Мой взгляд сразу нашёл Элеанор. Она всё ещё стояла посреди поля, её глаза были красными от слёз, а руки дрожали так заметно, что она несколько раз безуспешно попыталась убрать выбившуюся прядь волос за ухо. Через несколько секунд она сорвалась с места и быстро подошла ко мне, остановившись всего в шаге. Казалось, она очень хотела обнять меня, но рядом стояли десятки учеников, преподаватели и мадам Помфри, поэтому лишь нервно сжала пальцы в кулаки. — Ты в порядке? — спросила она, внимательно всматриваясь в моё лицо, будто искала подтверждение тому, что я действительно жив. Я улыбнулся, хотя движение тут же отозвалось болью в разбитой губе. — В полном, — сквозь зубы ответил я. Она нахмурилась. — Не ври мне. — Совсем немного ребра болят. — Регулус... Я осторожно коснулся её руки. — Элли, правда, всё хорошо, — сказал я, переплетая наши мизинцы. — Обещаю. Она ничего не ответила, лишь крепче сжала мои пальцы. — Ты ужасно меня напугал, — призналась она после долгого молчания. — Когда ты исчез за этим снитчем, я ещё смеялась вместе с Астрид, а потом...потом всё произошло так быстро. Я увидела, как бладжер летит прямо в тебя, потом ты резко увернулся, и...Бриджит... Её голос дрогнул. — Я думала... — она запнулась и, опустив глаза, едва слышно закончила: — ...думала, что потеряю вас обоих. Я почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось. Никто никогда не говорил обо мне с таким искренним страхом. — Я всегда буду рядом, Элли. — прошептал я. Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга, не замечая ни шума вокруг, ни студентов, которые постепенно расходились с поля. Мне ужасно хотелось взять её за руку. Хотелось притянуть к себе, обнять и сказать, что всё действительно закончилось. Но нельзя. Пока нельзя. — Мистер Блэк! — окликнула меня мадам Помфри. — Если вы закончили разговаривать, будьте добры пройти за мной. — Уже иду. Я нехотя сделал шаг назад. Элеанор тоже отступила, но прежде чем я успел развернуться, она украдкой поправила воротник моей формы – совсем коротким, почти невесомым движением, будто это было самым естественным жестом на свете. — Береги себя. Я улыбнулся ей. — Ради тебя постараюсь. На этот раз она не смогла сдержать улыбку, хотя в её глазах всё ещё блестели слёзы.

***

Элеанор. Регулуса и Бриджит уже осматривала мадам Помфри вместе с двумя стажёрками из Святого Мунго. Они негромко переговаривались между собой, поочерёдно проводя палочками над травмами, а вокруг их рук вспыхивали мягкие золотистые нити исцеляющих чар. Из коридора донёсся какой-то шум. Бриджит нахмурилась. — Что там происходит? — спросила она, пытаясь приподняться на локте. — Римус был таким злым, когда вышел... — Даже не думай вставать, — мягко остановила её Астрид, осторожно поправляя съехавшее одеяло. — Тебе сейчас вообще нельзя двигать рукой. — И всё же... — Нет, — твёрдо перебила её Сиенна, уже поднимаясь со стула. — Лежи спокойно. Я выйду и сама разберусь, что они опять не поделили. Она решительно направилась к двери. Я почувствовала, как Бриджит осторожно сжала мою ладонь и обернулась. — Элли... — устало произнесла она. — Пожалуйста, иди вместе с ней, попробуй её успокоить. Я понимающе кивнула. — Хорошо. Стоило мне выйти в коридор, как стало ясно – Бриджит не ошиблась. Передо мной открылась настоящая катастрофа. Эван буквально впечатал Амикуса Кэрроу в каменную стену, крепко удерживая его за ворот формы. Джеймс и Лили изо всех сил пытались удержать Римуса, который рвался вперёд, а Сириус уже спорил с несколькими слизеринцами, загородившими ему проход к Кэрроу. Всё происходило одновременно. Все кричали. Никто никого не слушал. — Я предупреждал, что снесу тебе голову, Кэрроу, — процедил Эван сквозь зубы, сильнее прижимая его к стене. — Помнишь? Или память совсем отшибло? — Да отпусти ты меня, психованный! — заорал Амикус, безуспешно пытаясь вырваться. И тут он заметил Сиенну. — Си! Хоть ты убери от меня своего неандертальца! Сиенна застыла всего на долю секунды, а потом стремительно подошла к Эвану и резко дёрнула его за плечо. — Что ты, чёрт возьми, творишь? — бросила она. — Немедленно отпусти его. Эван даже не посмотрел на неё. — Нет. — Эван! Он наконец повернул голову, его правый глаз дергался. — Как он смеет обращаться к тебе после всего, что сделал? — голос его дрожал от ярости. — Он намеренно направил бладжер в сторону твоей сестры! Лицо Сиенны мгновенно изменилось. Она медленно перевела взгляд на Амикуса. — Это правда?.. Кэрроу сглотнул. — Да вы все с ума посходили! Конечно, нет! Но договорить он уже не успел. Сиенна сорвалась с места. Она действительно собиралась ударить его. Я едва успела обхватить её за талию прежде, чем её кулак достиг цели. — Сиенна! Она отчаянно вырывалась. — Пусти меня, Элли! Лили мгновенно оказалась рядом и помогла удержать её с другой стороны. — Успокойся! — Отпустите меня! — закричала Сиенна, продолжая вырываться. — Я ему глаза выцарапаю! Я собственными руками выдавлю ему глазницы! — Это была случайность! — в отчаянии выкрикнул Амикус, всё ещё прижатый к стене. — Клянусь вам, случайность! Куда мне ещё было отбивать этот проклятый бладжер? Он бы всё равно полетел в ту сторону! — Жалкий трус! — выкрикнула Сиенна, тяжело дыша. — Не смог пережить, что девушка играет лучше тебя?! — Да при чём здесь это?! — почти взвыл Кэрроу. — Я вообще не видел, что Уайт летит позади Блэка! Он увернулся в последний момент, а бладжер уже невозможно было остановить! Судя по выражениям лиц окружающих, ему не поверил никто. — Довольно! Строгий голос профессора МакГонагалл эхом разнёсся по коридору, мгновенно заставив всех замолчать. Она быстрым шагом подошла к толпе, буквально расчищая себе дорогу между слизеринцами и гриффиндорцами. Достаточно было одного её взгляда, чтобы даже самые горячие головы невольно отступили назад. — Немедленно отпустите мистера Кэрроу, мистер Розье, — холодно потребовала преподавательница. Эван ещё несколько долгих секунд смотрел Амикусу прямо в глаза, не ослабляя хватки. Казалось, он боролся сам с собой, пытаясь решить, что окажется сильнее – желание выполнить приказ профессора или желание всё-таки ударить его. В конце концов его пальцы медленно разжались. Кэрроу тут же отшатнулся назад, тяжело переводя дыхание и поправляя смятую мантию. Одновременно Джеймс отпустил Римуса, а мы с Лили наконец позволили Сиенне вырваться из наших рук. К счастью, теперь она уже не пыталась броситься на Амикуса. Она лишь тяжело дышала, продолжая сверлить его таким взглядом, что становилось ясно: если бы здесь не было преподавателей, всё закончилось бы совсем иначе. МакГонагалл медленно оглядела каждого. — Пока двое ваших товарищей лежат в больничном крыле с тяжёлыми травмами, вы решили устроить драку прямо под дверями палат, мешая работе целителей. Я не потерплю подобного неуважения. — она сделала короткую паузу. — Двадцать баллов со Слизерина. — Но профессор... — начал было Барти. МакГонагалл даже не дала ему закончить. — Вы со мной не согласны, мистер Крауч? Барти тут же замолчал. — Вы являетесь старостой факультета, — продолжила она. — И именно вы должны были сделать всё возможное, чтобы остановить происходящее, а не молча наблюдать за тем, как ваши однокурсники готовы перегрызть друг другу глотки. Барти виновато опустил голову. Затем профессор повернулась к Римусу. — А вы, мистер Люпин...признаться, именно от вас я ожидала благоразумия в первую очередь. Римус тяжело выдохнул. — Простите, профессор. — Двадцать баллов с Гриффиндора. — Профессор! — возмутился Джеймс. — Но мы же наоборот пытались... — Пытались? — перебила его МакГонагалл. — Если это была попытка остановить драку, мистер Поттер, то боюсь представить, как выглядело бы ваше участие в самой драке. Несколько человек неловко отвели взгляды. На несколько секунд повисла тишина. МакГонагалл перевела взгляд на когтевранцев, столпившихся чуть поодаль. — Любопытно, не правда ли? — произнесла она уже значительно тише. — Именно команда Когтеврана сейчас ведёт себя спокойнее всех, несмотря на то, что пострадал их капитан. Её слова заставили многих почувствовать себя ещё более неловко. — Будьте добры покинуть больничное крыло. Желательно... — она выразительно посмотрела сначала на слизеринцев, затем на гриффиндорцев, — ...как минимум на пятьсот метров. Никто больше не спорил. Ребята начали медленно расходиться, всё ещё переговариваясь вполголоса. Джеймс что-то объяснял Римусу, Барти раздражённо провёл рукой по волосам, а Сириус, прежде чем уйти, бросил на Амикуса такой взгляд, что тот демонстративно отвернулся. Эван тоже сделал несколько шагов к выходу, но внезапно остановился и обернулся. Его взгляд остановился на Сиенне. На мгновение показалось, что он хочет что-то сказать. Но, встретившись с её холодным, абсолютно пустым взглядом, он лишь медленно сжал челюсти и молча ушёл. Сиенна смотрела ему вслед всего пару секунд, после чего развернулась ко мне. — Пойдём, — сказала она. — Бриджит сейчас нужнее, чем все эти разборки. Я молча кивнула, и мы вместе вернулись в палату, где нас уже ждали остальные сёстры.

***

Под предлогом того, что вечером собираюсь навестить Бриджит, я незаметно передала Регулусу небольшую записку, пожелав ему скорейшего выздоровления и пообещав, что завтра обязательно принесу целую горсть шоколадных лягушек. Он тогда ничего не ответил вслух – лишь поймал мой взгляд, едва заметно улыбнулся и, убрал сложенный листок во внутренний карман так осторожно, будто это была самая ценная вещь, которую ему когда-либо дарили. К понедельнику мадам Помфри наконец выпустила и его, и Бриджит из больничного крыла. Стоило закончиться последнему уроку перед обедом, как мы почти одновременно нашли друг друга в коридоре, и направились в старый пустующий кабинет на четвертом этаже, где уже успели провести не один десяток тайных встреч. Мы устроились за длинной партой у окна, разложив перед собой обед, который заранее забрали из Большого зала. Никто из нас почти не притронулся к еде – кажется, обоим было важнее наконец-то просто посидеть рядом, чем действительно пообедать. Я исподтишка рассматривала Регулуса, пока он разворачивал салфетку и рассеянно крутил в пальцах вилку. На его лице уже почти не осталось следов недавней травмы, только едва заметная желтизна у виска напоминала о том, как закончился матч. Наверное, любой другой человек давно перестал бы обращать на это внимание, но я ловила себя на том, что продолжаю искать взглядом малейшие признаки боли. — У тебя точно ничего не болит? — спросила я, не выдержав. — Может быть, мадам Помфри всё-таки стоило оставить вас хотя бы ещё на день? Она иногда выписывает слишком рано. Регулус поднял голову, и на его лице мелькнула та самая улыбка, которая появлялась только тогда, когда мои переживания казались ему одновременно невероятно трогательными и немного смешными. — Элли, — мягко произнёс он, откладывая вилку в сторону, — если ты задашь этот вопрос ещё хотя бы раз, я начну думать, что тебе нравится видеть меня пациентом больничного крыла. Я тихо фыркнула, скрестив руки на груди. — Очень смешно. — Зато ты улыбаешься. — Потому что ты специально уходишь от ответа. — Потому что ответ не изменился, — спокойно сказал он, чуть подавшись вперёд. — Со мной действительно всё хорошо. Трещина оказалась совсем небольшой, мадам Помфри заставила меня выпить столько костероста, что я теперь, кажется, ещё лет десять ничего не сломаю. Я всё ещё смотрела на него с сомнением, и он, заметив это, только обречённо вздохнул, после чего вдруг поднялся со своего места и обошёл стол. — Нет, так дело не пойдёт, — пробормотал он. — Я знаю средство куда эффективнее любого лечебного зелья. Остановившись прямо передо мной, он без слов раскрыл руки. — Иди сюда. Я не удержалась от улыбки. — Ты неисправим. — Есть немного. Поднявшись, я сразу шагнула к нему и привычно обняла за талию, прижавшись щекой к его груди. Его руки почти сразу легли мне на спину, одна ладонь медленно поднималась выше, поглаживая меня между лопаток. Регулус чуть наклонился и коснулся губами моей макушки, задержав поцелуй на несколько секунд дольше обычного. — Чёрт... — выдохнул он. — Я только сейчас понял, насколько сильно скучал по тебе эти два дня. Я рассмеялась. — Всего два дня. — Для тебя – два дня. Для меня – вечность. Подняв голову, я посмотрела на него снизу вверх и виновато прикусила губу. — Прости, что нам приходится скрываться. Иногда мне кажется, будто я поступаю нечестно по отношению к тебе. Скоро, наверное, мне всё-таки придётся рассказать мадам Кармелле. Он внимательно посмотрел на меня, словно заранее понял, что сейчас я снова начну переживать. — Элли, — сказал Регулус, мягко убирая выбившуюся прядь волос мне за ухо, — тебе совершенно не нужно делать этого ради меня. Если ты считаешь, что сейчас не время, значит, не время. Я никуда не исчезну только потому, что нам пока приходится встречаться тайком. Я удивлённо моргнула. — Правда? — Конечно, — улыбнулся он. — Честно говоря, перспектива того, что мадам Кармелла будет сопровождать нас взглядом каждую секунду и следить, чтобы я случайно не отвлёк тебя от тренировок, меня совсем не вдохновляет. Я негромко рассмеялась, представляя себе эту картину. — Она бы действительно так сделала. — Даже не сомневаюсь. Я покачала головой, продолжая смотреть на него так, словно всё ещё не могла до конца поверить, что всё происходящее – настоящее. — Иногда мне кажется, что я вот-вот проснусь, — призналась я почти шёпотом. — Что всего этого никогда не было. Ни тебя...ни нас. Регулус ничего не ответил сразу. Он лишь осторожно взял моё лицо в ладони, задержав взгляд на моих глазах так долго, будто пытался запомнить каждую их черту. — Тогда, — произнёс он с едва заметной улыбкой, — если однажды ты всё-таки проснёшься...я снова подойду к тебе в поезде первого сентября. И снова сяду рядом. И снова влюблюсь в тебя в сто тысячный раз. От этих слов у меня предательски защипало в глазах, а сердце заколотилось так громко, что мне показалось – он наверняка слышит каждый удар. Я только покачала головой и прижалась к нему, чувствуя, как он крепче обнимает меня в ответ, таким способом говоря, что теперь уже никуда не отпустит. Вечером у меня была тренировка. — Тяни носок выше, Элеанор, — в который раз повторила мадам Кармелла, резко стукнув тростью по паркету. — Выше. Не забывай, что зритель не должен видеть усилий. Он должен видеть только лёгкость. Если ты чувствуешь напряжение, значит, публика не должна почувствовать его вместе с тобой. Я молча исправила положение стопы, вновь поднялась на пуанты и продолжила комбинацию сначала. Мышцы уже давно горели огнём, но я знала: жаловаться бесполезно. Мадам Кармелла никогда не принимала усталость за оправдание. Она медленно прошлась вдоль зеркал, внимательно наблюдая за каждым моим движением. — Уже лучше, — наконец произнесла она после очередного пируэта. — Но всё ещё недостаточно. Ты слишком думаешь о технике и забываешь о музыке. Аврора не считает шаги. Джульетта не вспоминает последовательность движений. Они просто существуют. А ты пока остаёшься Элеанор Уайт, которая изо всех сил старается ничего не испортить. Я опустила взгляд. — Простите. — Не извиняйся. Исправляй. Она снова несколько секунд молча наблюдала за мной, после чего неожиданно посмотрела на часы. — Продолжай адажио самостоятельно. Затем двадцать два фуэте подряд без остановки, после этого повторишь вариацию Авроры два раза и закончишь растяжкой. Я ненадолго уйду. — Что-то случилось? — осторожно спросила я. — Директор Дамблдор просил зайти к нему. Надеюсь, разговор не займёт много времени. Если вернусь и обнаружу, что ты сидишь на полу вместо занятий, завтра удвою тренировку. Я не удержалась от улыбки. — Не обнаружите. — Очень на это рассчитываю. Мадам Кармелла коротко кивнула, взяла трость и неторопливо вышла из зала. Дверь тихо закрылась за её спиной, и просторная студия сразу погрузилась в непривычную тишину. Осталось только моё дыхание, приглушённый треск камина и музыка, доносившаяся из старого проигрывателя. Я подошла к станку, ещё раз размяла голеностоп, медленно выдохнула и вновь вышла в центр. Раз. Два. Три. Музыка постепенно заполняла всё пространство, заставляя забыть о высоких потолках, зеркалах и пустом зале. Остались только движения, которым тело научилось за одиннадцать лет. Я уже заканчивала вторую вариацию Авроры, когда краем глаза заметила, как дверь едва заметно приоткрылась. Регулус. Он вошёл настолько тихо, что любой другой человек, наверное, даже не услышал бы этого звука. Осторожно закрыл за собой дверь, словно боялся нарушить музыку, и прислонился плечом к стене возле входа. Я продолжила танцевать. Каждый раз, когда я ловила его отражение в зеркале, он стоял всё так же неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел так внимательно, будто пытался запомнить каждое движение. Последний пируэт. Плавное приземление. Руки медленно опустились вдоль тела. Музыка стихла. Я перевела дыхание и только теперь повернулась к нему. Он остановился всего в шаге от меня. Несколько секунд просто смотрел. Так долго, что я уже начала смущаться. — Я совершенно перестал понимать, как у тебя это получается. — Что именно? — Всё. — он развёл руками, словно действительно не мог подобрать слов. — Ты будто перестаёшь быть человеком, когда начинаешь танцевать. Я каждый раз прихожу сюда с мыслью: «Сегодня я наконец привыкну». И каждый раз понимаю, что это невозможно. Я почувствовала, как щеки начинают теплеть. — Ты преувеличиваешь. — Ни капли. Он сделал ещё один шаг. — Я не разбираюсь в балете. До встречи с тобой вообще думал, что все спектакли одинаковые. Но когда ты танцуешь...кажется, будто музыка существует только потому, что ты двигаешься. Я невольно опустила взгляд. — Регулус... — Нет, дай договорить. Он улыбнулся той самой спокойной улыбкой, которую я любила больше всего. — Ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Самая изящная. Самая талантливая. И знаешь, что меня поражает больше всего? Я вопросительно посмотрела на него. — Ты до сих пор не понимаешь этого сама. Повисла короткая тишина. Я почувствовала, как внутри снова зарождается знакомое чувство – то самое лёгкое, тёплое волнение, которое появлялось каждый раз рядом с ним. Регулус осторожно убрал выбившуюся светлую прядь мне за ухо. — Когда ты танцуешь, Элли, невозможно смотреть куда-то ещё. Ты словно притягиваешь к себе весь свет в комнате. Я покачала головой, пытаясь спрятать улыбку. — Кажется, ты слишком влюблён. — Кажется? — он тихо усмехнулся. — По-моему, это уже давно не кажется. Я не выдержала и, сделав маленький шаг вперёд, сама обняла его за талию. Он почти сразу ответил на объятие, осторожно прижимая меня к себе. Мы простояли так довольно долго. Никто из нас не спешил нарушать тишину. Мне нравилось слышать его размеренное дыхание. Нравилось чувствовать, как спокойно бьётся его сердце. Нравилось, что рядом с ним мне впервые за долгое время не хотелось думать о тренировках, идеальном теле, цифрах или ошибках. Хотелось просто стоять вот так. И чтобы этот вечер не заканчивался как можно дольше.

***

Регулус. Я никогда не думал, что можно любить кого-то настолько сильно. В нашем доме слово любовь почти никогда не произносилось вслух. Если и произносилось, то обязательно с пренебрежением, будто речь шла о какой-то нелепой слабости, которой позволяют управлять собой только глупцы. Отец говорил, что чувства делают человека уязвимым. Мать считала, что брак существует исключительно для продолжения рода, укрепления фамилии и сохранения чистоты крови. Наверное, поэтому я не могу вспомнить ни одной счастливой семьи среди Блэков. Все женились потому, что так было нужно. Никто никогда не спрашивал, счастлив ли ты. Никто никогда не интересовался, любишь ли ты человека, который однажды станет твоим мужем или женой. Именно поэтому сейчас мне иногда казалось, что я совершаю что-то почти невозможное. Я любил. По-настоящему. Я любил Элеанор Уайт потому, что однажды увидел её нервную улыбку, когда она садилась на стул, где ей одевали распеределяющую шляпу, и с тех пор, кажется, так и не смог перестать. Самым удивительным было даже не это. Самым удивительным было то, что любил её не только я. Элеанор вообще невозможно было не любить. Её любили младшие ученики, которым она терпеливо помогала с домашними заданиями. Её любили преподаватели, потому что она никогда не спорила, никогда не искала оправданий и работала больше остальных. Её любили собственные сёстры, готовые перевернуть весь Хогвартс, если кто-нибудь осмелится причинить ей боль. Её любила мадам Кармелла, хотя выражала это исключительно дополнительными тренировками и бесконечными замечаниями. Даже домовики в замке, казалось, всегда улыбались ей чуть теплее. И каждый раз, наблюдая за этим, я задавался одним и тем же вопросом. Как получилось, что единственный человек, который не способен увидеть всё это – сама Элеанор? Комплименты вызывали у неё смущение, похвалу она объясняла случайностью, любое достижение считала недостаточным. Я слишком хорошо научился замечать моменты, которые остальные, наверное, даже не видели. Как она могла остановиться перед большим зеркалом всего на секунду, и едва заметно нахмуриться. Как после тренировки машинально проводила ладонью по талии, будто снова искала в себе очередной недостаток. Как подолгу смотрела на тарелку с едой, словно внутри неё происходила настоящая борьба. Иногда она даже не замечала, что переставала есть. Тогда мне приходилось пододвигать тарелку ближе или как бы между прочим спрашивать: — Элли, ты уже наелась? Она всегда вздрагивала, словно возвращаясь из каких-то очень далёких мыслей. Смотрела сначала на меня, потом на вилку и только после этого делала ещё один кусочек. Никогда раньше я не думал, что можно радоваться таким мелочам. Тому, что она спокойно доела обед. Тому, что после десерта не извинилась и не убежала. Тому, что однажды сама попросила у меня попробовать кусочек шоколада. Это были настолько маленькие победы, что никто, кроме меня, наверное, даже не заметил бы их. Но я замечал каждую. Каждая из них означала, что она понемногу начинает доверять не только мне. Она начинала доверять самой себе. И всё равно этого было недостаточно. Я ловил её взгляд на собственном отражении и понимал, что она видит совершенно другого человека. Не ту девушку, которую видел я. Я видел балерину, способную одним движением заставить целый зал задержать дыхание. Видел девушку, которая могла часами заботиться о своих сёстрах, забывая о собственных проблемах. Видел человека, который даже после всего пережитого продолжал улыбаться другим. Видел самую красивую девушку на свете. А она... Она продолжала искать несовершенства там, где их никогда не существовало. Тогда я наконец понял одну простую вещь. Любовь – это не громкие признания, не красивые свидания и даже не первые поцелуи. Любовь – это каждый день терпеливо помогать человеку увидеть в себе то хорошее, чего он сам пока не замечает. И если для того, чтобы однажды Элеанор действительно полюбила себя, мне понадобится повторять ей, какая она прекрасная, всю оставшуюся жизнь... Что ж. Меня это более чем устраивало. — Мистер Блэк, вы слушаете меня? — меня вырвал из моих мыслей голос Флитвика. Все обернулись на меня. Барти легонько толкнул меня локтем. — Да, конечно, профессор, — кивнул я. — Что-то незаметно. О чем я говорил? — он сложил руки на груди и выглядел комично. — Про заклинание, отнимающее память. Профессор недоверчиво взглянул на меня. — Больше не отвлекайтесь, — произнес Флитвик, после чего вновь повернулся к доске и продолжил объяснять материал, оживлённо размахивая палочкой. По классу снова заскрипели перья. Барти, сидевший рядом со мной, уже через несколько секунд окончательно потерял интерес к лекции и лениво уткнулся подбородком в ладонь. — Почему с ней, черт возьми, так сложно?.. — едва слышно пробормотал он, даже не пытаясь скрыть раздражения. Я машинально перевёл на него взгляд. — Ты про Давину? — так же тихо спросил я, хотя ответ был очевиден. Барти только тяжело вздохнул, не удостоив меня даже коротким кивком. Он смотрел по диагонали на её профиль, когда она сосредоточенно выводила строчки на пергаменте. Моё внимание вновь само собой вернулось к Элеанор. Она сидела через проход, чуть склонившись над конспектом. Свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, ложился на её светлые волосы, и они казались почти золотыми. Она что-то быстро записывала, время от времени задумчиво прикусывая кончик пера – привычка, которую я заметил уже давно и которая почему-то каждый раз вызывала у меня улыбку. Я незаметно оторвал маленький уголок от своего пергамента, стараясь сделать это как можно тише, чтобы не привлечь внимание профессора, после чего быстро вывел несколько строк знакомым ей почерком. «Посидим сегодня вечером в гостиной? P.S. Не могу перестать думать о тебе. Ты сегодня невероятно красивая.» Я перечитал написанное. Оставалось только передать её так, чтобы профессор ничего не заметил. Я осторожно свернул клочок пергамента в маленький квадратик и, дождавшись момента, когда Флитвик отвернулся к доске, легонько подтолкнул его палочкой. Записка бесшумно скользнула по парте, затем по полу и остановилась прямо возле ноги Элеанор. Она не сразу заметила её. Лишь спустя несколько секунд удивлённо нахмурилась, опустила взгляд и, убедившись, что профессор занят объяснением нового заклинания, осторожно подняла сложенный листок. Элеанор медленно развернула записку под столом, прочитала первую строчку, и уголки её губ почти сразу дрогнули в улыбке. Затем взгляд опустился ниже, к короткой приписке, и её щёки начали стремительно розоветь. Она на секунду прикрыла глаза, будто беззвучно вздохнула, а затем очень медленно подняла голову. Наши взгляды встретились. Ничего не говоря, она покачала головой, словно хотела сказать: «Ты невозможен.» А потом, так, чтобы этого не заметил никто, кроме меня, подняла под столом большой палец вверх и едва заметно улыбнулась. И почему-то именно эта крошечная улыбка оказалась для меня куда ценнее любого признания. Вечером мы встретились в гостиной, как и договаривались. В такое время, а особенно в пятницу, здесь было всего пару человек. Некоторые играли в шахматы, некоторые разговаривали на диване. После тренировок Элеанор всегда выглядела совсем иначе. На ней уже не было школьной формы. Она надела чёрные лосины-клёш, мягкий молочный свитер с длинными рукавами, которые почти полностью скрывали ладони, а на запястье привычно сидела розовая резинка для волос. Светлые волосы свободно рассыпались по плечам и спине, наконец освободившись после целых двух часов, проведённых в тугом балетном пучке. Но больше всего меня всегда смешили её тапочки. Огромные, белые, с длинными заячьими ушами. Я невольно улыбнулся. Элеанор тихо фыркнула, заметив мою реакцию, сняла с плеча сумку и села рядом со мной. — Между прочим, это подарок Сиенны. Она прочитала статью, что балеринам нужно держать ноги в тепле и комфорте после нескольких часов тренировок в пуантах. — И она абсолютно права. — Вот именно. Я всё-таки не удержался. — Они милые. — Спасибо. — Особенно уши. — Регулус... — Я серьёзно. Она легонько толкнула меня плечом, после чего достала учебники, несколько толстых тетрадей и, глубоко вздохнув, открыла первую страницу. Следующий час прошёл удивительно спокойно. Мы почти не разговаривали. Иногда Элеанор просила объяснить особенно запутанное место по древним рунам, иногда я спрашивал её о трансфигурации, потому что она понимала некоторые темы куда лучше меня. Между объяснениями мы обменивались короткими репликами, смеялись над особенно нелепыми примерами из учебников и вновь возвращались к работе. Время от времени я замечал, как она украдкой растирает шею, плечи, медленно вращает кистями рук. Балет забирал у неё гораздо больше сил, чем она когда-либо позволяла себе признать. — Элли, — негромко позвал я, закрывая книгу. — Может, хватит на сегодня? Она даже не подняла головы. — Ещё немного. — Ты это говорила двадцать минут назад. — Теперь точно немного. — Сколько страниц? Она быстро пробежалась глазами по конспекту. — Семь. Я тихо усмехнулся. — Это не "немного". — Для меня – немного. Я покачал головой, но спорить не стал. Минут через пятнадцать гостиная стала почти пустой. Я снова поднял взгляд от книги. Элеанор всё ещё сидела напротив. Только теперь перо больше не двигалось. Её пальцы всё ещё сжимали его, но строчка на пергаменте заканчивалась одним и тем же незаконченным словом. Она моргала всё медленнее. Несколько секунд честно пыталась дочитать предложение. Голова едва заметно качнулась. Она выпрямилась, снова опустила взгляд в книгу. Через минуту всё повторилось. Я улыбнулся. Она изо всех сил боролась со сном так же упрямо, как когда-то боролась за каждое движение в балетном классе. Только на этот раз победить ему было суждено. Ещё через несколько мгновений её ресницы окончательно опустились, плечи расслабились, а голова медленно наклонилась вперёд, пока не легла на сложенные руки прямо поверх раскрытой тетради. Перо тихо выпало из её пальцев и покатилось по столу. Она даже не пошевелилась. Я несколько секунд просто смотрел на неё. Светлые пряди упали ей на лицо, закрыв половину щеки и коснувшись ресниц. Я осторожно протянул руку. Настолько осторожно, словно одно неловкое движение могло разрушить этот тихий момент. Кончиками пальцев я медленно убрал волосы ей за ухо. Она едва слышно вздохнула во сне, чуть сильнее прижавшись щекой к своим рукам, но так и не проснулась. Я тихо рассмеялся себе под нос. — Ты невозможная, Элли, — почти беззвучно прошептал я, не сводя с неё взгляда. — Даже засыпать умудряешься красиво. Она выглядела настолько измученной, что у меня даже мысли не возникло её будить. За последние недели она почти не знала отдыха: бесконечные тренировки с мадам Кармеллой, уроки, домашние задания, репетиции, а ещё постоянное стремление сделать всё идеально, будто одна единственная ошибка могла перечеркнуть всё, к чему она шла столько лет. Я осторожно закрыл её учебник, чтобы страницы не помялись, сложил рядом пергаменты, убрал перо в пенал и, убедившись, что ничего не осталось разбросанным по столу, поднялся на ноги. — Прости, Элли, — едва слышно улыбнулся я. — Но сегодня ты уже точно ничего не допишешь. Я наклонился к ней ещё ближе, одну руку аккуратно просунул под её колени, второй поддержал за спину и только после этого медленно поднял её на руки. Она оказалась невероятно лёгкой. Элеанор вздохнула во сне, на мгновение нахмурилась, словно почувствовала, что её подняли, а затем, наоборот, только сильнее прижалась ко мне. Её ладонь сама собой соскользнула к моей груди, а голова устроилась у меня на плече так естественно, будто именно там ей и было место. Я невольно улыбнулся. — Ну вот, — прошептал я, стараясь идти как можно медленнее, чтобы не разбудить её. — Теперь хотя бы перестань делать вид, что совсем не устала. Несколько ребят, проходивших мимо гостиной, удивлённо оборачивались нам вслед, но никто ничего не сказал. Подойдя к спальне девушек Слизерина, я остановился. Свободной рукой я осторожно постучал костяшками пальцев по двери. Несколько секунд ничего не происходило. Потом за дверью послышались шаги. Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась совсем немного, и в появившейся щели показалось удивлённое лицо Давины. Она явно собиралась сказать что-то вроде: «Кого там ещё принесло?» – но, увидев меня, сначала растерянно моргнула, и опустился ниже. На Элеанор, спящую у меня на руках. Давина молчала секунд пять. Наверное, впервые с начала нашего знакомства ей действительно нечего было сказать. — ...Я даже спрашивать не буду, — наконец произнесла она, всё ещё переводя взгляд с меня на сестру и обратно. — Она уснула прямо в гостиной, — тихо объяснил я, словно боялся разбудить Элеанор собственным голосом. — Не хотел её будить. Она открыла дверь шире и сделала шаг в сторону. — Заходи. Никого нет. Я благодарно кивнул и переступил порог спальни. В комнате было тепло. Из-за камина воздух оставался приятно тёплым, а возле каждой кровати лежали книги, шарфы, аккуратно сложенные мантии и разные мелочи, которые сразу выдавали своих хозяек. — Вон та кровать, — сказала Давина, указав рукой к окну. — С белым пледом. Я сразу понял, какая именно. На прикроватной тумбочке стояла небольшая фотография всей семьи Уайт, рядом лежали несколько балетных книг, банка крема для рук, шпильки и ленты для пуантов. Я подошёл ближе и медленно опустился на край кровати. Элеанор всё ещё спала. Настолько крепко, что даже не почувствовала, как я осторожно переложил её на подушку. Она повернулась на бок, машинально подтянув колени к себе, словно пытаясь устроиться удобнее. Я присел рядом и осторожно взял её за лодыжку. Очень медленно я снял сначала один пушистый тапочек с длинными заячьими ушами, затем второй, стараясь не причинить ей ни малейшего неудобства. Поставив их ровно возле кровати, я поправил край её свитера, чтобы он не задрался, а затем взял сложенное в изножье одеяло и бережно укрыл её почти до плеч. Она снова что-то тихо пробормотала во сне. Кажется, даже улыбнулась. Я почувствовал, как уголки моих губ сами собой поднялись. — Спокойной ночи, Элли, — прошептал я. Поднявшись, я вернулся к двери, где всё это время молча стояла Давина. Она всё ещё выглядела немного ошарашенной. — Её вещи, — вспомнил я. Выйдя обратно в гостиную, я забрал её сумку, и уже через минуту снова оказался в комнате. Всё это я аккуратно поставил возле её кровати. — Спасибо, — неожиданно сказала Давина. Я удивлённо посмотрел на неё. Она пожала плечами. — Она в последнее время почти не спит. Если бы ты её разбудил, она бы ещё часа два пыталась что-нибудь учить. Я невольно усмехнулся. — Знаю. Давина бросила короткий взгляд на спокойно спящую сестру и покачала головой. — Она очень упрямая. — Это я тоже знаю. Несколько секунд мы молчали. Я ещё раз посмотрел на Элеанор. Она по-прежнему мирно спала, крепко обнимая край одеяла. Только после этого я тихо пожелал: — Спокойной ночи. Давина молча кивнула в ответ, проводила меня до двери и осторожно закрыла её сразу после того, как я вышел в пустой слизеринский коридор, оставляя Элеанор досматривать свои сны.