der Schmetterling

Teil 4 1941 год. Ноябрь. Rezso Seress – Мрачное Воскресенье 4. 1941 год. Ноябрь. Через два часа Людвиг и Феличиано покинули дом, заперев дверь снаружи. Пруссия оказался в ловушке. Тяжело вздохнув, парень приподнялся на правом локте. Пустым взглядом окинул комнату; отметил открытую дверь. Пусть его даже здесь и заперли - идти ему все равно некуда. И незачем. Пруссак поднимается на ноги, особо опираясь на левую. Не удержавшись, Гилберт снова падает на пол и кричит. Болевой шок настиг его. Накричавшийся пруссак снова поднимается на ноги, не обращая внимания на дикую боль и рвущиеся слезы. Превозмогая боль, пруссак дошел дор ванной, где находилась аптечка. Сев на низкий пуфик, Гилберт стал обрабатывать локоть. Кровь не желала останавливаться: бинты все были истрачены, вата тоже; жгута в доме не находилось и не было никогда. - Черт… - зашипел в очередной раз Гилберт, роняя бинты. Раздался звонок в дверь. Байльшмидт вскинул голову, прислушиваясь. Звонок повторился еще несколько раз, а потом все стихло. - Ушел… - тихо выдохнул альбинос, доставая новую пачку ваты и снова обрабатывая раны и кости. - Тссс… Вправить и некому… Сам-то я не умею… - досадливо сплюнул альбинос. Послышались шаги по гладкому деревянному полу первого этажа. Пруссак нахмурился, закусив губу. Шаги уже были слышны на втором этаже и приближение неизвестного стало ближе. Дверь в ванную комнату открылась и в нее заглянул Россия. - Привет, Калининград! - наигранно улыбнулся Иван, шагая в комнату. - Не называй меня так! - рявкнул Гилберт и тут же зашипел от боли в руке. С чего вдруг Иван называет его так? Кто дал ему такое право? На такое фамильярность. - Ооо, что это у тебя? Открытый перелом? - Брагинский подошел ближе и присел на корточки перед пруссаком. - Помочь? - Тут вправлять надо. Ты не умеешь, - фыркнул альбинос, отворачивая голову в сторону. - Как раз-таки и умею, мой милый Калининград! - кивнул Иван и взял левую руку в свои. - Эй, что ты..! - Послышался хруст, а за ним короткий вскрик альбиноса. - Вот и все готово~… - кивнул Иван, смотря на пруссака в упор. - Сволочь ты русская! - досадливо цыкнул в ответ Гилберт. - Обработай теперь! - властный тон, под стать Великому. - С удовольствием! - пропел Россия, доставая из аптечки бинты, вату. - У тебя нет жгута? - Нету… - буркнул в ответ Пруссия, поудобнее устраиваясь на пуфике. - Побыстрее уже. - Но как же… Жгут из чего делать будем, а? - Мне одежды жалко. - Россия рассмеялся. - Эх, Калининград, ничему ты не учишься… - покачал головой Брагинский, снимая с себя шарф. - Будет тебе жгут. Только не рыпайся, - Иван снова обработал кость и кожу вокруг перелома; перетянул шарфом руку чуть повыше локтя и начал перевязку, иногда используя вату. Перекинув кусок ткани через шею пруссака, Россия довольно улыбнулся: - Ну вот и все! Ничего страшного в этом нет! Кто тебя так? - Нога еще… - тихо проговорил пруссак, опуская глаза на покалеченную конечность. - Эх, Гилберт, как дите малое, честное слово… - рассмеялся Брагинский. Но этот смех был отнюдь не веселым. Он был наигранным, бесчувственным и устрашающим. Пруссию невольно передернуло. - Кто тебя так? - снова повторяет русский. - Мне обязательно отвечать? - раздраженно фыркнул пруссак и невольно вздрогнул, когда большая рука Ивана, затянутая в черную перчатку, коснулась ремня на штанах. - Что ты творишь, русский?! В конец пришибленным стал? - забрыкался альбинос. Россия на это только широко улыбнулся и продолжил расстегивать штаны. - Это для твоего же блага. - Чего? Да ты меня тут раздеть пытаешься! - Неет. Я просто хочу сделать тебе тугую повязку. - Гилберт тупо кивнул и приподнял бедра, давая возможность Брагинскому снять с него армейские штаны. *** - Сделай уже что-нибудь и пойдем отсюда. - Ты хочешь перебраться ко мне? - Будь я здоров - ни за что бы не пошел. Но мне приходится. - То есть, ты думаешь, что я буду ухаживать и присматривать за тобой? - голос Ивана посерьезнел, а улыбка спала с лица. - Нет, - буркнул пруссак и отвернул голову в сторону, стараясь избегать смотреть на Брагинского вовсе. Русский усмехнулся и принялся осматривать перелом. Пруссак здоровой рукой треснул по голове Ивана. - Живее! Я хочу отсюда уйти! - на лице Брагинского снова растянулась улыбка. На этот раз улыбка была куда страшнее обычной. Почти хищной. Резко схватив альбиноса за волосы, Брагинский потянул его на себя. - Что ты сейчас должен говорить? - Ты о чем… - Кто послужил причиной тому, что ты кончил? - Брагинский скосил взгляд на пах альбиноса. - Тебя это не касается, - огрызнулся тот в ответ. - Касается, мой милый, еще как. - Пошел ты! Я не твой! - Гилберт попытался вырваться, но грубая рука, до боли сжимающая волосы, не давала этого сделать. - Не смей так говорить. Правильно, ты не чей. Ты никому не нужен, ведь так? - с усмешкой, глядя в глаза альбиноса. Пруссия тяжело сглотнул и закрыл глаза. - Уходи тогда. Сам справлюсь. - Нет. Ты мне нужен. Для чего? Игрушка. Понимаешь? Меня ты точно не придашь, ведь так? - Ни… - все возмущения были прерваны грубым поцелуем. Альбинос вздрогнул и обвив здоровой рукой шею русского, подчинился. Иван отстранился, провел языком по подбородку, шее, торсу пруссака и внезапно остановился. - Я так понимаю, что ты мне все же подчиняешься? - Нет и ни… - Заткнись! - сильный удар в скулу и Гилберт замолчал, опустив взгляд. Ему ничего не оставалось, как подчиниться. Через несколько минут Ваня закончил с наложением шины (упустим моменты из чего и как она была сделана.) Гилберт усмехнулся и не без труда встал на ноги, большей частью опираясь на левую. Иван, наблюдая за всем этим только покачал головой. - Тебе помочь, недотрога? - с усмешкой в голосе и с явной издевкой, спрашивает Брагинский подходя ближе к альбиносу. Он хотел просто помочь. Не унизить, не избить, а просто, впервые в жизни - помочь. Человеку который ему был дорог, но только отчасти. А может Иван просто хотел поиграть или ему настолько не хватает общения, что он пришел к Пруссии. Как же низко и подло. Ничего. Скоро будет лучше. Наверно. - Я сам справлюсь! - рычит пруссак и тут же падает на пол, не удержавшись на ногах. Брагинский рассмеялся и легко поднял Байльшмидта на руки. - Отпусти. Я сам могу добраться до своей комнаты. - Нет, мой милый. Нет. В комнате Гилберта, Иван опустил альбиноса на кровать и подошел к шкафу. - Сейчас оденешься как хочешь. Но когда мы прибудем ко мне домой, ты сменишь одежду. - Знаю. Проходили… - обреченно вздохнул Байльшмидт и проковылял к шкафу. Вытащил оттуда белую рубашку, новый китель и армейские штаны. - Ты же не сможешь одеться самостоятельно… - покачал головой Иван, наблюдая за жалкими попытками Пруссии. - Справлюсь! - довольно-таки громко, даже для себя самого, крикнул альбинос. Иван пожал плечами, отошел к окну, задернутому тяжелыми бардовыми шторами. Минуты две в комнате царила тишина, а потом раздались громкие немецкие ругательства. На что Иван повернулся и едва сдержал улыбку. Какой же этот пруссак все-таки глупый. Гилберт мучался со второй штаниной. Волосы его были взъерошены, на щеках румянец, губа закушена от усердия. Брагинский подошел к альбиносу и, присев перед ним на корточки помог одеть штаны. - Ты беспомощен как никогда, Гилберт - Завались, - беззлобно бросил Гилберт, сжимая в руке железный крест. Он его заберет с собой, чтобы там не говорил Иван. Это единственное, что останется у него из прошлой жизни. Да, он больше не собирался возвращаться сюда. Пусть. Пусть его забудет брат, Австрия, Венгрия - все. Он не нужен. Он добровольно уходит к России. Сам того не понимая. Почему? Да просто так легче и проще. Конечно, подчиняться не в стиле Великого, но так он отдохнет от повседневной жизни. Как? Да просто будет сидеть в какой-нибудь камере пыток, с пустующим взглядом сверля потолок и всего-то. Да, так по крайней мере будет лучше, чем сейчас. - Калининград, ты не возьмешь это с собой! - слышится строгий и грубый голос России словно через пелену. - Что? - Этот крест! Его никогда не будет в России! - Брагинский поднимается на ноги и сверху вниз смотрит на альбиноса. Презрительно и зло. - Почему? Это все что остается у меня, - пруссак сжимает крест в руке и прижимает руку к груди. Чтобы не говорил и какие бы меры не принял сейчас Россия, Гилберт ни за что не согласиться идти в его дом без этого креста. - А что это тебе дает, а Калининград? Слышишь, даже имя у тебя другое! Ты больше не Великий Пруссия. Ты никто, понимаешь это? - Гилберт сглотнул. Эти слова ему говорил брат перед отъездом. В груди снова больно кольнуло. "Жаль, что его нельзя увидеть снова… А лучше его больше не видеть. Ненавижу его. Неужели не понимает, что избивая меня, он меня калечит. И плевать. Пусть делает, что хочет. Его же гребанная жизнь… И моя." Да, он сделает то, что хочется ему. - Просто я буду помнить? - с какой-то надеждой в голосе говорит альбинос, в упор смотря на Ивана. - Что ты будешь помнить, а? Как тебя бил и унижал собственный брат? Не смотри на меня так! Я помню, когда ты первый раз добровольно пришел ко мне. Ты не часть Германии. Ты даже не сам по себе. Ты мой и принадлежишь ты только мне, тебе ясно, Калининград? - в последнее слово Иван добавляет столько яда и презрения, что накаленная атмосфера в комнате становится еще напряженней. Гилберт мотает головой и сильнее сжимает крест. - И все равно я не уйду отсюда без него! - рубиновые глаза наливаются безумием и пруссак вскакивает с кровати. Иван страшно усмехается и наотмашь ударяет Гилберта в лицо водопроводным краном, взявшимся из неоткуда. Послышался - Ты совсем сдурел? - шипит альбинос, с трудом поднимая голову и злобно смотря на русского. - Я сказал, ты не возьмешь его с собой! - повторяет Россия, делая шаг к Байльшмидту. Гилберта невольно пробивает дрожь. Что может быть на уме у этого треклятого маньяка? Правильно, ничего хорошего. - Выкидывай его сейчас же! - рявкнул русский и пнул по животу пруссака тяжелым сапогом. Альбинос складывается пополам, но не выпускает из рук креста. - Ты не понял?! - голос России срывается на крик, а Гилберт начинает мелко дрожать. Никто и никогда не доводил Россию до такого состояния. Только одному Байльшмидту это удавалось. Но такое происходит впервые… Иван хватает пруссака за волосы и поднимает на ноги. Встряхивает, причиняя боль голове и еще не до конца оклемавшемуся от удара пруссаку. - Выкидывай! Иначе я тебя изобью. Ты это знаешь, Гилберт, - Иван смотрит в рубиновые глаза неотрывно и со злостью. Не сдержавшись, Брагинский снова ударяет альбиноса по лицу водопроводным краном и, довольно усмехнувшись пинает того в живот. - Поднимайся! Выкидывай эту дрянь и мы пойдем уже! Гилберт судорожно выдыхает, сплевывает кровь и с огромным трудом поднимается на ноги. Вытягивает перед собой руку, показывая железный крест на цепочке. - Вот. Смотри, я его выкинул, - черный крест, обрамленный серебренной каймой летит на пол с глухим стуком ударясь о него. - Доволен? - Вполне, - кивает Иван. - Тебе помочь? - Да. Наташа услышала протяжный и настойчивый звонок в дверь и решив, что это балуются дети, решила не спускаться и не открывать. Но когда расслышала голос братика, подскочила на кровати, выронив карандаш и листы бумаги, на которых она рисовала портреты России. - Наташа! - Иван открыл дверь ногой, а попросту выбил ее и вошел в дом. Арловская, услышав шум, быстро сбежала по лестнице. - Наташа. Вызывай врача. Нужна помощь. - Что случилось, братик? Ты ранен? - но ступив на последнюю ступеньку лестницы и поправив светло-зеленое коротенькое, выше колена платье, Арловская тихо охнула, закрыв рот руками. - Гилберт ранен.