der Schmetterling

1946 год. Конец февраля. Глубокая ночь. За сто метров от большого дома нет ни единой живой души. Впрочем как и в самом доме. Темная фигура почти беззвучно прошла через калитку, прокралась по саду и наконец, оказавшись на крыльце, присела на ступенкьи. В свете фонаря, висевшего на крыльце стало видно прибывшего. Гилберт Байльшмидт собственной персоной. Вот он, сидит на холодных ступеньках своего дома и дожидается восхода солнца. Бледная кожа в темноте и при небольшом свете кажется еще бледнее, что казалось бы видно вены. В какой-то степени это страшно. Светлые волосы, алые глаза — альбиносы порой бывают некрасивы, чего нельзя было сказать о Гилберте. Но сейчас эта красота исчезла, почти как и сам Пруссия. Тонкие руки, выступающие ключицы, осунувшееся лицо, потрескавшиеся губы — еле держится на ногах. Алые, некогда блествешие глаза, сейчас потускнели и почти выглядели безжизненными. Конец зимы тоже не радовал, как и послевоенные действия в Германии. Все было разрушено. Пруссия был более чем уверен, что его земли давно отошли к России. Вздохнув и откинув в сторону плохие мысли о войне, Пруссия поднялся и открыл дверь в дом. Все было знакомо. До боли. Ничего, абсолютно ничего не изменилось. Ровно как и сам Гилберт. Не особо обращая внимания обстановке, Байльшмидт поднялся в свою комнату. Дверь в комнату не была заперта, более того, она была приоткрыта. Войдя в комнату, Гилберт так и застыл на пороге. Кровати, штор, окон, ковра — ничего не было в комнате.  — Где? — тихое хрепение вырвалось из горла, прежде, чем пруссак упал на колени. Было обидно, очень сильно. Почему его брат так поступает с ним? Промелькнула ужасная мысль — а что если брата нет в живых? Что если эта война… Нет, не может быть такого. Он жив. Людвиг просто так не умрет. Он будет защищать Италию до последнего. Кое-как поднявшись на ноги, Гилберт слоняется по дому до самого вечера, вспоминая прошлое. Даже о еде позабыл. Можно было бы поискать еды в небольшом огороде, что за домом; принять душ, привести себя в порядок в конце-то концов. Но Гилберту совершенно этого не хотелось. Он думал, что будет рад видеть этот дом, будет рад вернуться сюда. А оказалось, что и вовсе нет. Даже облегчения никакого не испытал. Будто он все еще у России. Скорее всего так и есть. Он остался там душой, а телом находится здесь. Вечером кажется вернулся Германия и Италия. Но Гилберту было на это плевать. Он укрылся в гостевой комнате и не выходил оттуда. Он не хотел, чтобы они знал о его возвращении. Он не хотел им показываться на глаза. Пусть живут без него. Так же и вправду лучше. Не мешает, как назойливая муха. Проснувшись посреди ночи и не обнаружив рядом с собой назойливого Италию (он предпологал, что Феличиано узнает о его возвращении и прибежит в его комнату), Гилберт спустился в кухню. Внезапно захотелось дико есть. Но ведь сразу есть нельзя много. А Россия морил его голодом. Открыв холодильник, Байльшмидт расстроено выдохнул — там ничего не оказалось кроме неприметной серой кастрюльки. Вытащив ее и громко ухнув на стол, Гилберт открыл крышку. Презрение тут же исказило его лицо. В кастрюле оставалась паста, приготовленная итальянцем. Сердце вновь болезненно сжалось и он, обхватив голову руками, тяжело опустился на пол. Дверца холодильника так и осталась открытой до самого утра, ровно как и сам Байльшмидт прибывал на кухне. Подтянув колени к груди и уткнувшись в них носом и до боли вцепившись тонкими бледными пальцами в светлые волосы. Приветствие произошло не очень слажено, как хотелось бы. Гилберту надоело сидеть в душной комнате для гостей и он решил спуститься вниз, выйти в сад. И все это, незамеченно, несомненно. Но спускаясь по лестнице, Пруссия умудрился поскользнуться и полетел вниз, где столкнулся с братом.  — Ты чего здесь делаешь? — слишком грубо спросил Людвиг, отстраняя руки брата от себя. Гилберт хотел было возобновить попытки обнять Запад, но сдержал себя.  — Ты не рад, что я вернулся домой? — неловкая улыбка и взгляд в сторону.  — Не очень-то. Куда собрался?  — Прогуляться решил, — Пруссия было уже отошел к двери, как брат схватил его за руку и несильно дернул на себя.  — Руку покажи.  — Что?  — Левая рука, — уточнил Людвиг, отпуская правую руку и отспуая на два шага назад. Байльшмид с минуту поколебался, но все же задрал рукав рубашки и показал левую руку. Конечность не разгибалась до конца и локоть немного сдвинут вправо.  — Свободен! — рявкнул Германия и пруссак поспешил одеться и выскочить на улицу. Больше они ни о чем не поговорили. Но Гилберту казалось, странным почему Людвиг вдруг решил справиться о здоровье его руки. «Неужели он вспомнил кем я ему прихожусь? Скорее нет, может, его война изменила в худшую сторону.» Снова не спалось и снова Гилберт бесшумно спустился в кухню. На этот раз в холодильнике нашлось пиво. Налив пиво в кружку, пруссак уселся за стол, поправляя одеяло, что захватил с собой из комнаты. Конец зимы и начало весны — очень холодное время.  — Ты же сказал, что твоя рука не восстановилсь…  — Прости. Что, тоже не спиться? — с усмешкой, поднимая алые глаза на вошедшего в кухню и не отпуская из рук кружки с пивом. Гилберт почти вернулся в свое нормальное состояние. Его уже не тревожило то, что Германия не его и почти даже братом не считает. Просто появилось одно слово — наплевать.  — Нет, просто мы…  — Понял, я, понял! — поспешно отвел взгляд альбинос и прячет сумасшедшую улыбку за краями кружки.  — Хочешь быть на моем месте? — спрашивает немец, прислоняясь спиной к холодной стене и скрещивая руки на груди. «Я хочу быть на его месте,» — думает Гилберт, а сам, с грустной улыбкой отвечает:  — Нет.  — Почему? Ты же любишь его.  — Нет, — снова вторит пруссак, немного раздражаясь от вопросов брата.  — Значит просто так трахал? — младший стиснул кулаки и сжал челюсти от накатившей на него злости.  — Мы не спали, — коротко отвечает пруссак и делает небольшой глоток из кружки. Воцарилась тишина, разбавляемая лишь размерным отсчетом настенных часов. — Вот чтобы ты сделал, если бы получил сполна, за то, чего ты не совершал? — вдруг спросил Гилберт, крутя в руках пустой стакан. Людвигу не нашлось, что ответить и тишина продолжилась. Байльшмидт довольно усмехнулся и посмотрел на брата.  — Вот и я не знаю, — спустя время, едва слышно, выдохнул пруссак. Взгляд снова переместился на дно пустой кружки, а потом, поневоле, на часы. Половина четвертого утра. кружка выпала из рук пруссака и, прокатившись по столу, упала на пол разбиваясь.  — То есть, ты хочешь сказать, что ты этого не делал? — как-то запоздало спрашивает Людвиг.  — Нет, — мгновенно отвечает пруссак. Он почти не задумывается над ответами и вопросами. В конце концов он просто болен. Остался болен. Альбинос смотрит в глаза немца, тот едва усмехается.  — Тогда почему он все еще жалуется на тебя? — Это уже шокировало пруссака. О чем это брат?  — Ах, да. Я сорвался однажды…  — Феличиано говорил, что ты ему звонил и вновь докучал, — младший, как оказалось, и не слушал его вовсе. И снова обида, какая-то детская обида. Ведь Байльшмидт никак не мог звонить Варгасу — он был просто не в состоянии. Даже подняться с грязного пола подвала Ивана.  — Стоп. Из-за чего ты сорвался? — решил уточнить событие из прошлого блондин.  — Я был зол на тебя… из-за него.  — Что случилось? — В кухню вошел Варгас: протирая кулачками заспаные глаза и сжимая в руках одеяло. Прямо ребенок без родителей. Наивно и смешно. Пруссия опустил голову, понимая, что разговор с братом вновь безнадежно испорчен этим надоедливым итальянцем.  — Так из-за чего ты сорвался? — не обращая никакого внимания на Италию, продолжает Людвиг.  — Я уже и не помню, что это был за инцидент… — беззаботно улыбнулся альбинос, почесав затылок. Да, он умел играть на публику когда это нужно. Жизненно необходимо. Так же лучше. И никто не заметит и тебе в какой-то степени спокойней. И брат не догадается. Все эти полгода прихзодилось врат, а по ночам плакать в подушку и кусать ту забуми, заглушая рыдания; бить ногами по кровати в истерике. Зная, что по другому уже не будет. Не станет.