der Schmetterling

9. 1946 год. 4 июля. Небольшая комнатка, в которой находилось лишь несколько человек. Иван сидел в кресле и лениво осматривал помещение, дожидаясь своих гостей. Прибалты и Наташа с Ольгой стояли позади него, словно охраняя. Наконец, дверь в кабинет открылась и в помещение вошел Людвиг, а за ним уныло плелся Гилберт. Блондин закрыл дверь и мельком взглянув «свору» Ивана, толкнул Гилберта в спину. Словно нож. Да, так и было. Гилберт хорошо понимал, для чего он здесь, что сейчас произойдет и что будет дальше.  — Принес документы? — холодно осведомился Брагинский, опираясь логтями на стол.  — Да, — Германия кинул на стол небольшую папку.  — Я не предложу сесть, как видишь мои тоже стоят, так что…  — Не нужно. Я хочу побыстрее закончить с этим и уйти.  — Поплакаться? — довольно улыбнувшись, ехидно спрашивает русский.  — Заткнись! — крик Гилберта обрывает смех Ивана. Брагинский с минуту сверлит взглядом пруссака, а затем фыркнув, принимается читать документы. Германия заметно нервничал и старался ни на кого не смотреть. Его взгляд бы устремлен в пол. Пруссия тяжело вздохнул и подвигал затекшими руками в наручниках. Он хотел было уже задать вопрос, почему наручники не снимут, но его перебил русский.  — Все в порядке. Германия, тебе нужно поставить подпись. Вот здесь, — Иван протягивает листок бумаги Людвигу. Блондин медленно закрывает глаза и трясущимися руками принимает листок.  — Я понимаю, соберись с силами и подписывай, — кивает Иван, пристально следя за Гилбертом. Людвиг нервно вдыхает и выдыхает, переводя дух. Секунда — на документе подпись. Байльшмидт опускает голову, пытаясь скрыть непрошеные слезы; кусает губы в досаде и обиде. Германия все же сделал это. Он подписал этот чертов документ.  — Прости, Гилберт. Я бы не смог сделать иначе, — тихо говорит немец и дотронувшись до плеча брата, легко целует того в лоб. Но это уже приятно — забота. Но внутри все похолодело. Предательство — самое что ни на есть плохое. Германия вздыхает и выходит из кабинета. Байльшмид не устраивает никаких истерик, плача, не бежит догонять брата, и не рвется убить Ивана. Просто и так все понятно. Людвиг, выйдя из дома Брагинского, останавливается возле калитки. Положив руку на штуки калитки, немец судорожно всхлипывает. Сдерживать слезы надо уметь, но не выходит. Кулаком, затянутым в черную кожу перчаток, блондин стирает слезы с лица.  — Добро пожаловать домой, Гилберт, — Иван улыбается. Байльшмидт, не поднимая головы поджимает губы и с силой сжимает кулаки. Надо уметь держаться.