Sunburned

      Настроение у Кирана было приподнятое: в школе отменили последний урок, на улице сияло такое редкое для Лондона летнее солнце, а Ясмин перед своей длительной поездкой на этническую родину подарила ему милый собственноручно сплетённый браслетик из красных ниток — она как-то назвала его ещё смешно, но он не запомнил, — чтобы бойфренд помнил о ней каждый день проведённого в разлуке лета.       — Опять меня будут сватать за всех кузенов подряд, — хмыкнула она, — и просить примерить хиджаб. Как же я ненавижу каникулы…       А Киран вот каникулы любил, особенно летние. Школа, с Ясмин или без неё, его уже порядком утомила, но продержаться осталось совсем немного, буквально пару дней: вот-вот наступит июль, и тогда они с мамой полетят в Роттердам, к старшей сестре и её… жене.       Джотсана не сразу смирилась с выбором Амалы. И это, пожалуй, ещё мягко сказано: в надежде повлиять на сбившуюся с пути истинного дочь, мама с завидным упорством рекомендовала сестре каких-то непонятных мужчин, а та реагировала бурно, с истериками и скандалами, и последний год жизни Амалы с семьёй был наполнен одной лишь руганью, от чего страдал и Киран. Он честно пытался быть примерным сыном и хорошим братом, но если уж попадал под горячую руку, то получал и от мамы, и от сестры в равной степени: в конце концов ему надоела эта игра в одни ворота, поэтому он забил и на учёбу, и на многочисленные кружки, в которые был записан, пощадив лишь баскетбол. А если на него кричали, стал теперь кричать в ответ. В какой-то момент ему даже стало казаться, что они втроём однажды просто убьют друг друга, но Амала, не выдержав очередной попытки матери познакомить её с «очень достойным молодым человеком», которым оказался какой-то огромный молчаливый военный, в конце концов от них съехала, и Киран вздохнул с облегчением.       Любить сестру на расстоянии оказалось проще, но Джотсана не разделяла его мнения: узнав, что Амала молча собрала вещи и переехала к своей так называемой невесте, мама пришла в такой гнев, что от её крика в ушах Кирана потом ещё несколько дней стоял несмолкаемый звон. Она сначала пыталась вернуть дочь обратно домой, но та оставалась непреклонной. У них даже был период, когда они совсем не разговаривали, и Кирану приходилось тайком от матери звонить сестре, чтобы узнать, жива она вообще там или как. Но время шло, серьёзность намерений Лимы и Амалы только крепла, и однажды строптивая дочь всё-таки решилась на шаг к примирению: она позвонила матери первой, чтобы сообщить о том, что теперь носит фамилию Берг, и никакими уговорами, угрозами и упрёками этого не изменить.       — Амала, ты совсем спятила? — ругалась в трубку Джотсана. — Вы с ней знакомы сколько, меньше года?       — От тебя это слышать вообще смешно, — парировала сестра: её голос Кирану было хорошо слышно, мама говорила с ней по громкой связи, пока опрыскивала цветы в гостиной, — ты уехала с папой в другую страну, зная его от силы месяц!       — Я любила его!       — А я люблю её!       — Пусть так, я уже поняла, что из тебя эту дурь не выбить, — проворчала мать, — но выходить за… то есть… жениться-то зачем? Я, может, и сбежала из Индии с твоим отцом, но замуж-то не вышла, это очень серьёзное дело!       — Ма, ты себя саму слышишь? Замуж — дело серьёзное, а родить ему двоих детей — типа, не очень серьёзно?       — Я родила вас для себя, — мама бахнула кулаком по столу, и цветочные горшки задребезжали, — а не для него! Поэтому вы и остались со мной, когда мы разошлись. Можешь себе представить, сколько судов мне пришлось бы пройти, чтобы вас не отбирали, будь мы женаты? Это я уже про раздел имущества не говорю…       — Нам нечего делить, мы снимаем квартиру, а разводиться тем более не собираемся!       — Это ты сейчас так говоришь! Боже, за что мне это всё… С Габриэлем ты встречалась дольше, и я что-то не помню, чтобы ты стремилась поскорее выскочить за него замуж.       — Потому что он оказался последней сволочью, мам! Мерзкой, конченой, похотливой сволочью, ты же знаешь, что он крутил одновременно и с Лимой, и со мной, зачем вспоминаешь его вообще? Трахал нас по очереди, тварь такая…       — Следи за словами, Амала, тут Киран рядом.       — Ма, ну ты серьёзно? — он тут же откликнулся с недовольством. — Мне же не шесть лет.       Это во-первых. А во-вторых, он и так знал эту историю получше мамы: когда сестра обнаружила, что её весь из себя положительный мужчина ходит налево, она, как и всякая влюблённая дурочка, сначала захотела обвинить во всём его любовницу. Воспользовавшись своим чисто женским — Киран так не умел, но знал, что так умеет Ясмин, потому и решил, что это какая-то девчоночья суперсила — навыком находить нужных людей через общих друзей в социальных сетях, она тут же безошибочно вычислила рыжую мымру, оставившую свои волосы на её, Амалы, подушке в квартире Гранта. Некая Лима Берг рисковала теперь остаться и без волос, и без зубов, но когда сестра до неё всё-таки добралась, пришлось столкнуться с неприятной реальностью: на безымянном пальце этой Лимы Берг красовалось помолвочное кольцо, а это значило, что в роли любовницы мерзкой, конченой, похотливой сволочи оказалась сама Амала. И её эта роль категорически не устроила.       — Шесть, шестнадцать — какая разница? И вообще, чего ты тут уши развесил? Иди уроки делать, я уже в школу твою как на работу хожу, сил нет! Такой славный мальчик был всегда, какой бес в тебя вселился в последнее время? Представь себе, Амала, мне вчера опять звонили, говорят, совсем от рук отбился…       Он бы охотно ответил, что винить маме в этом стоит только себя и, может, ещё немножечко сестру, но с какой бы силой подростковый бунт в его сердце не разгорался, переходить черту Киран не смел. Он пытался заставить себя рассуждать по-взрослому, пытался проникнуться к маме пониманием: она тащила их с Амалой на своём горбу с тех пор, как он едва научился пользоваться горшком. Когда-то даже работала на нескольких работах сразу, чтобы обеспечить их нормальным детством, но денег всё равно не хватало.       Когда зарабатывать начала и старшая дочь, стало чуточку легче, но совсем скоро Джотсану уволили сначала с одной, затем со второй работы, и устроиться по-новой у неё уже не вышло. Сейчас они перебивались тем, что мама готовила на заказ тортики, замыленные фотографии которых Киран публиковал в её не особо раскрученном, но зато уютном аккаунте, и это внезапно принесло Джотсане довольно стабильный доход: деньги рекой, конечно, не текли, но к анонсу шестнадцатого айфона она с небольшой помощью Амалы смогла позволить себе подарить сыну на день рождения новый телефон. Не шестнадцатый, конечно — всего лишь двенадцатый, но Киран, в жизни не видавший такой роскоши, любому айфону был рад: с его раздолбанным вхлам китайским кирпичиком уже просто стыдно было показаться на людях.       И вроде всё более-менее наладилось в тихой квартирке на троих, но жизнь подкинула очередной невообразимый поворот: эта крупная ссора Амалы с мамой, которая расколола их уютную маленькую семью, стала большим потрясением для всех. Киран видел, что Джотсана держалась из последних сил, старалась, как могла, но он не мог не чувствовать, что она давно уже устала от такой жизни. И от них она тоже устала, хоть никогда бы и не призналась в этом вслух.       — Это всё враньё, — уходя крикнул он погромче, чтобы сестра точно услышала, — в школьном уставе нигде не прописано, что мне запрещено набирать в презервативы воду и бросаться ими из окна раздевалки.       — Я тебе сейчас!       Мама замахнулась на него кухонным полотенцем, но Киран только отскочил в сторону со смехом. Она довольно часто говорила им с Амалой что-то вроде «по заднице получишь», «я тебе уши оторву» и всякое такое прочее, но никогда на самом деле не наказывала их физически — это просто было для неё неприемлемо.       В очень редкие моменты душевной близости мама делилась с ними какими-то деталями своей прошлой жизни, от которой она бежала, как от огня. И её непримиримое отношение к домашнему насилию, пожалуй, корнями уходило именно туда, в загадочную Индию, где осталась вся её многочисленная родня, с которой она не поддерживала отношения и тем более не планировала знакомить своих подросших детей-полукровок, воспитанных совсем по-другому.       — Мама колотила меня палкой за любую провинность, — она произносила это с такой безмятежностью, словно давно пережила эту травму, но пустота в её глазах говорила совсем иное, — я ещё лет в пятнадцать подумала о том, что как только у меня появится возможность, даже самая призрачная — я убегу. Из дома, из Калькутты, может, даже из Индии.       — Ты что, использовала папу, чтобы эмигрировать? — поморщилась сестра.       — Чтобы выжить, Амала, — мама улыбнулась с такой болью, что у сестры пропало всякое желание препираться. — Но сейчас я думаю, что слишком драматизировала тогда. Быть родителем непросто, я с вами намучалась… А на моей матери помимо детей лежала такая ответственность, что мои выходки, может, были последней каплей, поэтому она срывалась.       — Но ты же не срываешься, — устроившись у мамы под боком, Киран едва не мурчал от того, как приятно она поглаживала его по кудрявой голове, — ты самая лучшая, самая терпеливая и добрая. Хоть мы и ссоримся часто.       — Не думай, что мы не замечаем всего, что ты для нас делаешь, — поддержала его Амала, — мы очень разные, но ты… ты, правда, пример для подражания.       И на следующий же день поругалась с мамой снова, а потом собрала все свои вещи и ушла. Как когда-то ушла от своей матери и сама Джотсана.       Но время лечит любые раны, даже самые глубокие, даже нанесённые самыми близкими людьми. Мама смирилась с женитьбой сестры на невесте своего бывшего, постаралась даже наладить с Лимой контакт — та оказалась очень даже приличной и достойной девушкой, и теперь Джотсана уже сама не могла сказать, почему была настолько против. Может, потому что в её возрасте принимать новое уже не так-то просто, тем более после строгого индийского воспитания, которое не могло не оставить на ней свой отпечаток.       — Жаль только, что внуков теперь не дождусь, — раздосадовано вздыхала она, замешивая тесто для бисквита перед разбитой фронтальной камерой телефона, на котором шёл видеозвонок.       — Дождёшься, у тебя ещё Кир есть, — хихикнула рассыпающаяся на пиксели Амала, — а у Кира — Стефани, и, кажется, у них всё серьёзно.       — Не надо прикидываться, что ты не помнишь Ясмин, — тут же вклинился Киран, которого сестре было не видно, но хорошо слышно: мама заставила его взбивать миксером крем для начинки. — И ничего у нас не серьёзно, мы в свободных отношениях.       — Ещё один, — всплеснула руками Джотсана, и мука белым облаком поднялась в воздух, заставляя её тут же чихнуть. — Какие-какие отношения, сынок?       — Свободные, — невозмутимо повторил он и, вытащив из миксера венчики, принялся их вылизывать, в перерывах поясняя шокированной матери, что он имеет в виду, — это значит, что… мхм… если у Ясмин появится другой парень, я не буду ревновать… мнямм… и она тоже не будет, если у меня… ммм, боже, мам, вкуснотища-то какая… появится кто-нибудь ещё.       — Вы меня с ума сведёте, дети… И перестань насиловать миксер, он мне ещё нужен!       Пока Киран после жадного поедания крема полоскал в ванной комнате руки и рот, мама с сестрой продолжали разговаривать о какой-то неинтересной взрослой ерунде. Но стоило Амале заикнуться о том, что она хочет позвать их в гости, он моментально оказался тут как тут, заглядывая в телефон Джотсаны горящими глазами.       — Ты ждёшь нас в Роттердаме?       — Пока только думаю об этом. Но я соскучилась и хотела бы, чтобы вы познакомились с Лимой лично…       — Я согласен, — даже не дослушав сестру, выпалил Киран, — когда прилетать?       — Остынь, мы пока ещё никуда не летим.       Но это сказала мама, а Мала спустя пару дней ответила, что действительно с нетерпением ждёт их и попытается Джотсану на это мероприятие всё-таки уломать: они с мамой простили друг другу все обиды и теперь сестра сама хотела покрепче стиснуть её в своих объятиях, посекретничать под винишко и просто ещё раз сказать, на этот раз лично, что ничего важнее семьи в жизни нет.       — Ничего важнее семьи в жизни нет, — как попугай повторила за сестрой мать, одной фразой испортив сыну все каникулы.       — Но мы собирались к Амале в Роттердам!       — Амала молодая и никуда не денется, мы ещё сто раз успеем к ней съездить. А твоей бабушке уже под восемьдесят. Если мы не увидимся с ней сейчас, возможно… возможно, не увидимся уже никогда.       Мама всхлипнула, и он прикусил язык. Киран и не думал, что у Джотсаны вообще осталась какая-то эмоциональная привязанность к оставшимся в Индии родным, но, наверное, мать остаётся матерью, какой бы она не была. Он неловко похлопал свою по спине и сдержался от того, чтобы продолжить спор, понимая, что его эгоистичное желание потусить в другой стране не стоит её слез.       — Так говоришь, будто прощаться с ней собралась. Не накручивай себя, мам. Может, она ещё бодрячком?       — Не знаю, сынок. Хорошо, если так. Но если нет — я бы хотела поговорить с ней в последний раз, высказаться. Послушать, что скажет она. Вся эта ситуация с Амалой… открыла мне глаза. Я убежала от проблемы вместо того, чтобы её решить, и теперь это тяжёлым грузом давит на моё сердце каждый день. Я боялась и не понимала свою маму, до сих пор не понимаю. Но и люблю её тоже до сих пор. Хочу сказать ей это до того, как станет слишком поздно.       К воле Джотсаны сын отнёсся с уважением, но разочарование от этого никуда не делось. Он уже успел прогуглить все самые интересные места Роттердама, составить список, похвастаться друзьям, что едет на каникулы в Нидерланды, с замиранием души предвкушая свою первую поездку за пределы Великобритании с таким восторгом, что не поделиться им было просто невозможно. А теперь ему надо было всем, включая Ясмин, сказать, что он никуда не едет, и фоточек классных можете не ждать, а обзоров на стритфуд — тем более. Все его друзья разъехались на лето кто куда, а он теперь вынужден был в одиночестве куковать в Лондоне, помирая со скуки. Но это всё, конечно, было мелочью в сравнении с мамиными тяготами. Мелочью, но всё равно обидной.       Ещё обиднее было потратить целый день на то, чтобы вылизать к приезду родственников их скромную маленькую квартирку, которая во время уборки показалась Кирану отнюдь не маленькой. Джотсана ближе к дате начала сильно нервничать: зачем-то она хотела показать их жизнь более благополучной, чем та была на самом деле. Каких-то конкретных сведений о родственниках она не сообщила, сказала только, что бабушку привезёт её младший брат по отцу, а с ним приедет и его сын, который как раз в этом году окончил школу, а значит, был старше всего на пару лет.       — Видишь, как здорово, и тебе не будет скучно здесь! Покажешь Риши Лондон, подружитесь, может. Он родился уже после того, как я уехала, но я думаю, что он очень хороший мальчик.       — Ага, блеск, — страдальчески протянул Киран, но Джотсана не обратила внимание на просквозившую в его голосе иронию, продолжая говорить то ли с сыном, то ли уже с самой собой:       — Маму разместим в комнате Амалы… Нет, не так. Вимал пусть остановится в комнате Амалы, а маме будет лучше в гостиной, там и телевизор есть, и кухня рядом, и до туалета идти ближе всего… Риши тогда с тобой будет.       — Как это — со мной? Где?       — В комнате твоей, где же ещё?       — Почему в моей-то? Пусть с отцом в комнате Малы живёт!       — У Амалы комнатка маленькая совсем, и кровать односпальная. Как они там ютиться будут?       — Не знаю, пусть по очереди спят…       — Не капризничай, — покачала головой мама, — будь гостеприимным хозяином. У тебя самая большая комната, так что ей придётся поделиться. Представь, если бы мы приехали в Роттердам, а нам Амала и Лима сказали бы спать на раскладушке вдвоём. Тебе бы такое понравилось?       — Нет, но спать в своей кровати с каким-то чужим человеком я тоже не хочу. А вдруг он вонять будет?       — А вдруг вонять будешь ты?       — Мам!       — Ладно, тогда давай в твоей комнате остановятся Вимал и Риши, а ты временно переедешь к Амале?       — Ещё чего! А мой комп, мои вещи? Мне чтобы переодеться надо будет каждый раз к ним стучаться, что ли?       — Точно, вещи! — хлопнула себя по лбу Джотсана. — Перенесу оставшуюся одежду Амалы к себе. И ты пойди освободи хотя бы пару полок для Риши в своём шкафу. Быстрее, Киран, не копошись!       Мама будто бы и не слышала его. Мало того, что в Роттердам не пустили, так ещё и приставят нянькой к какому-то постороннему человеку, и заставят с ним одну постель делить. Он для этого что ли с самого переезда Амалы упрашивал Джотсану переставить её огромную кровать, занимающую почти всю площадь комнаты сестры, в свою? Нет, конечно! Хотел просто спать по-королевски, раскинув руки-ноги в стороны звёздочкой. Знал бы, что через пару месяцев этой королевской жизни его будет ждать такая подстава, ни за что бы не подписался.       Но спорить с мамой было бесполезно, и он с недовольным лицом потопал разгребать свои вещи, уже заранее негативно настроенный по отношению к этому… брату? Дяде? Кем бы там ни приходился ему Риши, он однозначно не заслуживал ни пустых полок в обклеенном постерами шкафу Кирана, ни места в его роскошной двуспальной кровати, которую он совершенно справедливо получил в наследство от Амалы. Боже, а если этот Риши и правда будет вонять? Родню мамы, от которой та бежала, Киран почему-то представлял какими-то дикарями из трущоб, про которых видел не одно видео на ютубе: Индия и в целом-то не входила в ряд самых развитых стран, а жизнь на окраинах её перенаселённых городов вообще походила на какую-то документалку про лютое средневековье. Немудрено, что Джотсана бежала оттуда в поисках лучшей жизни…       Но ожидания его не оправдались. К сожалению или к счастью — пока было сложно сказать. Единственное, в чём он не ошибся, пожалуй, был наряд бабушки: как он и предполагал, она была одета в традиционное сари. Выглядело оно, правда, подороже чем то, что он себе представлял, и сама бабушка оказалась какой-то удивительно благородной и статной несмотря на почтенный возраст женщиной.       — Добрый вечер, матушка, — Киран ещё никогда не видел на лице мамы такого благоговения, как сейчас, когда она смотрела на эту аристократически надменную старушку со смешной красной точкой во лбу. — И вам, дядя Вимал, Риши.       — Какой я тебе дядя? — добродушно улыбнулся мужчина в дорогом костюме. — Я младше тебя на год, Джотсана, ты в своём уме?       — Я просто подумала, что… может, я больше не могу…       — Это Индира тут дуется, — тут же поспешил успокоить её он, — а я тебе всегда рад, ты же знаешь. Знала бы, если бы звонила хоть раз в год. А это что, твой сын? В нашу породу пошёл, удивительно. Дочка тоже?       Дядя Вимал или как там его совершенно беспардонно схватил Кирана за ухо и потрепал, как ему, наверное, казалось, по-отечески. Но уху юноши и ему самому такое обращение не очень понравилось: он поспешил вывернуться и отступил на два шага назад, сохраняя молчание, чтобы не смущать маму, но продолжая сверлить неприятного мужчину взглядом. Они и правда были чем-то неуловимо похожи — смугловатым тоном кожи, нетипично зелёными для жителей Индии глазами, даже чертами лица. Но родства с этим человеком Киран не чувствовал совершенно, только недоверие и какое-то неприятное чувство опасности, будто этот улыбчивый богатенький дяденька на самом деле мог оказаться кровожадным маньяком, подкастами про которых он заслушивался на досуге, делая домашку.       — Нет, Амала больше на меня похожа, — улыбнулась явно обрадованная такому расположению со стороны Вимала мама, — а Кир — ну просто вылитый дедушка Радж!       Бабушка тут же что-то пробубнила на каком-то непонятном языке, и мама вдруг ответила ей тем же: между ними завязалась напряжённая беседа, ни единого слова из которой Киран не понимал. Мамин дядя пару секунд смотрел на него как-то странно, словно тоже не мог поверить в то, насколько они оказались похожи, а потом вдруг очнулся и вспомнил, что они, кажется, кого-то забыли.       — Риши, не позорь меня, — его тон из тёплого и любезного вдруг сделался ледяным и хлёстким, — Джотсана и Киран подумают, что я не научил тебя элементарным правилам поведения. Поздоровайся.       На секунду Кирану даже стало жаль сына этого странного человека, пускай он и успел уже заочно его возненавидеть. Но как только он нашёл глазами высокий стройный силуэт третьего гостя, всё это время будто бы почтительно держащегося за спинами старших, вся сострадательность вмиг улетучилась, уступая место раздражению: Риши смерил его таким взглядом, что уже Киран почувствовал себя каким-то дикарём из трущоб.       — Здравствуйте.       Его глубокий низкий голос прозвучал ровно, но распалившийся Киран уже успел вообразить и разобрать в нём все оттенки пренебрежения и высокомерия. Риши молча вернулся к своему телефону, словно возрастная троюродная сестра и её отпрыск интересовали его примерно никак, и Киран чуть не задохнулся от возмущения: шестнадцатый айфон ещё не успел поступить в массовую продажу, а у этого, мать его, дикаря он уже был в руках. А на руках — вернее, на одной из них, — болтались чёртовы золотые ролексы, которые явно были большеваты для его тонкого запястья, но смотрелись так уместно, будто этот Риши прямо в этих часах из утробы своей матери и вылез. И кольца, конечно: это, видимо, была какая-то семейная одержимость, потому что ими были увешаны не только длинные тонкие пальцы молчаливого юноши, но и сухонькие пальчики ругающейся на каком-то непонятном Кирану языке бабушки, и крепкие пальцы дяди Вимала.       — Ох, Киран же на бенгали не говорит, — смущённо посмеялась мама, такая непривычно растерянная, будто появление бабушки вновь сделало её маленькой девочкой, — давайте, пожалуйста, английский использовать.       — Почему мы до сих пор на пороге стоим? — неохотно проскрипела на английском Индира. — Твоё здешнее жилище настолько жалкое, что ты стесняешься нам его показывать?       — Ну это перебор, тебе не кажется? — тут же вступился за маму её дядя. — Джотсана всё-таки сделала первый шаг, неужели ты не можешь проявить к ней снисхождение хотя бы теперь?       — А ты меня не учи, Вимал, — старушка отмахнулась от него, как от назойливой мухи, — за своими детьми следи.       И прошла в квартиру первой, словно была там безраздельной хозяйкой.              — Характер, — пожал плечами мужчина и вместе с племянницей зашёл следом за Индирой.       Риши продолжал стоять столбом и пялиться в свой долбаный шестнадцатый айфон. Киран едва поборол желание прямо тут его и оставить: пусть спит на коврике под дверью. Но даже если он сейчас запрёт за собой дверь, мама потом всё равно пустит Риши в дом, ещё и наорёт на Кирана сразу после. Нет, тут нужно было действовать тоньше.       — Пойдём. Покажу тебе наш… — он запнулся и прищурился. Ну уж нет, он тут хозяин и именно так с самого начала себя и поставит, — мою комнату. Мама сказала, ты будешь жить со мной.       Но этот Риши даже ничего не ответил! Просто кивнул и пошёл следом за Кираном, топая своими кроссовками так громко, словно нарочно хотел привлечь к ним внимание — и, конечно, просто какими-то кроссовками они оказаться не могли. У Кирана дёрнулся глаз, когда он разглядел взорвавшую интернет пару лет назад коллаборацию Луи Витона и Найка на стройных ногах своего… кем блин он там был ему, дядей?       — Помоги Риши расположиться, — проворковала мама, накрывая на стол, — а потом спускайтесь к ужину, мальчики, не задерживайтесь, а не то всё остынет!       «Надеюсь, он подавится рисом и помрёт», — почти всерьёз подумал Киран, но остановился и кивнул маме с самой милой улыбкой в своём арсенале. Уткнувшийся в свой девайс Риши остановиться не додумался и влетел в своего провожатого сзади, роняя на пол и айфон, и худосочного Кирана.       — Бля-ять, — едва слышно процедил Риши, самым элегантным образом из всех возможных опускаясь на корточки. Не чтобы помочь, конечно — чтобы поднять телефон.       «Бля-ять», — тут же мысленно согласился с ним Киран, как только его носа коснулся аромат чужого, наверняка такого же дорогого, как и всё остальное, парфюма. Подавится Риши рисом или нет, он, наверное, уже не увидит: потому что сам уже подавился и задохнулся его до безобразия опьяняющим запахом.       — Тебе… помочь? — тот уже успел подняться и проверить свой девайс на предмет повреждений. Киран кивнул, и его тут же совершенно неласково дёрнули наверх. Он опять сделал вдох невовремя и чуть не кончился прямо на месте.       Лучше бы этот Риши и вся его семейка оказались неприкасаемыми и безбожно воняли, честное слово.