Пепел [AU.Hunger Games]

      Золотой конфетти оседает на мраморных плитах Капитолия. Овации вмиг стихают, наступает черёд тишины.       Настоящая, деревенская, давящая, неприступная и неподкупная в своей бедности в дистрикте 12. Скрип половиц, которые никто не чинил годами. Шёпот ветра в щелях оконных рам. Где-то вдалеке лает собака — тоскливо, надрывно, она тоже мучается, хотя и её жизнь стала чуть лучше после победы неизвестных ей мальчика и девочки.       Пётр лежит на спине, уставившись в потолок. Тени от уличных фонарей ползут по побелке, как пальцы мертвецов, так привычно, так, казалось бы, обыкновенно. Он слышит её дыхание. Ровное и тихое. Слишком ровное для человека, который полгода назад вырывал ягоды из земли, сжимая в кулаке смерть. Слишком тихое для той, кто пел на жатве так, что даже трибуны миротворцев утирали скупые мужские слезы.       Адель спит рядом, правда, на другом конце огромной кровати, где могло бы поместиться трое таких, как она. Свернувшись калачиком, поджав колени к груди, как зверёк, который даже во сне не верит в безопасность. Тёмные волосы рассыпались по подушке — длинные, спутанные, без блеска, которым их наделяли стилисты Капитолия.       Пётр медленно поворачивает голову и смотрит на неё.       Она такая маленькая. Он забывает об этом каждый раз. На арене она казалась выше — может, из-за того огня, что горел в её чёрных глазах. Может, из-за того, как она держала спину, когда пела. Но сейчас…       Сейчас она — просто девочка. Худенькая, почти прозрачная в тусклом свете. Тонкие запястья, которые можно обхватить двумя пальцами. Синяки под глазами от кошмаров и недосыпа, которым она себя мучает только чтобы не видеть те страшные образы.       Ему жалко её.       Это странное чувство разливается в груди тяжёлой, горькой волной. Жалко до тошноты. До боли в сжатых челюстях.       Они прошли эти 74-е Голодные игры. Вдвоём. Против всего, против всех, против самого Капитолия.       Он вспоминает тот день на жатве.       Дистрикт 12, площадь, пыль и унылые серые лица. И вдруг — она.       Красное платье. Не то, что шьют по капитолийской моде, а настоящее, живое, с юбкой, которая танцевала даже без ветра. Красная помада на губах, красные тени на веках. Тёмные волосы струятся по плечам. Красавица.       Она — из кови. Все знали. Кочевники, цыгане Панема — бездомные, свободные, проклятые. Никто не ставил на неё ни монеты. Но когда её имя вытянули из стеклянной вазы — она улыбнулась.       Пётр тогда стоял в толпе мальчишек. Он не собирался вызываться добровольцем. Ни за что. Но она посмотрела сквозь толпу — прямо на него. Чёрные глаза, в которых горело что-то древнее, как сам огонь, призвало смотреть ей в ответ, вторить уже тогда, вступить в танец двух мертвецов, хотя, казалось бы, он должен остаться в безопасности. Она заставила его одним только взглядом.       И сказала:       — Я выбираю его, — она выбрала его. Именно его. Пальцем указала — вот этого, с косой.       Пётр до сих пор не знал — зачем.       Может, почувствовала охотника. Может, увидела того, кто умеет убивать и не содрогнётся. Может… А может, просто хотела, чтобы её смерть была красивой. В паре с кем-то высоким, кем-то заметным даже издалека, тем, кто не заплачет.       И он пошёл добровольцем, поддавшись гипнотическим чарам кови, что всё ещё держались в её крови и вылились в колдовские глаза девушки.       И они не погибли, как на то ставили многие.       Он выживал. Она пела. Он стрелял. Она плела сети из слов и взглядов — сплела даже Капитолий, даже зрителей, даже трибутов, которые за всю историю игр не сопереживали соперникам.       А в финале, когда их осталось только двое, он всё же протянул отравленную горсть ко рту, а она вынула ягоды, уже давшие сок на его губы. Своими пальцами, маленькими, цепкими. Он всё ещё помнил вкус той отравы, пока Адель вынимала и топила одну за другой.       И сказала в небо или, может быть, сразу распорядителю в ухо:       — Я не могу убить того, кого люблю.       Ложь. Чистая, блистательная ложь, от которой все зрители растаяли, как воск.       Капитолий любит ложь. Капитолий любит красивые истории. А история о том, как девушка из кови полюбила охотника из угольной пыли — и спасла его ценой собственной победы, — эта история стоила им обоим жизни.       Потому что теперь они — пара победителей.       Теперь они спят в одной постели.       Пётр смотрит на её тёмные волосы на белой подушке. На её тонкую шею, где бьётся голубая жилка. На её губы — сейчас бледные, стёртые, без помады.       — Адель-Марун, — шепчет он так тихо, что сам едва слышит.       Она не просыпается.       Но во сне её пальцы сжимаются в кулак. Сжимаются вокруг ничего — вокруг того, что ей, возможно, снится.       Ему жалко её.       Потому что он видит в её лице не любовь. И не нежность. И даже не благодарность. В её лице, когда она спит, — смерть.       Он осторожно, стараясь не разбудить, протягивает руку и убирает прядь волос с её лица, и она вздрагивает.       — Не надо, — шепчет во сне. — Не надо ягод… — Пётр закрывает глаза, больно делать ей больно даже через благо, больно смотреть на неё и каждый день вспоминать прошлый ужас.       Она просыпается за час до рассвета.       Это привычка, которую не убить даже мягкими перинами Капитолия. Организм помнит: встать до света — значит успеть в лес, пока миротворцы не начали обход. Успеть поставить силки. Успеть выжить.       Адель лежит неподвижно, привыкая к потолку. Чужому. Своему. Дом победителей. Смешное название для могилы, в которой две живых души. Она чувствует тепло.       Слева. Рядом. Пётр.       Он спит на спине, раскинувшись, как зверь, который даже в забытьи не выпускает когти. Длинные тёмные волосы расплелись за ночь, и коса съехала куда-то набок, жалкая, истрёпанная. Обычно он заплетает её туго, по-мужски грубо — один раз и на весь день. Но во сне он другой.       Мягче. Уязвимее.       Адель приподнимается на локте и смотрит на него.       Высокий. Даже лёжа, он кажется огромным. Руки — в мозолях, пальцы лучника — длинные, цепкие. Шрамы на предплечьях — от веток, от стрел, от диких зверей, которые подходили слишком близко.       Она протягивает к нему руку осторожно, почти боязливо. Подушечки пальцев касаются его скулы — жёсткой, небритой, с тонкой полоской старого шрама от пореза о скалу.       Пётр не просыпается. Только выдыхает чуть громче, и она в ответ успокаивающе гладит его переносицу, ведёт пальцами по скуловой дуге вверх, к виску. Там, где коса начинается, свободные пряди, переплетённые с чернотой. Её такие же спутанные волосы падают на плечо, касаются его груди, тоже норовят успокоить, вернуть его в сон.       Без него она бы не выжила. Она умела петь и вязать мелкие силки на зайцев. Она умела пленять взглядом. Она умела кружиться в платье так, что даже миротворцы забывали дышать. Но она не умела убивать.       В первые же два дня она чуть не сдохла. От жажды и страха, от собственной глупости — вышла к ручью без оружия, без плана. Её спасла только случайность — и его стрела, вошедшая в затылок трибуту из Дистрикта 5.       Потом, спустя несколько дней, встреча у пещеры.       Он вёл её за руку сквозь ночной лес. Он нашёл этот грот — сухой, скрытый плющом, безопасный, развёл костёр, когда у неё зуб на зуб не попадал, отдал ей свою куртку — единственную, хотя сам раненный тоже дрожал.       И тогда, в пещере, глядя на пляшущие тени, она сказала:       — Я хочу убить их всех, — агрессия текла по её венам, как тот самый яд, который чуть не забрал его. Жажда крови, дикая, от кови, древняя — проснулась в ней от страха.       А он… Он просто кивнул.       — Тогда научись стрелять.       Он учил её. Терпеливо, жёстко. Поправлял локоть, сжимал ладонью её пальцы на тетиве. Их лица были так близко — и ни одной камеры рядом. Только они, камни и запах сырости.       Поцелуй для всей страны был позже. Его идея. Она помнила, как он посмотрел на дрон, потом на неё. Помнила его шёпот:       — Нам нужна их любовь. Только так, — и когда его губы коснулись её — холодные, солёные от пота и крови…       Она чуть не рассмеялась, потому что никто прежде не смел целовать её без разрешения, и в тот же миг её рука зашарила за его спиной в поисках ножа. Рефлекс и инстинкт выжившего.       И благодаря этому поцелую распорядитель Голодных игр ввёл правило о двух победителях из одного дистрикта, чем они и воспользовались, защищая, помогая друг другу.       Они оба — хищники.       Адель смотрит на его лицо сейчас. В тусклом утреннем свете оно кажется вырезанным из старой кости. Резкие скулы. Тёмные длинные дрожащие ресницы. Губы, сжатые даже во сне.       В его лице она видит смерть общую, что стоит между ними. На арене он убил семерых. Она — двоих. И одного ранила так, что тот истекал кровью два дня, пока скучающие распорядители не прибили его «случайно» напавшим диким зверем.       Смерть живёт в тенях под его глубокими темно-зелеными глазами. В шраме на шее — от карьерного ножа. В его руках, которые помнят, как ломаются человеческие позвонки.       Теперь это самый близкий ей человек. Ближе, чем её табор. Ближе, чем мать, которую она не помнит. Ближе, чем все песни кови, которые когда-то были её единственной семьёй.       Потому что только он видел, как она плакала ночью, уткнувшись в колени, беззвучно, чтобы не привлекать профи из более живучих дистриктов. Только он вытирал кровь с её лица и не морщился.       «Мы не любим друг друга», — думает Адель, проводя пальцами по его косе. «Но я не отдам тебя».       Пётр шевелится.       Его рука дёргается — и вдруг накрывает её ладонь. Слепой сонный жест защитный. Он даже не проснулся, а уже прижимает её пальцы к своей груди.       Адель замирает — сердце под её ладонью бьётся ровно, сильно, живуче.       — Петь, — шепчет она. Он не открывает глаз. Но уголок его губ чуть-чуть, едва заметно, поднимается.

***

      Утро началось как обычно: теперь они формально жили в соседних домах победителей, но спали всё равно вместе. Срослись, как два дерева одной корой.       Адель заваривала чай из сушёных трав и допекала картофельный пирог в печи. Она полюбила готовить, потому что единственный, кто ел всю её стряпню, всегда оставался благодарен и всегда хвалил даже самый неудачный пригоревший пирог.       Пётр сидел на удобном диване чуть шмыгая носом. Он где-то в городе подхватил какую-то заразу. Врач от миротворцев, которого им приставили в качестве наблюдателя, говорил, что это всё из-за ослабленного после Голодных игр организма. Но ничего не мог посоветовать, будто ждал, что его насморк поднимется выше в мозг.       Телевизор смотреть они не любили, но Адель иногда включала какую-нибудь передачу о сельском хозяйстве из десятого дистрикта. И вот сейчас, пока важный чиновник дистрикта докладывает о прекрасном удое, экран вдруг моргнул и загорелся сам по себе — сигнал экстренного вещания.       — Выключи, — бросила Адель, не оборачиваясь. — Опять будут показывать наши "лучшие моменты".       Но Пётр не шелохнулся.       На экране появился чёрный фон. Серебряная надпись с гербом Панема. И голос — металлический, бездушный, который звучит раз в двадцать пять лет.

      «Внимание, граждане Панема.       Президент обращается к вам».      

      Адель замерла с кружкой в руке. Они оба знали это чувство — ледяные мурашки, ползущие по позвоночнику. Чувство, от которого пересыхает во рту.       На экран вышел старик Белая Роза.       — Граждане Панема, — начал он, и его голос мягкий, вкрадчивый, смертельный — заполнил комнату. — Сегодня я обращаюсь к вам с важным объявлением. Как вам известно, приближается семьдесят пятая годовщина Голодных игр. Юбилей, который по традиции отмечается Квартальной бойней. Особые игры должны напомнить каждому новому поколению о погибших и о восстании против Капитолия.       Адель подошла ближе. Села рядом с Петром. Их плечи соприкоснулись и тут же разорвали прикосновение.       — И теперь в эту годовщину поражения повстанцев мы отпразднуем третью Квартальную бойню, — продолжил он, и в его голосе проступила сталь, — дабы напомнить повстанцам, что даже самые сильные среди них не преодолеют мощь Капитолия, в этот раз Жатва будет проводиться среди уже существующих победителей независимо от их возраста.       Пауза. Президент улыбнулся так, что даже через экран стало холодно.       — Каждый дистрикт предоставит мужчину и женщину из числа ныне живых победителей прошлых игр. Пусть это послужит напоминанием: даже сильнейшие не могут противостоять воле Капитолия.       Кружка выпала из рук Адель.       Горячий чай разлился по полу, но она не заметила. Её тёмные глаза расширились, вцепились в экран, как в лицо смерти.       — Это шутка, — прошептала она.       Президент не шутил. Он рассказывал о деталях, но слова уже не имели значения. Тонули в гуле, который поднялся в голове у обоих.       75-е Голодные игры.       Победители.       Они.       Пётр смотрел перед собой невидящим взглядом. Его пальцы, ещё минуту назад державшие подушку, сжались в кулак. Ногти впились в ладонь до крови.       Он считал.       Дистрикт 12. Сколько живых победителей?       Он. Адель.       И… Елизавета.       Их ментор. Та, что победила десять лет назад и с тех пор каждый год отправляла детей на смерть.       Женщин — двое.       Мужчина — один.       Один.       Адель повернулась к нему с глазами, полными ужаса — чистого, не прикрытого ни игрой, ни коварством.       — Петя…       Он не дал ей договорить. Его рука нашла её ладонь — холодную, дрожащую — и сжала. Крепко. До хруста.       — Всё будет хорошо, — голос не дрогнул. Он научился лгать за полгода не хуже неё. — Мы что-нибудь придумаем. Капитолий не посмеет… Нас же любят. Мы же их история.       Она смотрела в его глаза. Тёмные, чуть зеленоватые. Такие спокойные. Такие уверенные. И если бы она не знала его так хорошо — она бы поверила. Но она знала в этой лжи каждую интонацию. Потому что сама так же лгала.       Пётр внутренне сжался от ощущения ледяного кома в животе. В висках застучало ещё бьющееся сердце.       Вариантов нет.       Дистрикт 12 — самый бедный, самый слабый. Из мужчин-победителей за всю историю — только он. Единственный. Адель не пойдёт. Он не позволит, он что-нибудь придумает, обязательно придумает, только чтобы его девочка не постигла того страдания, что было с ней так долго.       Адель-Марун — его единственная нить, которая держит его в живых. И он не даст эту нить перерезать никому и никогда.       — Всё будет хорошо, — повторил он уже для себя. Адель прижалась к его плечу. Всё ещё дрожала.       Пётр закрыл глаза и представил лук. Свои стрелы, которыми он орудует лучше, чем профи любым ножом.       «Я справлюсь. Я уже делал это. Сделаю снова».       Адель вцепилась в его рубашку, как маленький ребёнок, борясь со страхом. Она ничего не сказала, но он почувствовал, как её пальцы впиваются в ткань, тянутся к коже, пытаются впитать его целиком, забрать с собой, не отпускать.       Адель осталась на диване — скрючившись, обхватив колени руками, смотрящая в одну точку на стене, и он знал этот взгляд. Так она смотрела на арене перед первой ночной атакой. Так она смотрела, когда решила, что умрёт.       — Я скоро вернусь, — бросил он, натягивая куртку.       Она не ответила, уже погружённая в свои страшные воспоминания о прошлом.       Пётр вышел в серый, мышиный закат дистрикта, на, казалось бы, прекрасную улицу победителей. Дома стояли отдельной линией — три строения, чуть лучше бараков, но всё равно убогие. Его. Её. И — крайний, чуть дальше, с покосившимся крыльцом.       Дом Елизаветы.       Он шёл быстро, сжимая кулаки в карманах. Ему нужно было поговорить с ней. С ментором. С той, кто должна была знать, что делать. Как выкрутиться. Как спасти хоть кого-то.       Он поднялся на крыльцо.       Дверь заперта.       Пётр дёрнул ручку — глухо. Замок не поддался. Дёрнул сильнее — только доска жалобно скрипнула.       — Лиза? — позвал он. Тишина. Занавески задёрнуты. Ни света, ни звука, казалось бы, дом совсем опустел. Он спустился с крыльца и подошёл к почтовому ящику. Ржавая жестяная коробка на покосившемся столбе. Крышка открылась с противным скрипом.       Внутри — сложенный вчетверо листок. Бумага хорошая, капитолийская, с золотым обрезом. Пётр вытянул его, чуть пачкаясь ржавчиной.       «Уехала в Капитолий. Не скучайте!»       Ровный, аккуратный почерк. Ни привета, ни подписи. И этот восклицательный знак — как пощёчина. Пётр сжал бумагу. Захотелось порвать, растоптать, но он заставил себя разжать пальцы. Аккуратно сложил записку обратно, сунул в карман.       — Уехала, — повторил он вслух. Голос прозвучал хрипло.       Елизавета.       Он помнил её победу. Ему тогда было восемь, но историю рассказывали в дистрикте много лет. Восемнадцатилетняя девчонка из шахт — худая, злая, с глазами цвета льда. Она выиграла не силой, не хитростью, а чем-то другим. Тем, что заставляло других трибутов запинаться на ровном месте. Тем, что заставляло распорядителей и чужих совершенно ей менторов аплодировать, когда она перерезала горло фавориту из Дистрикта 1.       Её называли «Угольная Королева».       Сейчас ей двадцать девять. И она — единственная, кто мог бы их чему-то научить. Единственная, кто понимал ад, в который их снова хотят бросить.       И она уехала в Капитолий.       Конечно, уехала. У неё там друзья. У неё там поклонники. У неё там та жизнь, о которой победители из 12-го могут только мечтать. Она не пьёт в одиночестве, не гниёт заживо.       Она сияет.       Капитолий любит своих победителей.       Пётр прислонился лбом к холодному столбу почтового ящика и закрыл глаза.       — Тварь, — прошептал он беззлобно, скорее устало.       Как смела эта девка оставлять их? Отправлять детей на смерть год за годом, а потом сбегать в столицу, когда пришло время платить? Она знала. Она должна была знать, что Квартальная бойня настигнет и победителей. И всё равно уехала.       «Не скучайте!»       Пётр со всей силы ударил кулаком по столбу. Ржавчина впилась в костяшки, и боль отрезвила.       Он поднял голову и посмотрел на дом Елизаветы. Облупившаяся краска. Пустые окна. Никчёмная табличка с номером 1 — весь её победительский статус.       Пётр отошёл от дома.       Возвращаться к Адель. Сказать ей, что ментор сбежала. Что они вдвоём. Что «всё будет хорошо» — ложь, которую они уже не смогут продать даже Капитолию.       Он шёл медленно, глядя под ноги. Угольная крошка. Клочья серой травы. Где-то лаяла собака — голодная, тоскливая.       В кармане лежала записка. Он чувствовал её как ожог.       «Не скучайте».       Когда они умрут на арене — или один из них, или оба, — будет ли Елизавете не всё равно? Или она просто найдёт нового трибута и сделает его победителем по старой схеме?       Пётр вдруг понял одну вещь, от которой стало ещё холоднее.       Им не на кого надеяться. Ни на Капитолий, ни на дистрикт, ни на своего ментора. Только друг на друга.