Пепел [AU.Hunger Games]

      Огни не гаснут никогда. Они текут по стенам, отражаются в хрустале, пульсируют в такт музыке, которую никто не слышит. Здесь, на верхнем этаже эксклюзивного клуба, собрались те, кто пережил больше обычного человека в панеме.       Победители.       Их мало. Сорок девять живых на двенадцать дистриктов — крошечная армия призраков в золотых доспехах. Но сегодня здесь всего человек двадцать. Остальные — кто в своих дистриктах, кто в клиниках, кто в могилах, куда они спустились своими руками через год, два, десять после победы.       Но сегодня — не о грустном. Сегодня здесь пьют, нюхают, изменяют скучным мужьям и жёнам и танцуют так, будто завтра не существует.       Елизавета сидит в углу огромного дивана из чёрной кожи, перекинув ногу на ногу. Чёрное платье длинное, открывающее бёдра, с глубоким вырезом, но без вульгарности — привычная вторая кожа для неё в Капитолии. Тёмные волнистые волосы падают на плечи. Губы — пухлые, накрашенные тёмной вишней. Глаза холодные, строгие, прищуренные, с лёгкой усмешкой. Она знает себе цену.       А вот рядом с ней уже третий год блондинка.       Эмбер.       Длинноногая, стройная и сильная, как стрела. Волосы уложены в идеальную волну. Немного поехала крышей, но, кажется, это лишь красило её. Победительница 66-х игр из Дистрикта 1 — того, что поставляет Капитолию красоту и жестокость.       Эмбер смеётся, запрокинув голову. В руке бокал с чем-то зелёным и шипучим.       — …и тогда он говорит: «Нет, Эмбер, я не могу убивать людей!» А я ему: «Твои родители завещали тебе меткий глаз и хорошую силу, но, кажется, ты неудачный эксперимент!» — она заканчивает историю, и несколько человек вокруг ржут, вспоминая одного из тех красивых мальчиков, которого Эмбер натаскивала до звания победителя в роли ментора.       Елизавета улыбается уголками губ. Не смеётся с её шуток. Она вообще редко смеётся по-настоящему. Эмбер поворачивается к ней, касается плеча. Пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.       — Элиза, ты скучаешь? — её голос — мёд и лёд одновременно. — Или тебе не смешно?       — Мне не нравятся истории о менторстве, — отвечает Елизавета. Ей хвастаться нечем. Её несчастные трибуты даже не адаптировались в полной мере. Рассказать про них нечего.       — О, это опасно, — Эмбер наклоняется ближе. От неё пахнет чем-то сладким — духи, клубника с шампанским, грех. — Тебе нужно проработать эту твою травму.       — Ты знаешь хорошего специалиста по менторским заскокам?       — Я специалист… Знаешь, тебе просто нужно завести ещё одного победителя как раз на будущих играх. — Эмбер сверкает белыми зубами.       Они смотрят друг на друга три секунды. Потом Эмбер отворачивается, тянется за новой порцией, но её бедро остаётся прижатым к бедру Елизаветы.       Тёплое, сильное и живое. По-настоящему живое.       В центре комнаты кто-то разбил бутылку. Пара победителей из 5-го и 7-го пытаются изобразить танец, но у них не очень получается — слишком много выпито. Или слишком много всего остального, что они втянули носом час назад.       Алиса из Дистрикта 4 сидит на подоконнике. Ей всего двадцать, она победила три года назад в семнадцать, ничуть не взрослее её Адели. Сейчас она пьяна в стельку. Красное платье с воланами задралось выше колен, она не поправляет. Вульгарная девчонка. Рядом с ней какой-то немолодой парень — победитель из 9-го, кажется, — но ей всё равно на него. Она просто пьёт. Глоток за глотком, потом нанюхается какой-то дряни и ляжет спать с этим мужиком.       Почему-то стало мерзко.       — Эй, Элиза! — кричит Алиса, заметив знакомое лицо. — Ты сегодня в своём репертуаре? Сидишь, как королева? Иди сюда! У нас тут идёт игра — кто больше вспомнит дохлых лузеров! — Елизавета медленно переводит взгляд. Молчит. Потом берёт свой бокал и подносит к губам.       — Я не помню их имена, — говорит она тихо. — Поэтому не пью за это.       Алиса тупо моргает. Потом истерично смеётся и чуть не падает с подоконника. Её ловят чьи-то руки. Эмбер шепчет на ухо Елизавете:       — Она дура. Но милая.       — Если бы была милой, так бы не позорилась, — отвечает Елизавета. — Ты сказала, что всё будет прилично, когда тащила сюда.       — За приличие отвечаешь тут ты… Неужели девочка не может немного выпустить своих бесов?       Елизавета смотрит на Эмбер. Блондинка красивая, любой её вопрос в лоб обезоруживает, качает на качелях: то она жмётся к ней и прощает каждую кислую эмоцию на лице, то задаёт вопросы вот так! Опасная. Такая же, как она сама. Возможно, даже более опасная, самая жестокая из всех победителей на этой арене ночного клуба победителей.       — Я бы тоже могла выпустить своих, — говорит Елизавета, осознавая, что ещё несколько бокалов, и она уснёт. Щёки уже покраснели, глаза заплыли. Эмбер стала в сотню раз привлекательнее.       Блондинка улыбается — медленно, с намёком. Её рука скользит по колену Елизаветы — привычный неприличный жест оголения на публике.       — Мне нравится, когда ты их выпускаешь.       Музыка меняется. Что-то тягучее, басы вибрируют в полу. Кто-то достаёт маленький пакетик, раскидывает на столике прозрачные дорожки. Пара несхожих взрослых женщин, внезапно сдружившихся, уже копаются в сумочках. Кажется, вечеринка перестаёт быть сколько-нибудь терпимой.       Елизавета смотрит на всё это, и душа или остатки души заполняет странная пустота. Она никогда не пьёт слишком много. Не нюхает, хотя могла бы… вообще, она так и поступала в первые годы своего победоносного правления. Пока в их кругу не появилась она.       — Скучно, — говорит она.       — Тебе всегда скучно. Как мне тебя развеселить? — Эмбер наклоняет голову к её лицу.       — Нет… мне и так спектаклей хватает, — но блондинка уже тянется к губам Елизаветы. Медленно. Давая время отстраниться.       Елизавета не отстраняется. Их губы встречаются на секунду — просто лёгкое касание. Вкус вишни и клубники.       Где-то в углу кто-то кричит: «Ещё!» Кто-то плачет. Кто-то уже отключился, и его выволакивают из комнаты.       Алиса теперь танцует одна на столе — босиком, растрёпанная, с безумным смехом, раскинув руки, как птица настоящей победы.       — Мы бессмертны! — орёт она. — Нас нельзя убить!       Глупая девочка. Тебя ведь тоже убили.       — Пойдём отсюда, — Эмбер берёт её за руку.       — Куда?       — Ко мне. У меня есть вино, которому двадцать лет. И вид на весь Капитолий.       Елизавета колеблется секунду. Сзади — гул, дым, грязный смех. Впереди — тишина и блондинка с опасными глазами.       — Хорошо, — говорит она. — Только не вздумай меня жалеть.       — Никогда я тебя не жалела, — они встают, проходят мимо спящих на диванах тел. Мимо Алисы, которая теперь целуется с кем-то в углу. Мимо столика с дорожками — завтра кому-то будет плохо. Очень плохо.       Лифт закрывается за ними. Эмбер прижимается к плечу Елизаветы. Тишина, наконец-то нормальный свет и тишина.       — Элиза… — шепчет она.       — Зови меня Лизой, — перебивает та. — Только когда мы одни. Эмбер улыбается в её шею, наконец-то они возвращаются к тому, что выходит лучше, чем убивать.       Сорок девять живых победителей.       Квартира Эмбер находилась на сорок седьмом этаже башни «Амарант», где селили самых ценных победителей. Капитолий не скупился на тех, кто приносил деньги и зрелища.       Елизавета уже бывала здесь после вечеринок с одинаковым финалом.       Эмбер щёлкнула выключателем, и комната наполнилась мягким золотым светом, тёплым, как от старой лампы. Стены в глубоком синем бархате. Книги — настоящие, не голографические — на полках. Приятная музыка и наконец-то никаких лишних голосов.       — Снимай всё, — сказала Эмбер, стягивая с себя платье через голову. Елизавета подняла бровь. — Я не про то, — рассмеялась блондинка, оставшись в одном белье — кружевном, дорогом, таком, какое нравится многим мужчинам. — Я про туфли, полы мягкие, но каблуками жалко.       Она кинула платье на спинку стула и босиком подошла к бару. Достала бутылку — вино действительно выглядело старым, с восковой каплей на горлышке.       — Садись, — кивнула на диван. — Или стой. Хочешь стоять?       Елизавета скинула туфли. Прошлёпала босиком по тёплому паркету и опустилась в глубокое кресло. Платье задралось, открывая колени, и она не поправила. Эмбер села напротив, на диван, подобрав под себя длинные ноги. Её волосы рассыпались по плечам. Без макияжа и всего того странного китча, что был с ней всегда, Елизавета заметила — она выглядела моложе. Почти невинной, красивая девочка всегда такой была.       — Ты красивая, — вдруг сказала Эмбер, будто повторила мысли Лизы.       Елизавета замерла со стаканом у губ, как она услышала её мысли?       — Ты мне льстишь, — Эмбер отпила вино, не сводя глаз с неё. — Ты красивая не лицом. Хотя лицо у тебя тоже потрясающее. Но в тебе есть что-то… женское.       — Женское, я женщина, — резче, чем хотела, ответила Елизавета.       — Женщина не может победить на Голодных играх, — Эмбер улыбнулась — мягко, почти грустно, ей иногда хотелось спрятаться за исключительно женскими вещами, чтобы напомнить себе, кто она есть. Но мышцы, кости, крики мёртвых трибутов будто лишили её тела. Будто оно ей больше не принадлежало.       Елизавета поставила стакан с водой на столик. Встала, сделала два шага к дивану.       — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросила она, глядя сверху вниз.       — Что? — Эмбер не отодвинулась.       — Девочку, которая убила пятерых в первую ночь. Которая плакала после, но только не на арене. Которая научилась смеяться так громко, чтобы никто не услышал, как скрипят её зубы. Самые короткие Голодные игры в новой истории.       Эмбер моргнула. Один раз. Второй, вспоминая, что её мучения длились не больше трёх дней, потому что парень из второго дистрикта зачистил ещё четверых, а потом умер от рук слабачки, которую уже фаворитка добила без раздумий.       Всего за три дня она зачистила всех.       — А ты жестокая, Лиза.       — Я всегда привожу тебя в пример своим трибутам, — Елизавета пожала плечами, садясь рядом. Очень близко. Их бёдра почти касались. — Им нравится слушать о красотке, которая не знает страха убийств.       — Я не просила тебя напоминать о моих играх. Я всего лишь сказала комплимент, — голос Эмбер дрогнул на полтона.       — А я сказала в ответ.       Они смотрели друг на друга. Эмбер — с вызовом, смешанным с чем-то более мягким. Елизавета — с контролем, который не отпускал её никогда.       — Ты боишься показаться неправильной, — вдруг сказала Эмбер. — Я заметила. Ты всегда отвечаешь искренне, но сразу же добавляешь что-то колкое. Чтобы никто не подумал, что ты растерялась.       — Я не теряюсь, — Эмбер протянула руку и коснулась её щеки кончиками пальцев.       Елизавета не отстранилась, но и не двинулась к ней навстречу. Просто смотрела на блондинку — на её длинные ресницы, на родинку у носа, на губы, чуть приоткрытые.       — Мы не должны этого делать, — сказала она тихо.       — Почему?       — Потому что завтра всё может кончиться, — Эмбер наклонилась ближе, не слушая.       — Мы победители, Элиза, научись жить одним днем.       Их губы встретились — простое, привычное для них прикосновение. Они не редко целовались, но всегда вот так: чуть прикусывая, трогая одной только кожей, полуприкосновениями, становящимися чуть влажными с каждой минутой рядом, с каждым вдохом в вишневый цвет.       Эмбер отстранилась первой. Провела большим пальцем по губе Елизаветы — размазала помаду.       — У тебя пухлые губы, — сказала она. — Я всегда хотела сказать. Глупый комплимент, да?       — Глупый, — согласилась Елизавета. И вдруг, неожиданно для самой себя, добавила: — Но приятный.       Она отвела взгляд. Посмотрела на свои руки — сильные, с короткими ногтями, без колец.       — Может, всё-таки выпьем? — спросила Эмбер, кивая на так и не открытую бутылку. — По чуть-чуть. Чтобы сон лёг мягче, — она говорила это небрежно, но в голосе сквозило что-то детское — просьба, завёрнутая в шутку.       Елизавета покачала головой. Медленно. Пряди тёмных волос упали на лицо.       — Нет. Не выпьем.       — Почему? — Эмбер надула губы — понарошку, но красиво.       — Прибереги эту бутылку для какого-нибудь большого праздника, — ответила Елизавета, глядя на неё спокойно и серьёзно. Эмбер замерла. Улыбка сползла.       — Для какого? — она коснулась плеча Елизаветы — случайно или нарочно, но палец задержался на ключице, обводя тонкую косточку. — У нас каждый день праздник.       — Для очень большого, Эмбер. Для того, который ещё не наступил, — Елизавета взяла её за запястье. Не оттолкнула — просто удержала.       — Ты пугаешь меня, — призналась Эмбер, заглядывая в синий холодный взгляд своей подруги? — Иногда ты говоришь так, будто знаешь что-то, чего не знаем мы.       — Я ничего не знаю, — солгала Елизавета. — Я просто чувствую.       — Что?       — Меня жрёт тревога, понимаешь? — Эмбер пододвинулась ещё ближе — так, что их бёдра прижались друг к другу, а лица оказались в нескольких сантиметрах. Тёплое дыхание смешалось.       — Утоплю твою тревогу, хочешь? — прошептала Эмбер и склонила голову к её шее.       Первый поцелуй вышел лёгким — просто прикосновение губ к коже под ухом. Елизавета выдохнула, но не дёрнулась. Её пальцы всё ещё лежали на запястье Эмбер, не сжимая, не отпуская. Эмбер поцеловала снова — чуть ниже, там, где шея переходит в плечо. Медленно. Смакуя, как человек, который пробует что-то редкое и дорогое.       — Ты пахнешь углём и снегом, — сказала она в кожу. — Странная смесь.       — А ты — клубникой и спиртом, — тихо ответила Елизавета. — Тоже странно.       Эмбер тихо рассмеялась и оставила ещё один поцелуй — уже на сгибе шеи, где бьётся жилка. Мягкий, почти целомудренный, вдруг по спине Елизаветы пробежали мурашки. Она не привыкла, чтобы она её так… ласкала. Нежно, не требуя ничего взамен.       Эмбер подняла голову, посмотрела в её лицо. Взяла ладонь Елизаветы и поднесла к своим губам — поцеловала костяшки пальцев. Один, второй, третий. Потом перевернула руку и прижалась губами к запястью, там, где тонкая кожа, где видно синие ниточки вен.       — У тебя руки охотника, — сказала Эмбер. — Но ты ими ещё ни разу меня не ударила.       — Не хочу тебя бить, — ответила Елизавета. — Ты не заслужила.       А сама поддалась вперёд — и теперь уже её губы коснулись шеи Эмбер. Коротко и осторожно, как пробуют лёд языком — холодно? Больно? Приятно?       Эмбер выгнулась, подставляя шею — не защищаясь, не играя, полностью доверяя. Это странно — доверие между двумя убийцами. Между двумя женщинами, которые знают десяток способов прекратить жизнь человека подушкой.       Но Елизавета просто целовала. Скула, уголок челюсти, место за ухом — тёплое, пахнущее духами, такое нежное, она уже давно выучила одно это место.       — Ты красивая, — повторила Эмбер шёпотом, закрыв глаза. — Такая красивая, что мне страшно.       — Не бойся, — ответила Елизавета, и её голос вдруг стал мягче, чем когда-либо за последние годы. — Я не кусаюсь почти никогда.       Эмбер чуть засмеялась и ткнулась носом в её волосы, прижалась крепче. И получила первый поцелуй, самый долгий за эту ночь, в самую чувствительную точку, где шея встречается с ключицей. Елизавета вздохнула — прерывисто, не сдерживаясь.       — Ты дрожишь, — заметила Эмбер.       — Холодно.       — Врёшь.       — Немного, — признала Елизавета.       Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Эмбер. Светлые, в темноте почти прозрачные, с длинными ресницами.       — Ты уже убила мою тревогу, — сказала она. — Этого достаточно, — Эмбер улыбнулась — по-настоящему, без защиты и кокетства. Устало, тепло, по-человечески.       — Идём спать, Элиза.       — Лиза, — поправила та. — Для тебя — Лиза.

***

      Свет сочился сквозь тяжёлые шторы, золотистый, капитолийский, лживый. Рядом дышала Эмбер — ровно, глубоко, спокойно. Её рука всё ещё лежала на талии Елизаветы, тяжёлая и тёплая.       Лиза не шевелилась, смотрела в потолок и слушала тишину. Что-то было не так. Не здесь — в мире. В воздухе. В том, как затих Капитолий за окном. Слишком тихо для утра. Слишком чисто.       Эмбер пошевелилась, пробормотала что-то невнятное и потянулась, как кошка — выгибая спину, закидывая руки за голову. Блондинистые волосы разметались по подушке.       — Ты уже не спишь? — голос сонный, низкий. — Скучаешь без меня?       — Скучаю страшно, — ровно ответила Елизавета. — Плачу в подушку.       Эмбер хмыкнула и приоткрыла один глаз. Голубой, с ленивой искрой. А потом вдруг развернулась на бок и оказалась вплотную к лицу Елизаветы. Её дыхание защекотало губы.       — Может, продолжим? — спросила она шёпотом, проводя пальцем по ключице Лизы. — Утро — хорошее время для…       — Нет, — перебила Елизавета коротко, жёстко.       Эмбер замерла. Улыбка сползла в недоумение.       — Лиз? Ты чего?       Елизавета села на кровати — резко, откинув одеяло, непослушные по утру волосы упали на лицо. Она отбросила их привычным жестом и посмотрела на окно. Шторы чуть колыхались — то ли сквозняк, то ли предчувствие.       — Не знаю, — сказала она тихо. — Что-то точно не так.       Эмбер тоже села, подобрав ноги. Прислонилась плечом к её плечу.       — С тобой? Со мной?       — Со всеми, — длинная пауза. Эмбер хотела пошутить — по губам скользнула тень усмешки, но не родилась.       — Ты пугаешь меня, — повторила она вчерашние слова. — У тебя это хорошо получается.       — Я не хочу пугать. Я просто… чувствую.       — Что?       — Что сегодня не надо ничего начинать. И ничего продолжать.       Эмбер вздохнула, откинулась на подушку, глядя в потолок. Рука нашла руку Елизаветы — просто сжала пальцы.       — Ладно, — сказала она без спора. — Не хочешь — не будем.       Елизавета смотрела на сплетённые пальцы — свои, с короткими ногтями, и Эмбер, с маленьким колечком на мизинце. Красивые руки, такие же почти как и у неё, живые.       «Как долго они ещё будут живыми?» — подумала она и сама испугалась этой мысли.       Они встали. Эмбер набросила халат — шёлковый, розовый, ужасно капитолийский — и прошлёпала на кухню.       — Будешь? — крикнула она, звеня чем-то.       Елизавета вышла к ней, когда Эмбер уже выложила на тарелку фрукты — виноград, кусочки дыни, несколько ягод малины. Красные, сочные, похожие на капли крови.       — Это всё? — спросила Лиза.       — А что ты хотела? Стейк на завтрак? Мы не в Дистрикте, — Эмбер усмехнулась и пододвинула тарелку. — Я вообще не ем по утрам. Для тебя старалась.       — Растрогана.       — Ты вообще можешь быть растрогана?       — Могу. Но не этим.       Эмбер налила себе кофе — маленькую чашку, чёрный, без сахара. Села на барный стул, поджав под себя ноги. Халат разъехался, открывая длинную бледную ногу. Красиво и небрежно. Она явно не случайно так раздета.       Елизавета взяла виноградину, положила в рот. Сладко. Слишком сладко. В гостиной зажужжал экран — телевизор включился сам, как всегда в Капитолии, транслируя обязательную утреннюю программу.       «…ожидается солнечный день, температура в центральных районах до двадцати четырёх градусов, тёплая весна…»       Эмбер махнула рукой:       — Прогноз погоды. Тоже мне новости. Солнечный день — это хоть что-то хорошее.       Она повернулась к Елизавете, собираясь что-то сказать — что-то лёгкое, утреннее, интимное. Но осеклась. Елизавета стояла посреди кухни с виноградиной в пальцах и смотрела будто сквозь стену окаменевшим лицом, с потемневшими за минуту глазами.       — Лиз? — Эмбер соскользнула со стула, подошла ближе. — Что?       — Ты не чувствуешь? — голос Елизаветы стал пустым. — Воздух. Он другой.       Эмбер прислушалась. Втянула носом. Обычный капитолийский воздух — кондиционированный, с нотками цветочных духов с нижнего этажа.       — Нет, — призналась она. — Ничего не чувствую.       Елизавета подошла к окну, отодвинула край шторы. Внизу — проспекты Капитолия, чисто вымытые, пустые в этот час. Ничего подозрительного. Но она знала, ведь выросла в шахтах. Она научилась чувствовать обвал за минуту до того, как рухнет порода. Сейчас её внутренности сжались в тот же самый узел.       — Нам нельзя было оставаться здесь, — сказала она тихо. — Вчера, позавчера, год назад. Нам нельзя было думать, что мы в безопасности.       Эмбер подошла сзади, обхватила её руками за талию, прижалась щекой к спине. Жест заботы, почти любовный. Будто любовь в их положении возможна?       — Лиз, ты перенервничала. Вчера была вечеринка, много людей, ты устала, — она поцеловала её между лопаток. — Давай я сделаю тебе нормальный завтрак. Яичницу. Я умею. Ну, постараюсь, может быть, это тебя растрогает.       Елизавета не расслабилась. Но положила свою ладонь поверх Эмбер, сжимающих её живот.       — Ты добрая, — сказала она. — Это редкое качество для победительницы.       — Не путай доброту с желанием тебя раздеть, — шепнула Эмбер в спину.       Экран снова моргнул, после прогноза пошла обычная утренняя программа. Та, что выходила каждый день в 9:00. «Доброе утро, Панем!» с ведущими Блитценом и Флер.       — Фух, — выдохнула Эмбер, проводя рукой по лицу. — Ты меня напугала. Просто передача.       — Просто передача, — эхом повторила Елизавета, но не расслабилась, села обратно на диван, поджав под себя ноги, и уставилась в экран. Что-то держало её. Какое-то шестое чувство, которое не обманывало никогда.       Эмбер плюхнулась рядом, положив голову ей на плечо. Яичнице не суждено сбыться на их маленьком утреннем столике.       — Ну давай посмотрим, кого там показывают. Всё равно делать нечего.       На экране улыбалась Флер — высокая брюнетка с неестественно белыми зубами и платьем, которое стоило больше, чем дом в Дистрикте 12.       — …и сегодня мы начинаем нашу специальную рубрику! — щебетала она. — «Победители среди нас». Капитолий любит своих героев, но знаем ли мы, как живут те, кто подарил нам столько незабываемых моментов? Наша съёмочная группа отправилась в дистрикты, чтобы заглянуть в дома победителей прошлых лет!       Блитцен подхватил:       — Да-да, Флер! Мы увидим, как изменились наши любимцы, чем они занимаются сейчас и помнят ли свои триумфы! Первый в нашем списке — Дистрикт 12! О, бедный, бедный угольный дистрикт, который наконец-то подарил нам не одного, а двух победителей за раз!       Эмбер хмыкнула:       — Двенадцатый. Твои любовнички. Как их? Пётр и… Адель, да? Я видела их интервью. Милые. Слишком приторные, блевать тянет.       Елизавета молчала. Те приторные любовнички стоили ей седой пряди, что приходится закрашивать каждый месяц. Её дистрикт, её трибуты, которых пришлось почти вымаливать у распорядителя… которого, правда, потом отравили, но это мелочи.       На экране сменилась картинка — убогий, скромный домик победителя в Дистрикте 12. Камера скользила по табличке с номером 3. Внутри оказалось чуть лучше — но ненамного. Простая мебель, дешёвые обои, никакой роскоши, простой уютный дом, о котором в 12-м могут только мечтать.       — Боже, как они живут? — поморщилась Эмбер. — Это же ужас.       — Это дом победителя, — сухо ответила Елизавета. — В Двенадцатом у меня такой же.       В кадре появились Пётр и Адель. Они сидели на диване и держались за руки в серой одежде, почти сливаясь с серым диваном. Пётр — высокий, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в косу руками Адели. Лицо резкое, скуластое, чуть более здоровое, чем в их последнюю встречу. Он смотрел на Адель. Взгляд только взрослый, тяжёлый, внимательный, почти собственнический, заботливый.       Адель рядом с ним казалась маленькой. Худенькая, в простой серой кофте, но она умудрялась выглядеть в ней почти изысканно. Только в глазах — напряжение. Камера ловила каждое её движение.       Интервьюер — молодой парень с микрофоном, одетый в ярко-жёлтое — задавал вопросы:       — Пётр, Адель, как вам живётся после победы? Чем вы занимаетесь?       — Привыкаем. Петя ходит в лес. Охотится. Только теперь с разрешения, — Адель ответила первая, чувствуя необходимость сказать хоть что-то. — Я дома… привожу всё в порядок.       — Вы всё ещё вместе? — с придыханием спросил интервьюер. — Такая романтическая история!       Адель посмотрела на Петра. Тот сжал её руку ещё крепче.       — Вместе, — сказала она тихо. — Конечно, вместе.       Камера дала крупный план. Пётр действительно смотрел на неё с такой заботой, что у Эмбер перехватило дыхание.       — Они правда влюблены? — спросила она у Елизаветы.       — Они есть друг у друга, — ответила та уклончиво.       На экране Адель отвечала на вопрос про будущее:       — Мы просто хотим жить. Спокойно. Чтобы никто… — Пётр запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то острое, испуганное, с крошечной слезой у краешка глаза. — Чтобы никто больше не умирал.       — Да, именно… ты прав, — она ответила, высоко задрав подбородок. Пётр тут же положил руку ей на затылок, притянул к себе. Жестом быстрым, почти инстинктивным — защитным — поцеловал её в висок, и камера с восторгом это сняла.       — Вот это любовь! — пропел интервьюер.       Елизавета смотрела на экран и видела, как пальцы Петра чуть дрожат, когда он гладит Адель по волосам. Как Адель на секунду закрывает глаза от усталости и стыда нахождения рядом с этим всё ещё незнакомым ей парнем. «Они играют, всё ещё играют, всё ещё не притёрлись. Но играют хорошо. И Капитолий покупается».       — Мило, — сказала она вслух. — Очень мило.       Эмбер не заметила фальши. Она смотрела на гордую вымирающую представительницу кови с интересом.       — Симпатичная. Малявка, конечно, но держится гордо. Мой тип, между прочим.       — Твой тип ведь кто-то старше, — холодно заметила Елизавета.       — И ты тоже, Лиз, — легко согласилась Эмбер. — У меня широкий диапазон.       Передача переключилась на следующий сюжет. Флер объявила:       — А теперь отправимся в Дистрикт 5! Там нас ждёт победительница 63-х игр — та, о которой многие уже забыли. Давайте посмотрим, как она поживает!       Камера показала другой дом — получше, чем в Двенадцатом, но всё равно скромный. Аккуратный палисадник, крашеная дверь. На пороге стояла женщина — точнее, девушка. На вид лет под тридцать, но с глубокими складками у рта. Серые глаза, русые волосы, стянутые в пучок. Обычная такая, неприметная.       — Это кто? — спросила Эмбер, жуя виноград.       — Победительница из Пятого, — ответила Елизавета, вглядываясь. — Кажется, её зовут… Линн? Да, Линн. Она выиграла очень скучные игры. Там никто не запомнил ни одного яркого момента.       На экране Линн отвечала на вопросы монотонно, без эмоций. Она работала на местной электростанции — единственная работа, которую дали победителю, чтобы она совсем от тоски и скуки крышей не поехала. Жила одна, так и не найдя ни мужа, ни детей.       — Не скучаете по арене? — спросил интервьюер.       — Нет, — Линн посмотрела на него мутным взглядом. — Я там ничего не забыла. И ничего не помню.       Странный ответ. Интервьюер стушевался и быстро перевёл тему.       — Странная, — прокомментировала Эмбер.       — Нормальная, на меня похожа, — возразила Елизавета.       Сюжет свернули быстро. Следующим в программе значился Дистрикт 8.       — О, Изабо, малышка, — сказала Эмбер с интересом. — Я её помню. Она выиграла в пятнадцать, кажется. Такая маленькая… Всё время норовила откусить мне палец, когда я приходила к ней в гости.       Камера въехала в дом — неожиданно уютный, с вязаными салфетками и цветами на подоконниках. В кресле сидела девушка — Изабо. Каштановые волосы, мягкие волны до плеч. Лицо миловидное, даже красивое — если бы не глаза.       Глаза.       Они были загнанными. Как у зверька, который забился в угол и знает, что его найдут. Тёмные круги под ними. Она куталась в большой свитер, хотя в комнатах их южного тёплого дистрикта не нужна была тёплая одежда.       — Изабо, дорогая, — журчала Флер за кадром. — Победительница 70-х игр, одна из самых юных в истории! Как ты себя чувствуешь?       — Хорошо, — сказала Изабо. Голос тонкий, почти детский. — Я… я в порядке.       Камера показала её руки — они дрожали. Она быстро спрятала их под свитер.       — Чем ты занимаешься сейчас? — спросил интервьюер.       — Я… шью, — ответила Изабо, не глядя в объектив. — Одежду. Для детей в дистрикте. Маленькую одежду.       — Это благородно! — воскликнул интервьюер.       — Нет, — тихо сказала она. — Это просто. Я просто не могу смотреть, как дети мёрзнут после штормов.       На стене за её спиной висела фотография — групповая, ещё до арены. Изабо среди других трибутов в праздничных нарядах. Все мертвы, кроме неё. Странная композиция. Лиза бы не хотела видеть фото умерших с ней в один месяц людей, и внутри неё всё казалось ей чужим и неправильным в этом видеофрагменте.       — Бедная девочка, — сказала она.       — Нашла, кого жалеть, — отозвалась Эмбер, но без обычного цинизма.       Изабо отвечала на вопросы коротко, часто запинаясь. Когда спросили, помнит ли она свои убийства, она замолчала на целую минуту. Интервьюер уже хотел переспросить, но она ответила:       — Каждую ночь, — передача быстро переключилась дальше. Слишком тяжёлый материал для утреннего шоу.       — Теперь Дистрикт 1! — радостно объявил Блитцен. — И здесь нас ждёт настоящая звезда! Илия — победитель 71-х игр, сын двух победителей, любимец Капитолия!       Эмбер выпрямилась на диване, глаза загорелись.       — О, Илюша! — она даже хлопнула в ладоши. — Мой хороший! Давно его не видела. Наш мальчик!       На экране появился дворец победителя: белоснежные стены, колонны, фонтан во дворе. Камера скользила по мраморным полам, хрустальным люстрам, картинам в золочёных рамах. Этот дом отличался от всех предыдущих, как небо от прожжённой земли родного дистрикта Лизы.       Илия стоял на широкой террасе, облокотившись на перила. Ему недавно исполнилось девятнадцать — он победил, когда ему не было и полных пятнадцати лет. Уже заметно подросший, куда более сильный, стройный, растерявший детскую припухлость, но не очарование, с золотистыми волосами, которые вились кудрями и игриво падали на лоб. Голубые глаза — яркие, чистые, с лёгкой усмешкой. Белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, брюки идеально отглажены.       Он был прекрасен капитолийской красотой, от которой трудно отвести взгляд, а никто и не мог, даже, кажется, ведущие, просматривая этот фрагмент заранее.       — Привет, Капитолий! — он помахал рукой, и его улыбка осветила весь экран. — Соскучились?       Эмбер рассмеялась:       — Вот это мой мальчик… А вы посмотрите на него — совсем не изменился.       — Изменился, — тихо сказала Елизавета, всматриваясь. — Он повзрослел. — Илья отвечал на вопросы легко, с шутками. Рассказывал о своих путешествиях, о новой машине, о вечеринках в Капитолии, на которые его приглашают каждую неделю.       — А помнишь ли ты игры? — спросил интервьюер.       Илия улыбнулся, сверкнув голубыми глазами.       — Помню, конечно. Как можно забыть такое приключение? — он отпил из бокала с чем-то золотистым. — Но я предпочитаю смотреть в будущее. Прошлое слишком… старое.       — Он забыл, — сказала Эмбер почти с завистью. — Его полгода после игр держали на таблетках. Мне такого не давали. Счастливчик.       — Он не забыл, — ответила Елизавета, не отрываясь от экрана. — И таблетки те были пустышками, — Петра с Аделью тоже пытались ими пичкать, пока Лиза не опробовала их на себе и не поняла, что это простой витамин. Чуть кислый, противно вяжущий на вкус, но всё же витамин.       Илия продолжил рассказывать о своей жизни. У него есть собственный конный завод, он спонсировал молодых трибутов из Дистрикта 1, его лицо украшало несколько рекламных плакатов в Капитолии. У него было всё.       Кроме, возможно, души.       Камера взяла крупный план, когда интервьюер спросил о родителях — двух победителях, которые сейчас не выходят на связь ни с кем, кажется, даже с самим сыном. На секунду лицо Ильи дрогнуло. Улыбка стала жёсткой.       — Они бы мной гордились, — сказал он, а Лиза сразу увидела в глазах ложь. — Я живу их мечту, — и в этой фразе было столько горечи, что Елизавета поёжилась.       Эмбер, кажется, не заметила. Она смотрела на Илию с восхищением:       — Он красивый. Очень. И успешный. Мой лучший трибут. Мы с ним из одной школы, но почти не пересекаемся. Надо исправить.       — Зачем? — спросила Елизавета.       — Ну… — Эмбер пожала плечами. — Красивые люди должны держаться вместе.       — У тебя в окружении много красивых.       — Этого мало, — Эмбер улыбнулась и поцеловала её в плечо. — Я жадная.       Передача тем временем подходила к концу. Ведущие поблагодарили зрителей и пообещали завтра показать победителей из других дистриктов.       Экран погас — вернулся прогноз погоды. Солнечный весенний день дистрикта номер 14.       Эмбер потянулась, зевнула.       — Милое утро, — сказала она. — Познавательное.       Елизавета не ответила, только смотрела на чёрный экран, где отражалось их с Эмбер размытое изображение — блондинка в розовом халате, брюнетка в чёрном.       «Их показывают, — думала она. — Петра, Адель, Линн, Изабо, Илию. Всех, кто когда-то выжил. Зачем? Почему именно сейчас? Почему не вчера, не месяц назад?»       — Эмбер, — сказала она. — Ты не думаешь, что это странно?       — Что именно? — Эмбер уже ковыряла тарелку с фруктами.       — Что они показывают победителей. Всех подряд. Как по списку.       Эмбер замерла на секунду.       — Ты параноик, — наконец сказала она. — Это просто передача. Рубрика. У них такое бывает... Лиз! — голос Эмбер вырвал её из размышлений. — Ты весь день собираешься сидеть в моей квартире?       Елизавета опустила взгляд на себя. Чёрное платье вчерашнее, мятое. Волосы спутаны. Глаза красные от выпитого и недосыпа.       — А что ты предлагаешь? — спросила она устало.       — Как что? — Эмбер упёрла руки в бока. Она уже успела переодеться в короткое шёлковое платье цвета слоновой кости с пластиковой бахромой. Бельё — отдельная история, Лиза заметила, что блондинка уже надела что-то невероятно дорогое и откровенное. — Мы будем завтракать!       — Мы уже завтракали.       — Моя убогая тарелка фруктов не считается, — Эмбер села на подлокотник дивана, свесив длинную ногу. — Я хочу нормальный завтрак. Кофе, который варят не моими кривыми руками. Круассаны. Может быть, шампанское.       — Утро.       — Самое лучшее время для шампанского, — отрезала Эмбер. — Одевайся. Все эти воспоминания о моём Илюше навеяли на меня голод. Я знаю место в двух кварталах от дома. Там дают такие малиновые тарталетки, просто пальчики оближешь.       — Я не буду облизывать пальцы в ресторане.       — А я буду, и твои тоже.       Спорить с Эмбер, когда та в хорошем настроении, было бесполезно — всё равно что уговаривать кошку не охотиться на птичку. Блондинка уже набрала скорость, и её было не остановить.       — Ладно, — сдалась Лиза. — Дай мне что-нибудь надеть. Моё платье мятое.       — О, у меня есть вещи! — Эмбер подскочила. — Мы одного размера? Почти. У тебя грудь больше, но талию я перетяну поясом.       — Я не буду носить твои вещи.       — Почему?       — Потому что у тебя вкус капитолийской эскортницы.       — Лучший комплимент, который я слышала за месяц! — она вытерла выступившие слёзы. — Но ты пойдёшь не в своём чёрном тряпье. Я не позволю. Идём.       О странных сборах и попытках разобраться в бесконечном гардеробе Эмбер стоило бы умолчать. Но прежде Лиза никогда не пыталась сориентироваться в чем-то настолько крикливом. В конечном итоге выбор пал на синий костюм, который был позже обозван Эмбер учительским.       Они спустились на лифте — прозрачном, с видом на город. Елизавета смотрела на струящиеся внизу капитолийские улицы и думала о том, сколько пульсаций в этом городе. Сердцебиение — лифт, светофоры, шаги, музыка из открытых окон.       Эмбер рядом копалась в своём новом передатчике.       — Я заказала столик, — сказала она. — На террасе. Будет солнечно.       — Солнечная весна — это хорошо.       — Ты могла бы звучать радостнее.       — Я рада.       — Знаю. Твой внутренний радостный звук похож на скрежет металла.       Они вышли на улицу. Капитолий встречал их запахами всех возможных духов. Прохожие — яркие, как попугаи, — оборачивались на пару победительниц. Некоторые узнавали, шептались, но не подходили. В Капитолии знали: победителей не беспокоят на улице. Это дурной тон.       Ресторан «Золотая роза» находился через два квартала. Уютный, с коваными стульями и живыми цветами на каждом столе. Эмбер выбрала столик в углу — полуприватный, но с видом на фонтан.       — Садись, — она жестом пригласила Лизу на стул, а сама устроилась напротив.       Официант подбежал мгновенно — знал Эмбер, называл по имени, рекомендовал сегодняшний круассан с малиновым вареньем и особенный кофе.       — И шампанское, — добавила Эмбер.       — Утро, — напомнила Елизавета.       — Я уже слышала, — отмахнулась блондинка. — Будем считать, что это продолжение вечера.       Официант кивнул, исчез.       — Знаешь, это выглядит почти как свидание, — Эмбер положила локти на стол, упёрла подбородок в сложенные ладони и уставилась на Елизавету.       — Не начинай.       — Почему? — она склонила голову набок, волосы упали на плечо. — Красивая девушка, красивое место, утро, шампанское. Что это, если не свидание?       — Завтрак двух менторов, которые обсуждают своих потенциальных трибутов.       — Скукота, — поморщилась Эмбер. — Давай представим, что мы просто… Ну, не знаю. Две женщины, которые нравятся друг другу. И которые хотят друг друга.       Её голос стал ниже, почти мурлыкающим. Она потянулась через стол и кончиком пальца провела по тыльной стороне Лизиной ладони.       — Ты очень красивая сегодня, — сказала она. — Я уже говорила?       — Говорила. Несколько раз.       — Повторю. Ты красивая. И эти губы… — она посмотрела на вишнёвую помаду. — Я хочу их поцеловать, но тогда помада размажется, и ты рассердишься.       — Я не рассержусь. Я убью.       — О, это даже интереснее, — Эмбер улыбнулась. Её глаза блестели озорством и чем-то более тёмным. — Сегодня ты в ударе. Абсолютно не поддаёшься. Мне это нравится. — Тебе всё нравится.       — Нет. Мне не нравится, когда от меня отстраняются. А ты отстраняешься. Прямо сейчас. Смотри, — она указала пальцем на их руки. Лизины пальцы лежали неподвижно, не отвечая на ласку. — Ты здесь, но тебя нет.       Елизавета медленно убрала руку. Посмотрела в сторону, на фонтан.       — Я думаю, — сказала она. — О дистриктах. О трибутах. О том, что передача сегодня была неспроста.       — Опять ты за своё, — вздохнула Эмбер, откидываясь на спинку стула. — Мы пришли завтракать. Давай хотя бы круассаны дождёмся.       Принесли несчастные тёплые красивые, как с картинки, блюда. Действительно вкусные хрустящие круассаны, тарталетки с малиной, кофе с молочной пенкой, шампанское в высоких бокалах.       Эмбер отпила, зажмурилась от удовольствия.       — Хорошо. Как же хорошо. Жаль, что Илия сейчас не с нами — он обожал это место, когда был совсем малышом.       Елизавета подняла бровь.       — Ты часто вспоминаешь Илию.       — Он мой победитель, мой золотой билет в Капитолий, — ответила Эмбер, и в её голосе вдруг появилась теплота. — Мой мальчик. Я была его ментором и наступила себе на горло, чтобы он победил, — в этом они с Лизой куда больше похожи. — Ему было пятнадцать — такой маленький, золотой, с голубыми глазами. И пустыми. Знаешь, у него был взгляд… как у куклы, ведь внутри — ничего.       — А теперь?       — А теперь он другой, тарталеткой точно не удивишь, — Эмбер улыбнулась грустно. — Я скучаю по нему маленькому. Мы редко видимся. Он всегда занят — фотосессии, интервью, светские мероприятия. А я… я не люблю быть на втором плане.       — Ты всегда на первом, — заметила Елизавета, откусывая тарталетку. — Даже когда наступаешь себе на горло, уступая место другим.       Эмбер посмотрела на неё с благодарностью.       — Ты умеешь говорить приятное. Редко, но я это ценю.       Солнце поднималось выше, золотило террасу. Где-то играла музыка — живая скрипка, негромкая, ненавязчивая. Елизавета поймала себя на мысли, что почти расслабляется. Почти забывает про утреннюю тревогу. Почти.       Эмбер доела, отставила тарелку и снова потянулась к ней через стол.       — Лиз, — сказала она. — Ты не ответила.       — На что?       — На предложение считать это свиданием.       — А зачем это считать? — Елизавета посмотрела на неё в упор. — Мы и так знаем, что это такое. Называть — значит ограничивать. Твои слова.       — Мои, — согласилась Эмбер. — Но иногда хочется… обозначить.       — Обозначь, — разрешила Елизавета.       — Это свидание. Наше первое свидание. И оно прекрасно.       — Второе, — поправила Лиза. — Первое было год назад в твоей квартире.       Эмбер моргнула, потом рассмеялась — громко, счастливо.       — Ты права! Второе! — она подняла бокал с шампанским. — За второе свидание, которое точно не последнее.       Елизавета не подняла свой бокал. Но уголки её губ чуть дрогнули.       — Мечтай, — сказала она, но без яда.       Они ещё сидели полчаса. Болтали о пустяках — о погоде, о новых капитолийских модах, о том, что кофе переслащён, а круассаны могли бы быть щедрее смазаны кремом.       Солнце светило в глаза. Елизавета прищурилась, выискивая переход к их высокому дому.       — Куда теперь? — спросила Эмбер, беря её под руку. — Домой? Гулять? Ко мне? Ко мне?       — К тебе, — сказала Лиза. — Я хочу побыть дома.       — А как же магазины? Может, мы сходим в один из них? — Лиза проследила взглядом за витринами. Одна, вторая, третья — всё такое красивое.       — Ладно, но только один, — очевидно, что одним бутиком на торговой улице всё не закончилось.       Они вернулись в квартиру уже ближе к закату, увешанные всякой дрянью из сатина и блёсток, что каждый раз удачно оказывалась им к лицу, уставшие, но почему-то спокойные. Эмбер скинула туфли, прошлёпала босиком к дивану и рухнула на него, потянув Елизавету за собой.       — Ну наконец-то мы одни, — выдохнула она, прижимаясь к тёплому боку Лизы. — Целый день на людях. Я устала притворяться, что меня не бесят эти капитолийские павлины.       — Ты сама капитолийский павлин, — заметила Елизавета, но не отстранилась.       — Я не думала, что так увлекусь примерками, обычно мне скучно ходить по магазинам с кем-то, — добавила Эмбер, устраиваясь поудобнее. Тут же заводила пальцем по плечу Елизаветы, вырисовывая замысловатые узоры. Лиза закрыла глаза, чувствуя, как напряжение дня медленно отпускает.       — Знаешь, — прошептала Эмбер, приближая лицо к её шее, — я сегодня почти не целовала тебя.       — Ты целовала меня перед выходом.       — Это не считается. Это было наспех, по-дружески. А я хочу… — она поцеловала мочку уха, — …по-настоящему.       Елизавета вздохнула, но не остановила её. Эмбер повернула её лицо к себе и поцеловала — медленно, со вкусом, с обещанием, которое не давала выполнить секунду, другую, третью. Губы Эмбер пахли вишнёвой помадой, которую Лиза так и не стёрла до конца.       Почувствовав волю, она углубила поцелуй, её пальцы скользнули в тёмные волосы Елизаветы, и та подалась вперёд, отвечая — не так страстно, как хотелось бы блондинке, но достаточно, чтобы она довольно зажмурилась.       — Вот это я понимаю, — прошептала Эмбер между поцелуями. — Теперь мы говорим на одном языке.       Она снова потянулась к её губам — и в этот момент экран, висевший на стене, включился сам. Чёрный фон. Серебряная надпись. Тот самый гудок, от которого у любого жителя Панема холодеет кровь.       Губы Эмбер замерли в сантиметре от Лизиных.       — Что за… — начала она.       Но договорить не успела.       На экране появился президент Сноу — в своём неизменном чёрном костюме, с белой розой в петлице. Его лицо — стальное, бесстрастное — смотрело прямо на них сквозь экран. Глаза — холодные, как арена зимой.       — Граждане Панема, — начал он, и его голос — мягкий, вкрадчивый, смертельный — заполнил комнату. — Сегодня я обращаюсь к вам с важным объявлением. Как вам известно, приближается семьдесят пятая годовщина Голодных игр. Юбилей, который по традиции отмечается Квартальной бойней. Особые игры должны напомнить каждому новому поколению о погибших и о восстании против Капитолия.       Он сделал паузу — долгую, театральную, наслаждаясь тишиной, которая воцарилась в каждом доме дистриктов.       — И теперь, в эту годовщину поражения повстанцев, мы отпразднуем третью Квартальную бойню, — продолжил он, и в его голосе проступила сталь, — дабы напомнить повстанцам, что даже самые сильные среди них не преодолеют мощь Капитолия, в этот раз Жатва будет проводиться среди уже существующих победителей независимо от их возраста.       Тишина.       Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно, как бьётся сердце рядом с твоим собственным.       — Каждый дистрикт предоставит мужчину и женщину из числа ныне живых победителей прошлых игр. Пусть это послужит напоминанием: даже сильнейшие не могут противостоять воле Капитолия.       Он замолчал. Медленно, слишком медленно, поднял руку и коснулся розы на лацкане.       — Да пребудет с вами удача.       Экран погас.       В комнате наступила темнота — только закатный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. В этой темноте стало слышно, как кто-то тяжело дышит. Как скрипит диван от напряжения.       — Нет, — прошептала Эмбер.       Сначала тихо. Потом громче.       — НЕТ!       Она вскочила с дивана — резко, так что Елизавета отшатнулась. Эмбер заметалась по комнате, как загнанный зверь, потом схватила со столика тяжёлую стеклянную пепельницу и с криком швырнула в экран.       — ТВАРЬ! — заорала она, и её голос сорвался на визг.       Пепельница ударилась о стену, разлетелась вдребезги. Осколки посыпались на пол. Эмбер стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, и смотрела на разбитый экран, по которому побежали трещины.       Её лицо — обычно красивое, ухоженное, с лёгкой улыбкой — сейчас в минуту стало страшным. Глаза налились яростью, скулы заострились, губы сжались в тонкую линию.       — Как он смеет, — прорычала она, не оборачиваясь. — Как он смеет отправлять нас обратно! Мы уже сделали это! Мы заплатили за восстание тупых повстанцев! И теперь он хочет снова? СНОВА?       Её голос дрожал от злости и чего-то ещё — того, что она не позволяла себе показывать в присутствии той, чьего расположения так долго пыталась добиться.       — За что? — прошептала Эмбер, и в её шёпоте собралось столько боли, что Елизавета вздрогнула. — За что, Лиз? Мы не восставали. Мы не бунтовали. Мы просто… жили. Пытались жить.       Она резко развернулась, уставилась на спутницу.       — Ты знала? — спросила она с вызовом. — Ты чувствовала? Ты говорила про предчувствие — ты знала?       Елизавета не ответила сразу.       Она сидела на диване, не двигаясь, с прямой спиной. Её лицо — в полумраке казавшееся вырезанным из кости — ничего не выражало. Глаза — глубокие, тёмные — смотрели в пустоту, туда, где только что светился экран телевизора.       — Я чувствовала опасность, — наконец сказала она тихо. — Но не это. Никто не мог предположить такое.       — А теперь? — Эмбер подошла к ней, встала прямо перед ней, загораживая закат. — Что теперь, Лиз? Что нам делать?       Елизавета медленно подняла на неё глаза. Она тоже могла закричать, бросить всё или упасть в истерическое рыдание. Но не сейчас. Сейчас хотелось только одного: сбежать, спрятаться куда-то подальше от голоса, всё прокручивающего в голове фразы с карточек Сноу.       Глубокая, старая, похороненная боль, которую она носила в себе столько лет, снова вернулась назад.       — Я уже была на арене, — сказала она, и голос её звучал пусто, как колодец, из которого выкачали воду. — Десять лет назад. Мне было восемнадцать. Я убила много человек. Я помню каждого. Их лица. Их имена. Как они падали. Как кричали. Как просили пощады, которую я не дала.       Она замолчала. Её пальцы — спокойные, неподвижные — лежали на коленях.       — Я думала, что после победы всё кончится. Что я смогу забыть. Что время залечит. Но время не лечит, Эмбер. Оно только копит. Твой золотой билет тоже чувствует то же самое. Никакие таблетки не заглушат этот страх.       Она посмотрела на свои руки.       — А теперь он хочет, чтобы я вернулась. Чтобы я снова убивала. Чтобы я снова умерла.       Эмбер опустилась перед ней на колени. Взяла её руки в свои — холодные, чужие.       — Мы не пойдём, — сказала она твёрдо. — Мы откажемся. Сбежим. Спрячемся.       — Куда? — Елизавета посмотрела на неё с горькой усмешкой. — В Капитолии везде камеры. В дистриктах — миротворцы. А в лесах — дикие звери, и ты не протянешь на воле дольше трёх дней, ты не выживешь, глупая девчонка! Выдашь своим криком тут же, и нас найдут. Или убьют на месте, или заставят рыть могилы всем мёртвым трибутам. Третьего не дано.       — Ты сдаёшься? — голос Эмбер дрогнул.       — Я не сдаюсь, — ответила Елизавета. — Я смотрю правде в глаза. Мы — победители. Мы были живыми мишенями с того дня, как выиграли. Просто до сих пор нам везло — пули летели мимо. Сегодня везение кончилось.       Она осторожно высвободила руки из ладоней Эмбер. Встала. Подошла к окну.       За стеклом Капитолий горел огнями — тысячи окон, тысячи жизней, которые даже не подозревали, что их кумиров скоро отправят на убой.       — Я возвращаюсь в Двенадцатый, — сказала она, не оборачиваясь.       — Что? — Эмбер вскочила на ноги. — Сейчас? Но уже вечер! Поезда… да и зачем?       — Мои трибуты там. Пётр и Адель. Я — их ментор. Я должна быть с ними.       — А я? — в голосе Эмбер прорезалась обида. — Что мне делать?       — Ты поедешь в Первый, — спокойно ответила Елизавета. — Или останешься здесь. Но я не могу остаться. Не сейчас.       Эмбер подошла к ней сзади, обхватила руками за талию, прижалась щекой к спине доверчиво, уже без злости, так наивно, будто всё это странный сон, который мог хорошо закончиться.       — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста.       Елизавета накрыла её руки своими. Постояла так минуту — чувствуя тепло Эмбер, её дыхание, её страх.       — Ты не будешь одна, — сказала она мягко. — У тебя есть Илия, твой котёнок, помнишь? Вас в первом много. Тебя не коснётся, просто успокой его. Я думаю, он совсем распереживался и, наверное, плачет. А я должна быть с моими. Ты понимаешь?       Эмбер не ответила. Только сильнее сжала объятия.       — Когда мы увидимся? — спросила она глухо.       — В менторской перед играми, — ответила Елизавета. — Или уже на арене.       — Не говори так, — Эмбер зажмурилась. — Не говори об арене.       — Только так, — она развернулась в кольце рук Эмбер. Посмотрела на неё, красную, с заплаканными глазами, на красивую, сильную женщину, которая сейчас выглядела маленькой и испуганной.       — Я должна идти, — сказала Лиза.       — Поцелуй меня на прощание, — попросила Эмбер. И Лиза не смогла ей отказать. Что в менторской, что на арене шанса у их встречи не будет никакого.       Победители заигрались в свою свободу, почувствовали себя неприкосновенными. И поплатились. За всё. Даже за малиновые тарталетки. Потому что никто в 12 дистрикте не может их себе позволить. А она может, и она ела их, и губы её были перепачканы вареньем.       Елизавета поцеловала её — долго, нежно, без спешки, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Эмбер ответила, цепляясь пальцами за её рубашку, как за спасательный круг.       Когда они отстранились, на глаза Эмбер навернулись слёзы.       — Ты самая красивая, — сказала она. — Самая сильная. И самая глупая. Неужели не могла наштамповать шесть таких же, как Адель, чтобы было, из кого выбрать на жатве.       — Нам и так есть, из кого выбрать, — пообещала Елизавета. — Ещё увидимся.       Она подобрала свою сумку — маленькую, чёрную, незаметную. На пороге обернулась.       — Эмбер.       — М?       — Береги себя.       — Ты тоже.