Пепел [AU.Hunger Games]

      Поезд прибыл в Дистрикт 12 глубокой ночью, но Елизавета не спала, смотрела в окно, как пейзаж меняется — от сверкающих башен Капитолия до унылых серых полей, от ухоженных садов до перелесков, где деревья стояли голыми, как скелеты.       Март. Здесь, в Двенадцатом, погода кусала за щёки холодным ветром, хрустела под ногами сухой листвой, забиралась под одежду липкой сыростью.       Елизавета вышла на перрон, и воздух ударил в лицо противный и такой промозглый, что стоять на нём казалось пыткой. Она задержала дыхание на секунду, привыкая. Сколько раз она возвращалась сюда за столько лет? Сотни? Тысячи? Каждый раз одно и то же — контраст настолько резкий, что хотелось зажмуриться.       На станции не было ни души — только старый смотритель, который кивнул ей из будки и тут же отвернулся. Узнал, но не захотел говорить.       Лиза поправила сумку на плече и пошла. Дорога до Деревни победителей занимала минут двадцать, если идти быстрым шагом. Она не торопилась, рассматривала возможные изменения, будто что-то в её родном доме могло измениться. Улицы дистрикта, как обычно в этот час, пустынны — за полночь нормальные люди спали. Но даже днём здесь не было жизни. Не то что в Капитолии, где люди смеются, торгуют, спорят, танцуют прямо на мостовых. Здесь жизнь по рождению у каждого оказывалась серой, вязкой, как угольная пыль, которая оседала на подоконниках, на одежде, в лёгких.       Лиза прошла мимо бараков. Некоторые окна светились — тусклым, больным светом. Кто-то не спал. Кто-то тоже смотрел в окно и, возможно, видел её — тёмную фигуру в чёрном пальто, идущую по главной улице.       — Менторша вернулась, — прошепчут они завтра. — Из самого Капитолия…       Им не нравилась Елизавета. Она знала это. Она слишком много времени проводила в столице, слишком редко появлялась в дистрикте, слишком блестела для места, где блестеть не принято. Её называли предательницей за глаза. Но когда на жатве вытягивали имя очередного ребёнка, эти же люди смотрели на неё с надеждой.       Именно с надеждой — Елизавета видела это каждый год. Матери прижимали к груди оставшихся детей и смотрели на неё — на ментора, на ту, кто должна была превратить их сына или дочь в убийцу. Они ненавидели её за это. И молились на неё за то же самое.       Потому что Елизавета давала надежду.       Не всегда — иногда трибуты умирали в первый же день. Иногда она не успевала даже отправить спонсорский подарок. Но иногда — раз в несколько лет — случалось чудо. Её трибуты выживали дольше, чем должны были. Её трибуты запоминались. Её трибуты убивали.       Она научила Петра стыдливо улыбаться и врать. Она показала Адель, как красиво махать в камеру так, чтобы Капитолий растаял. Она внушила им любовь. Она сделала их победителями.       И теперь они должны умереть.       Лиза остановилась посреди улицы, ведь холод пробирал до костей, подняла голову — небо оказалось тёмным, тёмным и чистым, звёзды горели ярко, как в Капитолии — никогда. Здесь, вдали от искусственного света, космос виден во всей своей пугающей красоте.       — За что? — спросила она у звёзд. — За что вы отдаёте их мне, а потом забираете?       Но звёзды молчали.       Она пошла дальше, и вскоре перед ней показалась Деревня победителей. Три строения на отшибе — чуть лучше, чем бараки, но всё равно убогие. Её собственный дом — крайний, с покосившимся крыльцом, где она не была уже три месяца. Дом Петра — чуть аккуратнее, потому что он жил в нём после игр, привёл в порядок. И дом Адель — самый красивый, с резными окошками и кустами, чуть припорошенными изморозливой снежностью.       Она свернула к своему дому. Ключ всё ещё при ней — маленький металлический, на простом кольце. Замок щёлкнул, дверь со скрипом открылась. Лиза включила свет — тусклая лампочка замигала, потом загорелась ровным жёлтым светом. Гостиная: старый диван, продавленное кресло, стол на трёх ножках, ведь четвёртую подпирала книга, кухня с потемневшей медной раковиной. В спальне — кровать, на которой она не спала месяцами, но простыни на удивление оказались чистыми — кто-то из соседей менял? Или Пётр? Или Адель?       Она скинула пальто на спинку стула, прошла в маленькую ванную, умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Тёмные круги под глазами — уже не от недосыпа, от усталости другого рода, такая накапливается годами и никогда не проходит.       — Тебе тридцать, — сказала она своему отражению. — Ты стареешь. Ты больше не девочка, которая получила пропуск в Капитолий, ты — ментор, которая отправила на смерть ещё шестнадцать детей. И сейчас ты отправишь ещё двоих. Потому что ты — ментор Лиза. Потому что такова твоя работа, отставь сантименты.       Она выключила свет и вышла на улицу, и ведь спать не хотелось, села на крыльцо, закутавшись в старое одеяло, которое нашла в шкафу. Ночь убаюкивала тишиной: ни собак, ни ветра — только звёзды и её мысли.       Она думала о Петре. Высокий парень с длинной, неподходящей шахтёру косой, тёмными глазами и руками, которые не дрожали, когда он натягивал тетиву. Она помнила его трибутом — худым, злым, готовым убить любого, кто встанет на пути его девочки. Учить его пришлось смирению и бить наверняка. Он оказался хорошим учеником. Лучше, чем она ожидала.       И теперь он умрёт.       В Дистрикте 12 из мужчин-победителей только он. Один. Это не жеребьёвка — это приговор. Его имя вытянут в любом случае. Даже если Капитолий сделает вид, что бросает в стеклянную вазу бумажки с именами всех победителей-мужчин, результат будет предрешён. Потому что все имена будут принадлежать ему.       Огненный Пётр вернётся на арену.       Лиза сжала кулаки. Она помнила его лицо после победы. Пустота. Такую пустоту она видела в зеркале десять лет назад. Он не заслужил возвращаться туда. Никто из её случайных полоумных друзей не заслуживал, но Пётр больше всех.       Ведь было в нём что-то такое, от чего и Глейх, и Сенека с самых первых минут, как только он вышел на сцену, оценили, вытащили из толпы таких же трибутов, и, честно, Лизе впервые показалось, что у неё может быть победитель. Пётр особенный, это было видно сразу. Только вот…       Адель.       Маленькая, тёмная, с глазами, которые видели слишком много. Кови. Цыганка из табора, пела на жатве так, что даже в Капитолии, по словам Эмбер, плакали. Она не должна была выиграть — слишком хрупкая, слишком нежная для убийства. Но она выиграла. Потому что Пётр защищал её. Потому что она научилась стрелять. Потому что столица поверила в их любовь.       Если вытянут имя Адель — а шанс пятьдесят процентов, потому что женщин-победителей в Двенадцатом двое — она тоже пойдёт на арену.       Две победительницы — я и Адель. Один мужчина — Пётр, — прокручивала в голове Лиза. — Петра убьют в любом случае — слишком заметный, слишком впечатляющий, слишком высока вина именно его в проведении этих игр. Но Адель… у неё есть шанс. Если вытянут не её, а меня…       Она замерла.       Мысль пришла неожиданно, но, как только появилась, уже не уходила.

Я могу вызваться добровольцем.

      Елизавета проснулась в своей холодной постели с ощущением, что спала не больше часа. Но за окном уже серело — наступало утро. Она села, потёрла лицо ладонями. Голова гудела от мыслей, которые не отпускали всю ночь.       Три месяца… Три месяца на подготовку. Три месяца, чтобы сойти с ума или придумать план.       План у неё уже родился сам собой, такой сырой, дерзкий, безумный. Но она не привыкла отступать. Встала, умылась ледяной водой из-под крана, натянула серый большой свитер, который нашла в шкафу, казённый. Волосы стянула в низкий пучок.       Выйдя на крыльцо, она увидела, что в доме Адели уже горит свет. Значит, они не спали. Или проснулись рано — как и она. Наверняка смотрели телевизор в поисках ответов, опровержений или простой надежды на лучшее. Лиза вернулась в гостиную, включила старенький телевизор, который показывал новости из Капитолия с задержкой в минуту, но это было лучше, чем ничего.       Экран замигал, потом загорелся. Утренняя программа. Та же самая, что и тогда — «Доброе утро, Панем!» с Блитценом и Флер. Только сегодня они улыбались ещё шире, ещё слаще.       — Доброе утро, дорогие зрители! — щебетала Флер. — Мы продолжаем нашу рубрику «Победители среди нас!» Теперь, после слов президента, смотреть её в сто раз интереснее, ведь так? Позавчера мы показали вам трогательную пару из Дистрикта 12, а также Илию, нашего золотого мальчика из Первого. Сегодня нас ждут новые встречи!       Елизавета села на диван, поджав под себя ноги. Она знала, что увидит. Знала, но всё равно смотрела.       — Первая в нашем списке сегодня — Алиса! — объявил Блитцен. — Победительница 72-х игр из Дистрикта 4! Малышка, которая зачистила рог изобилия и вышла абсолютной победительницей!       Камера показала дом на берегу моря, настоящий коттедж, уютный, с видом на океан. Белые стены, синие ставни, пальмы во дворе. На веранде, в плетёном кресле, сидела Алиса. Ей был двадцать первый год, загорелая, яркая, с красными глазами — похмелье, не иначе. Полосатые волосы спутаны, на ней какой-то дурацкий цветастый комбинезон. Бунтарка.       Интервьюер — тот же парень в жёлтом — задавал вопросы:       — Алиса, как тебе живётся в Дистрикте 4?       — Нормально, — ответила она. Голос хриплый, сонный. — Море рядом. Рыбу ловлю.       — Ты всё ещё плаваешь? Ведь вода — твоя стихия!       Алиса посмотрела на него мутным взглядом.       — Я больше не плаваю. Я не заходила в воду пять лет.       — Почему? — удивился интервьюер.       — Потому что на дне, — она замолчала, потом добавила: — На дне лица.       Елизавета скривилась. Бедная девочка. Такая же сломанная, как все они. Но Капитолию было всё равно. Капитолию нужна была картинка — красивая, трогательная, продаваемая. Алиса со дня победы опустилась совсем низко. Не очень презентабельно.       Сюжет свернули так же быстро, как и начали. Алиса исчезла с экрана, уступив место следующему победителю.       — А теперь перенесёмся в Дистрикт 6! — воскликнула Флер. — Там нас ждёт Стефан, победитель 57-х игр, один из самых обаятельных мужчин Панема!       Елизавета подалась вперёд. Дистрикт 6 — транспортный. Она знала Стефана — встречала на вечеринках. Высокий брюнет, вечно улыбающийся, вечно с бокалом в руке. Он хорошо играл роль счастливого победителя.       На экране появился его дом — не такой роскошный, как у Илии, но уютный. Много дерева, камин, собака у ног. Сам Стефан — лет тридцати, с короткой стрижкой, с ямочками на щеках — сидел в кресле-качалке и пил кофе.       — Стефан, ты помнишь свои игры? — спросил интервьюер.       — Каждую минуту, — улыбнулся Стефан, но улыбка не дошла до глаз. — Но я стараюсь не зацикливаться. Жизнь продолжается, правда?       — И чем ты занимаешься сейчас?       — Работаю на железной дороге. Это спокойно. Поезда плывут по рельсам так романтично. В смысле, — он поправился, — обычно под их колеса не падают люди. Потому и романтично.       Он засмеялся — наигранно, громко. Пёс за его спиной заскулил и уткнулся носом в колени хозяина.       Он тоже вернётся на арену. Он тоже умрёт. Или убьёт кого-то из нас.       Следующим показали победителя из Дистрикта 3 — молодого мужчину, который выиграл в семнадцать лет и с тех пор не выходил из дома. Его интервью снимали через зарешёченное окно — он отказывался открывать дверь.       — Я не хочу на арену, — сказал он в камеру сквозь прутья решётки. — Я уже там был. Не хочу обратно.       Елизавета выключила телевизор. Тихо так резко стало, и лишь ветер за окном завыл, убаюкивая последние фразы победителя. Никто не хочет обратно на игры. Ни один из мужчин и женщин, выживших в те дни, не хочет вернуться обратно. Лиза сидела, сжав кулаки, и смотрела на чёрный экран. В груди кипела злоба — холодная, бессильная, от которой хотелось кричать. Да зачем они всё это придумали? Почему так внезапно? Почему именно они?       — Ещё не объявили имена, — прошептала она в пустоту. — А они уже рекламируют нас. Уже подсчитывают, кто сколько принесёт просмотров. Уже продают билеты на арену.       Её передёрнуло.       Алиса, Стефан, тот парень из Третьего — все они уже мёртвые. Мы все уже мёртвые. Капитолий просто даёт нам три месяца, чтобы мы попрощались с прежней жизнью… А ведь у кого-то из них есть дети.       Она вспомнила Эмбер. Блондинка из Первого, где победителей было больше десятка. Её имя могли вытянуть, а могли и нет. Статистика играла на её стороне — но с Капитолием статистика никогда ничего не решала. Однако Лиза почему-то была спокойна за неё. Может, потому что не могла волноваться за всех сразу. Может, потому что верила — Эмбер справится. Она всегда справлялась. Удача точно на её стороне.       А вот мои… Пётр и Адель. Они не справятся без меня.       Она встала, подошла к окну. В доме напротив всё ещё горел свет. Видно, как тени двигаются за занавесками.       Их нужно продать, — вдруг пришло ей в голову. — Снова. Ещё больше. Ещё круче. Ещё значительнее. Как самую вечную лавстори в Панеме.

Их нужно поженить.

      Мысль, пришедшая сейчас, оказалась настолько простой и одновременно настолько безумной, что Лиза рассмеялась. Негромко, зло. Очевидная роскошь — провести церемонию для девушки, которую, возможно, вызовут на арену. Но менторша спасёт свою девочку, и тогда ситуация примет нешуточные масштабы.       Пётр и Адель должны стать мужем и женой. До того, как начнутся игры. Официально. Со свидетельством, клятвами, кольцами, всем, что положено.       Она вскочила из-за стола и заходила по комнате.       Почему? Потому что это даст нам три преимущества.       Капитолий обожает трагические истории разлуки. Молодожёны, которых разлучает арена. Жена, которая осталась дома и молится за мужа. Ментор, которая идёт защищать его, потому что верит в святой союз. Идеальная драма.       Капитолий будет следить за ними — и за ней — с удвоенным интересом. Чем больше просмотров, тем больше подарков. Чем больше подарков, тем выше шансы на выживание.       Если Пётр знает, что его ждёт Адель — настоящая, не выдуманная, не игра на камеру — он будет сражаться яростнее. Он захочет вернуться. Он не будет рисковать понапрасну.       Но главное — это я. Я должна внушить Петру, что я иду на арену не просто как ментор, которому нужно заработать себе кусок вечности, а как… как его друг. Или его ангел-хранитель. Или кто-то, кому он может доверять.       Она вернулась к столу, взяла карандаш и написала одно слово, которое в будущем изменит всё:

любовь

      Она перечитала такое незнакомое, но близкое ей слово и поморщилась. Слишком пафосно. Слишком ненастоящее. Но, чёрт возьми, это сработает.       — Они должны согласиться, — сказала она вслух. — У них нет выбора.       Но в глубине души она знала… Выбор есть всегда. Пётр мог отказаться — он гордый, он не любит, когда им манипулируют. Адель могла испугаться — брак по расчёту, даже если она и так притворяется его девушкой, это совсем другой уровень ответственности.       Я заставлю их согласиться, — решила Лиза. — Ради их же блага.       И в этот самый миг в дверь кто-то сильно постучал. Не похоже, чтобы это был переживающий страх Пётр. Скорее кто-то более маленький и юркий.       — Открывай, Лиза. Я знаю, что ты там.       Адель.       Елизавета вздохнула. Она вышла из мыслей слишком уставшей для этого разговора — после бессонной ночи, после утренней передачи, после собственного безумного слова, изменившего многое. Но выбора не было. Она встала, отодвинула засов и открыла дверь.       Адель стояла на пороге — маленькая, тёмная, с глазами, метающими молнии. На ней простенькая серая кофта, в которой её показывали по телевизору. Волосы распущены, лицо бледное, под глазами круги. Она не спала всю ночь так же, как и Лиза, конечно, видно.       Но злость в ней кипела такая, что Лиза невольно отступила на шаг.       — Заходи, — сказала она, хотя приглашение явно было лишним.       Адель влетела в комнату, как ураган. Прошла к столу, села на стул — напротив кресла, в котором только что сидела Лиза. Скрестила руки на груди. Посмотрела в упор.       — Где ты была? — спросила она. Голос — тихий, но каждый звук — как пощёчина.       — Что? — Елизавета не поняла.       — Где. Ты. Была, — Адель повторила по слогам. — Всё это время. После игр. После того, как мы вернулись. Где ты была?       — Я… — Лиза растерялась. Она ожидала чего угодно — слёз, просьбы поддержать, красивых историй о вечности, проведённой в стенах без настоящей любви. Но не этого.       — Ты уехала в Капитолий, — продолжала Адель, не давая ей ответить. — На следующий же день после того, как нас отправили по домам. Уехала и не появлялась. Мы с Петром остались одни. В этих домах. С нашими кошмарами. Без ментора. Без… без кого-либо, кто понимает.       — Я оставила записку, — попробовала защищаться Лиза. — В почтовом ящике. «Уехала в Капитолий, не скучайте».       — Какую записку? — Адель повысила голос. — Какую, Лиза? Я каждый день проверяла твой почтовый ящик. Каждый день, когда Пётр ходил на охоту, я заглядывала туда — вдруг ты написала, вдруг ты вернулась. Там ничего не было. Пусто. Пыль и пауки.       Елизавета замерла. Она точно помнила, что оставила записку. Сворачивала её, клала в ящик, закрывала крышку.       — Я оставила, когда в последний раз заезжала, — повторила она, но голос прозвучал неуверенно.       — Значит, её украли, — отрезала Адель. — Или ветром унесло. Или тот, кому не нужно было, чтобы мы знали, что ты уехала. Но факт остаётся фактом: ты исчезла. Три месяца. Три месяца мы не знали, жива ли ты, вернёшься ли, есть ли у нас ментор или мы предоставлены сами себе.       Она замолчала. Её губы дрожали, но она сдерживалась.       — А сегодня утром, — продолжила она тише, — приходит городовой. Стучит в дверь. Говорит: «Ваш ментор вернулась. Поезд прибыл ночью. Можете навестить её, если хотите». Если хотите! Мы узнали от городового, Лиза. Не от тебя. От какого-то миротворца, которому плевать, живы мы или уже нет.       Елизавета опустила глаза. Малявка пусть и живёт своими выдуманными фантазиями, но она права, не стоило бросать их так явно… Да и Петру бы понравилось в Капитолии, возможно, стоило взять их с собой.       — Ладно, — наконец сказала Адель, садясь обратно. — Допустим, ты оставила записку. Допустим, её украли. Но ты всё равно уехала. На три месяца. В Капитолий. Чем ты там занималась, Лиза? Пила шампанское с другими победителями? Спала с кем попало? Забыла, что у тебя есть трибуты?       — Я не забыла, — голос Елизаветы стал жёстче. — Я выполняла свою работу. Искала спонсоров. Договаривалась о подарках. Следила за тем, чтобы ваши имена не вычеркнули из списков на благотворительные ужины. Чтобы вы получали пособия. Чтобы вас не забыли.       — Чтобы нас не забыли? — Адель горько рассмеялась. — Нас запомнили, Лиза. Нас запомнили так, что теперь отправляют обратно на арену. Видно, мы очень понравились в роли разбегающихся жуков, зарытых под камень.       — Я не могла этого предвидеть.       — А должна была! Ты — ментор. Ты должна была знать, что Квартальная бойня настигнет и нас. Ты должна была быть здесь. С нами. Готовить нас. А не… шляться в Капитолии с длинноногими блондинками!       Елизавета вздрогнула. Откуда Адель знает про Эмбер? Впрочем, неважно. Слухи расходятся быстро, особенно — между невоспитанными сплетниками среди победителей. Адель всегда знала больше остальных, она слышала, впитывала, вилась вокруг приличной или не очень приличной новости, чтобы надавить. Девочка она далеко непростая и умела владеть информацией, чтобы делать вот так вот больно.       — Это не твоё дело, — сказала она ледяным тоном.       — Моё, — отрезала Адель. — Потому что ты нужна нам. Петру. Мне. Живая и трезвая, а не пьяная и влюблённая. Ты нужна нам, чтобы выжить. А ты уехала.       Она отвернулась к окну. Плечи её дрожали.       — Я думала, ты другая, — прошептала она. — Я думала, ты сильная. Что ты не такая, как все эти победители, которые гниют заживо в Капитолии или спиваются в своих дистриктах. А ты… ты такая же. Ты сбежала.       — Я приехала, чтобы спасти вас, — голос Елизаветы был твёрдым, но внутри всё дрожало. — У меня есть план, тебе понравится. У тебя будет красивое платье и фата, и букет цветов, и поцелуй под аркой из тканей и хрусталя. Адель, ты же всегда мечтала о свадьбе? — Лиза улыбнулась ей, ведь глубоко в душе каждая семнадцатилетняя девочка мечтала о пышной свадьбе с настоящим героем.       — Ты с башни рухнула? Какое платье, какая фата? — Адель фыркнула. — Ты хочешь нас поженить? — Лиза неуверенно кивнула. — Я просила? Я хотела этой любви? Сама за него замуж и выходи!       — Если бы я могла! — выпалила Лиза недовольно. По крайней мере, Адель достаточно сознательная, чтобы понять необходимость этого брака. — Я бы с радостью сыграла пылкую любовь с ним!       — Вот и целуйся с ним на камеру!       — Но Капитолий любит тебя, дура, — холодно сказала Елизавета. — Ты притворялась, что любишь Петра. Притворялась так хорошо, что весь Панем поверил. Чем сыграть в свадьбу труднее?       Адель замолчала. Её губы сжались в тонкую линию.       — Тем, что это навсегда, — наконец сказала она. — Если он умрёт, я останусь вдовой. Если выживет — я буду привязана к нему на всю жизнь. А мы… мы не любим друг друга, Лиза. Мы союзники. Друзья. Но не муж и жена.       — Он у нас один, понимаешь, — устало сказала Лиза. — Он нужен. Он не заслужил. Это ты его выбрала из толпы, ты его защитила, ты пела для него, не я. Я просто ментор, и я предлагаю сценарий выживания для тебя и для него.       — Я не могу, Лиза.       — Тогда Пётр умрёт на арене один. Ни один трибут не организует с ним союз, ты ведь это понимаешь, его убьют за пять минут. И, возможно, это будет не очень красивая смерть, но Панем потеряет больше без него. А ты будешь знать, что могла это предотвратить, но не захотела.       Адель вскочила. Глаза её горели — от гнева, от обиды, от страха.       — Ты манипулируешь мной, — прошипела она.       — Я спасаю его жизнь, одна глупая свадьба поменяет отношение столицы к нам. Неблагодарная ты…       Она не договорила. В дверь постучали. Коротко, неуверенно — три удара, почти детские.       — Это я, — раздался голос Петра. — Можно?       Адель и Лиза переглянулись. Адель выдохнула, прошла к двери, открыла. Пётр стоял на пороге — высокий, взъерошенный, с распущенными волосами и красными глазами, под ними — синие круги. Он выглядел так, будто не спал несколько суток — хотя прошла только одна ночь.       — Заходи, — бросила Адель и вышла, даже не взглянув на Лизу, прощаться не стала, женский разговор никогда не имел свойства оканчиваться, лишь прерываться навязчивыми мужчинами, не знающими этикета. Дверь хлопнула.       Пётр вошёл. Закрыл за собой. Остановился посреди комнаты, не зная, куда сесть. Лицо его выглядело совершенно бледным, пальцы дрожали — он прятал их в карманы, но Лиза заметила тремор. С виду спокойный, благородный, красивый молодой человек, но в душе его кипело столько болезненного отрицания, выхода которому он так и не нашёл.       — Садись, — сказала она, кивнув на стул, где только что сидела Адель.       Пётр сел, переживая, что может сломать стул, но тот оказался на редкость прочным.       Елизавета смотрела на него и чувствовала, как её собственная решительность тает. Только что она спорила с Адель, готовая идти до конца. А теперь, глядя на этого парня — сломанного, испуганного, такого молодого — она вдруг засомневалась.       «Зачем я это делаю? — подумала она. — Ради чего я готова вернуться на арену? Ради них? А они сами этого хотят? Адель меня ненавидит. Пётр… он даже не может смотреть в глаза».       Она ждала. Тишина затягивалась.       — Лиза, — наконец сказал Пётр. Голос его дрожал. Он кашлянул, прочистил горло. — Лиза, прошу тебя. Замени её на арене.       Слова вылетали с трудом, как будто он давился ими. Он поднял голову, и Лиза увидела его лицо — осунувшееся, с дёргающимся веком, с прикушенной губой.       — Пожалуйста, — повторил он. — Я знаю, что прошу многого. Слишком многого. Но я не могу… Я не позволю ей идти туда.       Он замолчал, стиснул зубы. И вдруг Лиза заметила — он грызёт ноготь. Большой палец правой руки, уже обкусанный до крови. Пётр, который всегда был таким спокойным, таким уверенным, сейчас дрожал как осиновый лист.       Он заметил её взгляд и резко убрал руку под стол.       — Я не сплю третьи сутки, — сказал он глухо. — С того момента, как объявили. Всё время думаю. Ворочаюсь. А она… Марун рядом. Она тоже не спит, но делает вид, что спит, чтобы я не волновался. Я чувствую её дыхание. Оно неровное, она боится. Боится больше, чем на прошлых играх, потому что тогда у неё была надежда. А теперь… теперь она знает, что её могут отправить обратно.       Он сжал кулаки. Костяшки побелели.       — Я не могу этого допустить. Я лучше сам умру на арене, чем увижу, как её имя вытянут из этой проклятой вазы. Ты понимаешь? Я… я не смогу смотреть, как она идёт туда снова. Как она убивает или умирает. Это убьёт меня раньше, чем любой трибут.       Елизавета молчала. Она смотрела на его руки — они тряслись. Бедный мальчик не видел её, кажется, вечность, но так и не научился скучать по людям в должной мере. Бедный мальчик переживает за свою девочку и потому так неправильно себя ведёт. Мальчик просит, и это так не похоже на него.       — С чего я должна это делать? — спросила она, и голос её прозвучал холоднее, чем она хотела. — Только что Адель накричала на меня. Обвинила в том, что я сбежала, что я плохой ментор, что я… хочу вас поженить ради каких-то странных своих наклонностей. Она меня ненавидит. А ты просишь меня умереть за неё?       Пётр вздрогнул. Его лицо исказилось — от боли, от отчаяния, от чего-то ещё.       — Поженить? Ты хочешь свадьбу? Она не ненавидит тебя, — сказал он. — Она боится. Мы оба боимся. Поэтому я прошу за неё. За нас. За себя.       Он замолчал, потом добавил совсем тихо:       — Я не хочу быть один на арене.       Это сломало что-то в Елизавете. Она почувствовала, как её собственное сердце сжимается. Она вспомнила себя — восемнадцатилетнюю, на арене, без союзников, без друзей, только с ножом и злостью, которая кончилась в ней, но планировала зародиться вновь.       — Пётр, — сказала она мягче. — Я должна знать. Ты действительно её любишь? Ну или хотя бы уважаешь так, чтобы притвориться верным супругом?       Он посмотрел на неё. Долго, потом опустил глаза. Супругом — это так по-взрослому. Ему же всего девятнадцать, но кажется, будто бы эта возможная призрачная свадьба, слова о которой он услышал урывками, подходя к дому ментора, правдива.       — Я не знаю, — признался он. — Когда мы на арене, я готов был умереть за неё. Когда мы дома, я просыпаюсь и первым делом смотрю, здесь ли она. Когда её нет рядом, мне холодно. Даже в тепле. Это любовь? Я не знаю. Я никогда не любил.       — А она? — спросила Лиза.       — Она спасла меня, — сказал Пётр. — Я был готов умереть. Я уже жевал эти ягоды, чувствовал горечь, знал, что это конец. А она вынула их из моего рта. Своими пальцами. И сказала в камеру, что любит меня. Я не знаю, правда это или ложь. Но в тот момент… в тот момент я поверил. И захотел жить.       — Ты думаешь, она спасла тебя?       Пётр поднял голову. В его глазах блеснули слёзы — первые, которые Лиза видела у этого парня.       — Да, — сказал он. — Я думаю, она спасла меня.       Елизавета медленно покачала головой.       — Нет, Пётр. Это ты спас её. Ты… Ты сделал её победительницей. А она просто вынула ягоды из твоего рта. И победители имеют свойство притягиваться переживаниями. А свадьбы давно играют без любви.       Она замолчала. Потом добавила:       — Сноу сказал вам играть в любовь?       Пётр вздрогнул. Посмотрел на неё с ужасом.       — Откуда ты…       — Догадалась, — перебила Лиза. — Ты слишком напряжён, когда смотришь на неё на камеру. Слишком стараешься. Это видно тому, кто знает, что искать.       Пётр опустил голову. Его плечи поникли.       — Когда я только поселился в доме победителя, ко мне пришёл президент. — Его голос стал пустым, безжизненным. — Лично. Без охраны. Просто постучал в дверь.       Елизавета вскинула голову.       — Сноу?       — Да, — кивнул Пётр. — С белой розой в петлице и с улыбкой, от которой у меня кровь застыла в жилах.       — Что ему нужно от тебя?       — Сказал, чтобы я продолжал играть влюблённого школьника, — Пётр поднял глаза с такой зелёной, как лес Панема, пустотой. — Сказал, что история нашей любви — лучшее, что случалось с Голодными играми за последние годы. Сказал не врать друг другу. И что если я когда-нибудь перестану играть — если хоть на секунду покажу, что это не настоящая любовь — то… то быть беде.       — Какой беде?       Пётр сглотнул. Его кадык болезненно дёрнулся.       — Он сказал: «Твоя жизнь станет очень короткой. И очень болезненной. А её жизнь — ещё короче». Он имел в виду Адель. Я понял.       — И ты согласился.       — А у меня был выбор? — Пётр почти выкрикнул это, но тут же сжался, будто испугался собственного голоса. — Посмотри на меня, Лиза. Я — никто. Победитель из самого бедного дистрикта. Если Сноу захочет меня убить — он сделает это, даже не поморщившись. Адель… она единственное, что у меня есть. Я не могу рисковать.       Елизавета смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается холодная ярость. Не на Петра. На Сноу. На Капитолий. На себя — за то, что не была рядом, когда это случилось.       — Выбор есть всегда, — сказала она так паршиво неубедительно, что сама удивилась лжи своих слов. В этой ситуации выбор означал смерть.       — Лиза, нет, — Пётр покачал головой. — Ты живёшь в Капитолии, ты вращаешься среди них, у тебя есть покровители и друзья. Алина подделает бумажки, только бы не вытащить твоё имя на жатве. Ведь ты своя. Ты можешь позволить себе роскошь выбирать. А я… Я не могу. Я должен делать вид, что люблю её. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда никто не смотрит — потому что вдруг скрытая камера наблюдает за нами.       Он замолчал, потом добавил совсем тихо:       — Я не могу жить припеваючи в Капитолии, как ты. У меня не было другого выхода, кроме этой игры, поэтому, если ты хочешь свадьбу для того, чтобы у нас было много спонсоров, давай устроим свадьбу.       Елизавета почувствовала ревностную боль и обиду. У неё будто бы не было той прекрасной жизни победительницы, будто бы она такая же несчастная нищая девочка, как и он.       — Ты согласен на мою идею и пришёл просить за неё? — спросила она. — За Адель?       Пётр кивнул. Конечно, он, кажется, согласен демонстрировать свою любовь открыто и без стеснения. Ведь вся эта дрянь происходит из-за него.       — Да… если можно.       — Если можно? — Елизавета горько усмехнулась. — Ты только что рассказал мне, как Сноу принуждает тебя играть любовь. А я предлагаю вам пожениться. Чем я лучше Сноу?       Пётр посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты не лучше, — сказал он. — Но ты хотя бы не угрожаешь убить её, если мы откажемся.       Елизавета вздрогнула.       — Я не угрожаю, — сказала она. — Я предлагаю. Предлагаю шанс. Сноу принуждает, а я… я прошу.       — Ты ставишь условия.       — Потому что я ставлю на кон свою жизнь, Пётр, — она подалась вперёд. — Ты просишь меня заменить Адель на арене. Вернуться туда, где я уже была. Где меня двадцать три раза убили. Где я убивала. Где я до сих пор просыпаюсь по ночам от криков тех, кого зарезала своим ножом. Ты просишь меня сделать это ради вас. А я прошу взамен только одну вещь — чтобы вы поженились. Чтобы у меня была причина идти туда. Чтобы зрители поверили в мою жертву. И чтобы, если я умру, вы остались друг у друга.       Она замолчала, откинулась на спинку кресла. Пётр не ответил, снова начал грызть ноготь — машинально, не замечая. Елизавета протянула руку и убрала его палец ото рта.       — Хватит, — сказала она. — Ты уже до крови.       Он посмотрел на свой палец — из ранки сочилась кровь — и сунул руку в карман.       — Я знаю только, что не хочу её смерти. И своей не хочу. Но если придётся выбирать — я выберу её жизнь. Всегда.       — Значит, ты её любишь.       — Я уже сказал: я не знаю, — он провёл рукой по лицу, по спутанным волосам. — Она — мой друг. Единственный человек во всём Панеме, который смотрит на меня не как на победителя или на мясо для арены, а видит во мне человека.       — Ты прав, — сказала Лиза. — Я вижу, что ты её любишь. Может быть, не так, чтобы провести свадьбу, но она тебе не безразлична. И ты так сильно боишься её потерять, что готов отдать остаток своей свободы ей.       — Нет. Я не могу жениться на ней. Не по принуждению.       — А как? — спросила Лиза. — По любви? Но ты сам не уверен, любишь ли её.       — Я… — Пётр замолчал. Его лицо исказилось. — Я не знаю. Но я знаю, что не хочу превращать наши отношения в фарс. В спектакль для Капитолия. Мы уже играем любовь — это достаточно плохо. Но брак… Брак — это святое. Даже в Панеме. Даже для таких, как мы.       — Святое, — усмехнулась Лиза. — Слышишь себя? Ты живёшь в мире, где детей отправляют умирать на арене. Где президент лично приходит к тебе и угрожает убить твою девушку, если ты плохо сыграешь роль. Где я, твой ментор, прошу тебя жениться, чтобы спасти твою жизнь. И ты говоришь о святости брака?       Пётр сжал кулаки.       — Ты не понимаешь, — сказал он глухо.       — Это ты не понимаешь, — отрезала Лиза. — Это не я, это правила игры, Пётр. Я не придумала их. Я просто пытаюсь выиграть по этим правилам. Потому что, если играть честно — мы все умрём. Ты, я, Адель. Все. Капитолий съест нас живьём, потом проведёт вторую бойню и зачистит уже остальных победителей.       — Ты не понимаешь моих мыслей, — Пётр вдруг подался вперёд и посмотрел ей в глаза с таким болезненным надрывом, такой катастрофой, рушащей всё в душе его далёкой от земли. — Игры уже назначили. Жатва будет. И значит… значит, я плохо сыграл любовь. Сноу сказал, что если я не смогу убедить зрителей — он сам всё исправит. Своими методами. Я думал, что если мы будем идеальной парой — нас не тронут. Думал, что Капитолий не посмеет отправить на арену влюблённых. А они посмели. Значит, я не справился.       Он спрятал лицо в ладонях.       — Я подвёл её, — сказал он сквозь пальцы. — Я не смог её защитить. Даже игрой. Даже ложью.       Елизавета смотрела на него — большого, сильного парня, который сейчас выглядел маленьким и потерянным. И чувствовала, как её собственная броня трескается.       — Пётр, — сказала она мягко. — Посмотри на меня.       Он поднял голову. Глаза красные, мокрые.       — У тебя есть шанс реабилитироваться, — сказала Лиза. — Перед ней. Перед собой. Ты не спас её тогда, на арене — она спасла тебя. Но ты можешь спасти её сейчас. Согласись на брак. Позволь мне заменить её. Иди на арену с мыслью, что дома тебя ждёт жена. Настоящая. Не притворная женщина, которая связала с тобой жизнь.       — Но это будет неправда, — прошептал Пётр.       — Правда будет тогда, когда ты вернёшься, — сказала Лиза. — А пока… пока просто согласись. Ради неё.       Пётр молчал долго. Минуту. Две. Пять.       — Хорошо, — наконец сказал он. Голос его был тихим, но твёрдым. — Хорошо, Лиза. Мы поженимся.       Елизавета выдохнула. Она не заметила, что задерживала дыхание.       — Но на одном условии, — добавил Пётр.       — Каком?       — Ты вернёшься, — сказал он, глядя ей в глаза. — Ты тоже. Я не хочу возвращаться домой и говорить Адель, что её спасительница погибла. Ты вернёшься, Лиза. Обещай.       Она хотела сказать, что не может обещать. Что на арене всегда был, есть и будет один победитель. Но глядя в его глаза — испуганные, мокрые, но решительные — она кивнула.       — Обещаю, — сказала она. — Постараюсь.       Пётр встал. Подошёл к ней. И вдруг обнял — крепко-крепко, уткнувшись лицом в её тёмные волосы.       — Спасибо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как много это значит.