История Черри, или Реально жжёт!

1989 г. *курсивом – вставки о прошлом героини. Они вторгаются в ее настоящее, потому что она хочет осмыслить новый мир, в который попала... — Глаз удалось сохранить один. От горла там ничего не осталось, пришлось заново все восстанавливать. Хотя кому наша работа чисто по инерции нужна тут, в аду…все равно она регенерировала бы… такой бы и стала… — Слушай, да там, может, и не о чем жалеть было в горлышке-то в этом, может, там ничего ценного-то и не побывало, ну!       Растянутая на койке девчонка с дымящейся желто-розовой от крови шапкой волос издаёт удивительной красоты мелодию, еще только просыпаясь от страшного сна. Неа, от страшной реальности. От первой, когда ее ранило и убило взрывчаткой её собственного производства, и теперь второй, когда ее взрывной волной бросило в непонятную тесную комнату. Она руками как будто отгоняет свет яркой докторской лампы, бьющий в лицо. Шокированно ощупывает себя, сразу попадая себе рукой в глаз почему-то…       Интересный результат с ее голосом получился у докторов. Она вообще не то хотела сказать. Адская боль заставляет тело сжиматься. — Эт мать вашу чё? Где… — Больше не в Канзасе .Ты в аду, детка.       Как и любой, кто сюда попадает, она мотает и вертит головой. Да ладно. Ад — это когда капитан отправит сходить на разведку туда, где заложили сделанные тобой же бомбы. Где ты взлетишь на них, как на батуте, а в батуте окажется чёрная дыра в ад. — В аду родилась девочка, а кто ее родил…паук, и котик с ёжиком, и демон Азраил…- затягивает один мужской голос, ближайший к ней. Другой голос ржет.       Опытные демоны ржут над новеньким демонами, которые при жизни были врачами. Эти двое только недавно попали в Ад и упорно пытаются делать свою работу здесь. Но они не понимают, что от них ничего не будет зависеть, когда человек восстанет в виде демона. Он будет выглядеть так, как разрешит ему Ад. Его внешность воздастся ему по его грехам и тому, как человек умер. — Изз, да хорош уже, — раздаётся высокий мужской голосок.       Девушка, еле чуть согнув шею, сидя в кровати, смотрит в небольшое зеркало. И только лёгкий тик искривляет на мгновение уголок её огромного, теперь с асфальтово-черным контуром рта с весёлым гребнем блестящих бело-жёлтых треугольников зубов. Заострившиеся нос и плечи. Твою. Мать. — Теперь привыкай и жди, когда тебя разнесут и вознесут по-настоящему, красотка. Вот тогда совсем мёртвая будешь. — Чего?.. Кто? — Не поверишь. Ангелы, — невозмутимо улыбается демонического вида чувак с одним глазом в сером колючем плаще, которого назвали Изз. Старый доктор поясняет: — В Аду были волнения. Ангелы прилетели, убили полно зачинщиков и сказали, если опять что-то начнётся, оповестят и придут снова. — А то и регулярно начнут, если восстания еще будут. — Вот сидим-боимся теперь все, ага!       Типа «те, кто в жизни плохо умер, в аду еще раз должен умереть как следует», мрачно думает она? Типа «давай, в этот раз постарайся, дружок, во второй раз прямо заебись сдохнешь…», так, что ли, себе это представляют…карающие ангелы? — Я, конечно, Энджел, но с этими ангелами не якшаюсь, бррр. Давай, щас пошевелимся…вишенка…– говорит блондинчик-тенор в корсете с белым и черным глазами, придерживая ее за талию, когда она садится на импровизированной операционной кушетке.       Сидя легче разглядеть, что в алой, как лезущее в окно небо, склере глаза гордо торчит, будто подарок от врачей, белый крестик зрачка, как будто из пластыря. Ма…ёбаный свет!.. Демоны рядом смотрят, как наливается темной кровью ее новообретенный глаз. За это вишенкой ее, смеясь, только что и назвали. Девушка содрогается и дышит тяжело.        Она вспоминает вспышку из своего страшного детского сна года в четыре. Дед, контуженный ветеран, очень гордился своей службой, зачаровывающе рассказывал ей в ее спаленке на ночь сказочку про пытку на войне: белок яйца кладут на глаз врага, и потом муравьев, и они… Она слушала во все уши… Отец тогда зашёл, долго ругался с дедом, уложил ее спать.       А сон все равно приснился.       Так, хорош расклеиваться, думает она, уставившись в окно. На войне всякое видали. Ничто не заставит отворачиваться от этих проклятых зеркал, хер-то вы угадали. Она всегда хотела видеть и чувствовать больше, чем разрешали… Таким ртом она на славу поржет, ее обычного ей явно не хватало и чтоб хорошо попеть, и пробовать здоровенные сабы из «Сабвея»…и еще кое-что… Перманентный макияж на губах и глазу тут изобрели — так это ж она не в аду, а в раю, просто райское изобретение. И он же еще и не плывёт от жесткой жары. Хотя небо мрачное и светлое одновременно. И дождь со странным резким запахом бьется в кирпично-красную пыль, поднимает всплески, похожие на жаркие искры. — Ребят, я так-то хотела в Калифорнию переехать ради такой погоды… — Это место здесь – столица Круга Гордыни Пентаграм-Сити. Сюда сначала вы все и попадаете. — Почему гордыни…       О. Дед-то, бывший ученик католической школы, как раз и плёл ей что-то такое, что есть капля гордыни во всех смертных грехах. Убийство, бездействие, возжелание чужого. Типа все грешники думают, что они лучше других людей, поэтому гордыня как бы часть всех грехов…Поэтому...видимо...все грешники должны долго находиться в кругу Гордыни.       Волосы девушки отливают розовым золотом яблочных чипсов, когда она их стягивает в весёлый гладкий хвост. Пальцы на руках целы. Шрамы на теле… умещаются под топом и штанами идеально. А на руках…       Она с восхищением смотрит на свой локоть, на предплечье правой руки. Явно они раньше было прежде изранены осколками при взрыве. А теперь рука заткана кружевом татуировки, алыми и чёрными контурами бомб, завитками-кривыми линиями закрученных проводков, снизу доверху. Какой же пиздец восхитительный.       «Только через мой труп сделаешь себе тату», говорил дед, когда она заявляла, что сделает. Правда, рисунок она тогда еще не придумала. Она с батей-бывшим старым (сорок один год) хиппи поспорила, что сделает, на пару джин-тоников. "Тебе и не продадут спиртное", сказал батя, слабо усмехаясь.        Её отец с мамой были молодые раздолбаи-хиппи, влюбившиеся друг в друга в девятнадцать лет на демонстрации. От большой любви ко всему миру они совали тогда цветы в петлицы полицейским и делали маленькую девочку в палатке в лагере протестующих.       Они назвали дочку Диза, Дисарм от слова «disarmament», разоружение, которое для хиппи так много значило...А жить пришлось в одном доме с дедом-военным, который Дизе рассказывал в качестве сказок на ночь увлекательные истории про войну. Девочке еще не было пяти лет, когда она начала интересоваться дедовыми военными прибамбасами, и трофеями, и просто историями.       Не в силах просто уже ругаться с дедом-военным, родители Дизы сорвались от него в Австралию. А когда девочке едва исполнилось пятнадцать, мама умерла от непонятной болезни, только уехав в мирную миссию куда-то в Полинезии. Даже тело ее им не привезли, просто сообщили — и верь им на честное слово…       И дед велел отцу Дизы возвращаться в Америку, а тот вообще не сопротивлялся. Очень ослабел он после смерти жены. Боялся, что она просто…не вернулась к ним…сам так ездил иногда и бывало искушение не возращаться… Боялся, что сам не справится. Все валилось из рук, стремительно взрослевшая девчонка Диза училась из рук вон плохо. Он вез ее, истерящую, в свой дом, в котором его не понимали, отрывая ее от ее дома в Австралии, давно ставшего ей родным… Их обоих штормило в самолёте…              В Америке Диза продолжила учиться плохо, дополнив обычные на самом деле юные эксперименты с парнями и выпивкой (она так и не поняла, отец чётко против этого или как) — экспериментами с оружием. Дед был доволен конкретно этим последним и яростно пресекал первое и второе. Отец был безволен.       Так непонятно, выиграл или проиграл отец, старый в сорок один бывший хиппарь? Татушки-то мне сделали, дед, через МОЙ труп, думает Диза. — Эй, не грузись ты, на другой руке вон сколько места оставили. Сама ж тоже захочешь себе что-то наколоть, когда будешь тусить как последний раз в…хм, смерти, — говорит блондинистый худющий демон Энджел с паучьими ломаными линиями-руками, неожиданно очень сильными. Красные зрачки в калейдоскопе радужки озорно поблескивают. — Вы не отпустите меня?.. Мне идти домой? Что здесь вообще…– накатывают на нее волны вопросов. — Демоны-грешники абсолютно свободны… В какой дом ты пойдешь? Смотри сюда. Выбирай, — адский кот мурлыкает красивым басом.       В окно она смотрит на бесчисленные здания с откровенными названиями «Наркотики», «Порнофильмы», и в ней что-то ломается. Как всё просто. Небо грязно-багровое…нет, серо-буро-малиновое…нет, тошнотворно-розовое. И оно отбрасывает свой свет на дома, и они все таких цветов… Вдалеке видны роскошные дома-башни больших шишек, в Аду их называют Оверлорды, а поближе — многоэтажки в зловещих трещинах, настилы, палатки, хибарки у тех, кто не круглосуточно на работе и не живет там.       Страшно, зато честно. — Да, малышка. И новую работу придется выбрать в этой игре.       Они все пожирают ее глазами. Каждый из них не так часто видел сам процесс, как кто-то новый погружается в Ад, как засасывает эта воронка.       А у нее ведь кое-что всё-таки осталось от неё прежней, а? Веснушки её, крупные, частые, теперь совсем малиновые точки на груди, плечах, на щеках поближе к вискам, будто следы от кошачьих лапок, наступивших в кровь и потом на ее тело, или брезгливо стряхнувших кровь на нее — остались при ней.       По веснушкам девушку узнавали и когда первый раз украла реактивы из лаборатории в школе. И когда напилась случайно настойки, а потом поддала специально и уже нажралась в хлам — когда веснушек аж уже не видно было на раскрасневшемся лице, дед сообразил, что не так, и навалял ей. Потом она в школе в шар, украшающий класс, подложила какую-то дрянь, вот это лопнул шарик так лопнул, вот красота была, век восхищенные детишки младших классов будут помнить — те, кто не покалечился, конечно. Метнулась в какой-то дом в подвал, полицейские его обыскивали — аж стреляли, чтоб она испугалась и вышла, но сама она ни черта не вышла из подвала и когда ее уже достали, дралась. И когда в списке пробовавшихся на курсы каскадеров еще куча девок с такой фамилией была, так по этим талисманам-веснушкам ее отличали, запомнили, но так и не взяли из-за справочки от копов и незаконченной школы.       Потом она как-то сваливала в клуб на байке — на соседском байке, кстати. Пришлось поймавшего ее соседа, немногим младше ее родителей, с собой брать. Одну-то ее в клуб не впускали, а с ним вместе они как-то протиснулись через фэйс-контроль. И когда от него в толпе сбежала и растворилась, он тоже ее по этому боевому раскрасу нашел, за руки хватал и не только. А потом-то с ним…оОо… Вспоминает, что еще ей жара ада напомнила.       «Диз!» — держал ее сосед посреди танцпола уже за низ топа и другой рукой — за ремень джинсов. «Хорош, не делай глупостей».       «Ближе не подходи!» — подавила она улыбку, такую, что он вздрогнул. «Если сама не скажу…»       Они забрались на барные стулья после ее танца, после всех волнений он уже и сам хотел выпить, и ей купил, хрен с ней.       «Попробуешь?» — протянула она соседу вишнёвое пиво.       «Давай».       Так втихаря и держал руку у нее на ремне джинсов, улыбался.       Тогда вместо стекла ее пивной кружки его губы раздвинул вишнёвый язычок девчонки, она почти легла на стол, и его руки коснулись ее склоненной груди…       «У меня так-то жена есть, ниче?» — еле дышал он, напиваясь её губами, притягивая еще. Она смотрела стеклянными глазами безрассудно, бесстыдно, видела, проверяя его: если ему хотя бы намекнуть, он ж её сметёт, как они смели орешки под пиво только что. Конечно.       «Ой, извини… Не хотел сладкое до еды есть… А че ж ты ее не привел? Я бы заценила…и ее тоже…» — комкала она ему футболку на спине.       «Слушай, стоп. Еще не хватало трахнуть соседскую дочку… тебе хоть шестнадцать есть?»       «Завтра».       «Завтра будет шестнадцать?»       «Завтра спросишь… Сегодня поздно… Одиннадцать вечера уже…»       «Да ты… в два раза младше еще…мне, блин, тридцатник…»       «Оу, поняла. Тебе надо чтоб в два раза младше плюс один… Да расслабься, есть мне шестнадцать».       А потом в туалете у неё его руки были над топом и джинсами, под ними и в итоге…вместо них.       Сосед потом сдал ее похождения деду, естественно, не упоминая, что и сам в долю вошел...       Девушка продолжает разглядывать себя в зеркале. Фигурка ее, высокие маленькие крепкие сиськи с веснушкой, похожей почти на след от поцелуя, почти между ними — остались при ней. Все мужики в роте норовили за них подержаться, когда она сбежала из дома деда на войну, как на вечный фейерверк. Сама не поняла, насколько сама собралась туда уехать, а насколько ее затянули другие. Думать сил не было точно, но руки зачесались, когда узнала про возможность почти легально драться. И сбежала из дома.              Она хохотала и угрожала парням, что у нее есть еще порох в пороховницах да что ээй, ее бомбочки-то посильнее их пистолетиков будут…Да она один раз деда-ветерана остановила, когда он уже с ружьём трофейным шел на ее отца, хотел застрелить за мамину смерть.       Мамина любовь с цветами никого не остановила. Не заткнула. Никакие действия правительства не отменила. Диза с трофеем деда сначала вместе в шкафу пряталась, а потом им деда остановила.       В той жизни поведение Дизы было шоком для всех даже в той частной военной компании, куда ее, как на шоу талантов, до совершеннолетия заграбастали, заманили. Ну, правда, платили ей хорошо. Она была шоком для всех настолько, что один солдатик втрескался в неё, а капитан убил за это почему-то ЕЁ.       Здесь — так и живут все. Диза опередила свое время. А потом жила быстро и умерла молодой, епта. — Тебя как зовут-то хоть…        Рука паучка-ангелочка с идеально налаченными волосами с ее талии спускается пониже, и отточенным танцевальным движением пятка девушки вбивается ему совсем низко в живот. — Ого! Нормально так, раньше так не получалось… — торжествующе взмахивает она руками. — Эй, полегче! Ты вообще-то летишь прям сильно мимо моего радара. Гей-радара, уточню. Ты в пролёте. Сто лет оно мне надо к тебе клеиться. Просто так помочь нельзя, что ли?       Она одновременно растерянно и с любопытством и уважением смотрит. — Сорри, чувачок! Ну это… тогда спасибо, штоль… — Я смотрю, у тебя уже все восстановилось, ногами машешь как.... Помашешь со мной на сцене? Помощь вот так нужна, заменишь одну…       Она быстро принимает решение и кивает. Теперь танцевать она будет на работе. От этого отбилась, от других — кто знает, отобьется ли. — Клуб…здесь… Ага… И петь буду. Завтра ей (не)будет двадцать один год.       У нее теперь есть такой высоко-острый голосина с переливами, с огромным диапазоном, который нереально будет кому-то не слушать. Если б этот урод-капитан (она готова топтать даже его отражение в лужах, до последних его остатков) не угробил ее своим приказом, она бы ему спела щас, как сирена… Никуда больше он попасть не может, только в адище. И она наймет сотню ангелов, чтоб его на куски разорвали. Нужно поскорее влиться в движуху здесь и узнать, как это сделать.

***

      Переодеваясь в клубе, натягивая перчатки, шорты, девушка видит в углу две пары обуви, оставленные для нее, одну — черных сапог на нереально высокой шпильке и вторую — почти шлепанцев-сабо. Усмехается и надевает по разному ботинку на каждую ногу, чувствуя, как, бл***, искусно укоротили развороченную, видимо, взрывом левую. Это пройдет, восстановится, только чуть позже… Это в рай твари попадали по паре, гармония-симметрия-вотэтовотвсе, как заставлял ее дед в Библии читать, а в жизни все немного по-другому. Здесь как раз у многих разные глаза, по-разному выглядят половины тела, они такие расколотые, рвущиеся в разные стороны…как и у нее половины тела и лица теперь.       Закладками Дизы в Библии были похабные записки деду, когда сбегала через окно и перемахивала через изгородь — к подружкам. Отец, если напивался в тот вечер и успевал ее поймать за записками, то читал и хохотал, тащил ее к деду и орал с улыбкой: «Извини, «мамочка», по ходу наша дочь не от тебя…». Вот дед уже ей мог втащить. А если не мог отец поймать, то говорил с ней потом, когда она удирала и возвращалась домой через окно. Дед тогда от ярости долго не спал и только поздно ночью сваливался. Отец горько шутил: «Тебе бы пожёстче папочку… Диззи-Изи…» — …Что тут у вас выпить дамам подают? — опирается она следующей ночью осторожно на стойку, в новом месте все же надо быть осмотрительнее. Ноги выстукивают нервный танец; она еще не привыкла, как у глаза немного другой захват картинки зрением и это компенсируется повышенной резкостью движений… — Я вам не бармен, мисс, — чопорно дурачась, отвечает важный огромный хмурый серый кот в костюме и шляпе.       Вчерашние знакомые рассказывают ей, как грешники, обалдев от счастья, что их существование вообще как-то продолжается, отстроили Пентаграмм-сити, Город каннибалов и пригороды. А потом за одну ночь неведомая сила, наверно, царь круга Люцифер, вставила везде окна, софиты, светильники... Она смотрит на огромные билборды с неоновыми огнями резче, чем в прошлой жизни, на лихие трассы без светофоров, на ядовитые цвета окон казино, ресторанов. И в сердце у нее, если есть сердце у души, с которой сорвали тело, шевелится мрачная… гордость?       Всё, *ля, теперь она к Библии гораздо ближе деда… Пары в ковчеге — это не её тема. Она уникальна, как теперь ее глаз. На него, кстати, можно вот эти очки в виде звёздочки натянуть.       Все стоят- с изумлением смотрят, как у нее в руке материализуется «вишневая бомба», запрещённая в Америке много лет как. У нее мышцы тянет от легкого страха. И чувствует лёгкую и тяжёлую одновременно пустотку в душе. Значит, не надо больше исхитряться, собирать где-то компоненты для взрывных устройств, прятать, читать состав и изготовление под одеялом с фонариком, многое для взрывных устройств просто само подгонится?..       Молодой бывший врач в ежином колючем сером плаще, Изз, тоже одноглазый, шутки шутит. — Ээй, них… себе, вишнёвочка, а как же первая заповедь «не убий»? Тебя мамочка не учила?..       Черри стискивает зубы, выпрямляется. Она тоже нихрена не поняла. Кроме того, что этих не убьёшь. Но ее тоже, она теперь вместе Э с ними. Многое надо будет забыть, чтобы тут жить. Кто старое помянет, тому глаз вон, блять. Никак она не может решить, кто хуже: те, кто всё прошлое быстро забывает или кто никак забыть не может… Раньше однозначно думала, что вторые — тупее… Весело говорит, играя, готовясь к сценке: — Меня дедуля зато учил, что «не убий» только для гражданских обязательно… И это пятая заповедь, не первая, ага?..       Два доктора, которые зашивали ее, беседуют, не решаясь подойти к залу. Там беснуется толпа опытных грешников, а они тут недавние не-жильцы… Там в зале одни вытаскивают оружие, устраивают разборки с другими, те регенерируют с воплями, страшно изгибаясь. Черри лихорадочно думает, что лучше — когда вот так или когда от ее взрывчатки просто сразу конец наступал кому-то?.. Она совсем недолго пробыла на войне, но там время не имело значения… — Наша вишенка-бомбочка родилась во время одной войны и померла на другой. Переживёт. Кхм. — Как и чёртова туча народу на земле. Только трахаться, бухать, пахать, воевать и выживать постоянно — это еще не жизнь. Что…ты хочешь такую с ней жизнь? — Да чего бы и нет…– дерзко бросает молодой врач старому. — Молодец девчуля, сообразила тут подергаться, а то бы подергали ее такую-то за другие места у Валентино…       Молодой демон-грешный доктор начнет такую с ней жизнь, но не переживёт следующую зачистку, бросив ее в опасном месте. Он оставит ей только возможность увидеть, какая у демонов и ангелов серо-багровая и золотая кровь соответственно.       Очередное доказательство, что люди точно поближе к демонам… — Школу она пережила ж. А школа — эт ад на земле. Знаешь, почему? — Еще один твой "прикол"… — Короооче! Детей закидываешь туда, а после рабочего дня можешь забрать, как чемодан с аэропорта. А в школе их кидают с урока на урок, как б***ь салат перемешивают. Школа нужна, чтоб дети, когда свою херню творят, хоть не убили никого более-менее нормального… Это мне мамка-училка рассказывала… Ну так же и здесь… — Дети-то у тебя есть? — Нет… — Оно и видно. — Если у тебя дети есть, какого…ты здесь оказался в сорокет? –Я обещал, что, если что, за сына и дочку душу продам…и сделал. Видит бог, сделал…       Девушка-циклоп тогда в первый раз накидывает белую короткую шубку с ее именем Черри. Оно пролито вишнёвым соком на воротнике. Charity, христианская любовь, было ее среднее имя. Его дед предложил, «чтобы девка нормальная была, наше имя, христианское, а то Дисарм какая-то, хиппи-замашки эти все ваши…». Этим именем дед и в школе её звал и записывал, если ему приходилось какие-то ее школьные дела улаживать, и это бесило ее жёстко. Черри оттягивает несколько раз, играясь сама с своими же чувствами, резинку шорт. Не без трепета бахает вкусные таблеточки, Энджел угостил.       Больше она не крикнет деду, какой он глупый старик. Даже хотя был типа крут со своей войнушкой, а на самом деле в итоге узнала перед своим отьездом, что был он большую часть времени всего лишь штабной крысой, и только пришлось случайно попасть на поле боя, его на третий день же и контузило… Больше не будет она сидеть в палатке и думать про отца, какой он слабак, хотя она любила его, да и деда тоже. Маму больше не увидит точно никогда. Потому что ну не могла мама попасть в ад, за что.       Она проходится пальцами по жесткой дуге своей осиной талии, по сладко дрожащей в ожидании взрыва спине. Насвистывает высокое глиссандо уже из-за сцены, заставляя паука Энджела замереть. В подкладке лифчика прячет «хлопушку» типа тех, с которыми была неразлучна при жизни и которая сегодня появилась из ниоткуда.       И немножко хочется сейчас… принести бате его выигрыш, прежде чем удрать от него, как обычно. Ну или чтоб хоть кто-то ему принес этот джин-тоник и сказал ему, где она. А где она перед смертью была, пусть ему не говорят.        Она притопывает ногой, настраивается на мелодию, несущуюся из динамиков.       Девушка обвивает своим телом один пилон, Энджел — второй. Она смотрит одним глазком в зал, где под кровавым небом народ пьет кровавые коктейли.        А смысл, блять, ада, если в нем опять смерть и опять могут убить? Если будет вторая смерть, значит, сейчас — вторая жизнь, чтобы наслаждаться глубокими оттенками красного везде, своей гибкостью, неуязвимостью. А улицы в грязи и в отбросах и в прошлой жизни бывали, вспомним, перетопчемся…       Черри будет ждать, искать смысл, посмотрит, как ангелам понравятся её вишенки, если потом когда-то снова будет кипиш.       А до этого она как следует отожжет.