продленка

два дня — четверг и пятница — перемахивают через чонгука со скоростью кометы. а еще — за несколько предыдущих месяцев второго года старшей школы — перемахивает и часть его вещей типа маленькой подушки и пледа в класс живописи. туда заявляются в течение всего года человек десять, да и те, глубоко и уверенно считая чонгука шизиком-трудоголиком, особо не донимают. только шепчутся, когда он слишком часто остается в клубе допоздна. ночевать не дома — не редкость. мать все равно будет орать в независимости от того, спит он дома или в «блядушнике». пока у родителей нет рычагов давления в виде денег (на еду и вещи первой необходимости хватает из-за того, что почти все выходные и каникулы чонгук работает), а брат не может их отнять — все хорошо. настолько, насколько может быть вообще. тэхен обычно ворчит больно уж много, когда чонгук спит непонятно где. ведь ким ему: «чонгук, приходи ко мне с ночевкой! поедим чапчхэ, пибимбап или уломаем на блинчики, а?», а чон всего лишь невыразительно улыбается — и где-то в искрах, улетающих вверх от потухшего костра в глазах, теряется мольба о прощении. — не могу, — его привычный ответ в будние дни, когда он не приходит поесть за компанию, — ты же знаешь. — и кричит, кланяясь — благодаря за ужин, который традиционно устраивала бабушка тэхена после восьмичасовой смены в выходные (праздник его души, на самом деле, потому что не нужно было тратить деньги на осточертевший дешманский рамен или заветренные онигири на скидке). — спасибо большое, аджумма, было очень вкусно, как и всегда! — ой, да не благодари ты, — ласково кудахчет женщина с кухни, — доброй ночи, мальчик мой, заходи почаще. — ага, как же, — от тэхена прямо за версту несет скептицизмом, — зайдет он. и вообще, — оборачивается, опираясь одной рукой на дверной косяк, — а я не твой мальчик разве? — а ты дома ночуешь, позорник дубовый! — тэхен надувается, скрещивая руки на груди и ворча что-то о старушачьей жестокости. — не слышу, что ты там бубнишь, тэхен-а! — я сказал, что очень сильно тебя люблю, бабушка, — орет тэхен, криво улыбаясь. — помоешь тогда всю посуду, если любишь! — блять, — тихо шипит ким и повышает голос. унылый-унылый голос, — да, бабуля. — увидимся завтра, — усмехается чонгук, чувствуя необъяснимую теплоту. и — наконец-таки — движения лицевых мышц не отдают болью в побитую скулу. пожелтевшую, к слову. тэхен в страхе округляет глаза — завтра — воскресенье (но магазинчик керамики не работает только по средам) и выплевывает лаконичное: — псих. чонгуку от концентрированной смеси брезгливости, ужаса и восхищения в одном слове почему-то страшно весело. а еще очень не хочется уходить, хотя по жесткости пол в доме тэхена такой же, как и в школе. — доброй ночи, тэтэ, — мягко. хочется даже улыбнуться. тэхен — сопли по лицу развозит. и снова — ворчание: — какой же ты дурак, — хлопает по спине чонгука. смешок сам по себе покидает рот.

***

чонгук не знает, почему школьный сторож продолжает его пускать в школу после закрытия. и не стучит начальству. сторожей тут всего трое, а этого зовут пэк дохва. на вид — лет сорока-сорока пяти. угрюмый, строгий, временами даже кошмарно придирчивый и занудный, но. но. единственный, кто однажды пустил чонгука переночевать. и пускает. по непонятным причинам. хотя, может, по внешнему виду догадался. чонгук же — не говорил ничего, кроме «мне некуда идти», в самый первый раз, когда заныкался в раздевалке, а сторож на него набрел. «у тебя в семье проблемы?» — смущенно обронил как-то спустя полгода дохва, когда чонгук пришел со швами на щеке. наверное, если бы он солгал, что навернулся с лестницы, то явно бы не заработал очков симпатии. только губы поджал, смахивая волосы на лицо — закрыться бы. «а как же социальные службы, парень?» «до выпуска полтора года осталось», — невпопад уронил чон и, потоптавшись у сторожки, побрел внутрь под тяжелый вздох. «попадешься — больше не пущу». на самом деле его хрупкий мир с пэк дохва — это большая удача, потому что остальные бы прогнали его с территории еще на подходе. чонгук проверял. сегодняшний день ничего не меняет в чоновской рутине (сутки через двое) — он, вымывшийся дочиста еще у тэхена дома, минует несколько этажей, сжимая в руке ключ от клуба живописи, который ему беспрекословно всучивает пэк каждый раз. пока чонгук раскладывает спальные принадлежности в неприметном углу рядом с розеткой, где обычно заряжает свой телефон. некстати вспоминается тэхен, который этот самый покоцанный айфон и подогнал — он не стесняется проявлять свои чувства при людях. чонгук же — даже при себе не может. только пусто глядит в потолок, пока его мучают вопросы, которые он, даже если сформулировал, боится напрямую себе задать. размытый-размытый от подступающих слез потолок. но то ли это эмоциональная импотенция, то ли его тоже не удалось образцово воспитать. это очень-очень больно. больнее, чем упать с велосипеда и вспороть руку, чтобы пришлось накладывать тринадцать швов, больнее отцовских ударов по лицу и материнских — пощечин. больнее содранной или обожженной кожи. длительнее и мучительнее, чем ноющая зубная боль. все заживает на чонгуке. а чонгук — нет. он засыпает на старом мате, который сторож однажды принес ему из подсобки со спортинвентарем, в расстегнутой верхней одежде и с пледом поверх. холодно. хотя не сильно холоднее, чем если бы он был в месте, где лежит больше всего его вещей.

***

в воскресенье приходится вернуться домой за сменной одеждой после работы. отличное настроение, поднятое тупыми шутками тэхена, волной смывает сразу же, как на пороге его встречает пьяная мать, едва стоящая ровно при поддержке косяка. она не заядлая пьяница, но… случается. обычно это можно предсказать, чтобы подготовиться к худшему периоду в году, но сегодня — чонгук не ожидал. сегодня вроде бы не день смерти его бабушки — матери его матери. только ближе к этой дате его мам… мать срывается. — где ты шлялся, подонок? иногда чонгуку кажется, что его семья — не люди. что он сам — не человек для них. — гулял, — беззаботно жмет плечами чонгук, разуваясь, и предусмотрительно складывая обувь в рюкзак, чтобы взять с собой в комнату. чтобы не было как в прошлый раз, когда в попытке чонгука остановить от того, чтобы уйти ночью, мать выбросила их в окно. чон мельком оглядывает прихожую. судя по стоящей домашней обуви отца и брата — их дома нет. а значит, уехали к тете хонсоль на дачу. к тете, к которой мать безумно ревнует отца. понятно все. — знаешь, сколько мы нервов на тебя потратили с твоим отцом? — сколько? — бесцветно и скорее на автомате зеркалит чонгук, выискивая в прихожей то, что могло бы принадлежать ему и что он бы хотел отнести тэхену или в школу на сохранение. — как количество извилин чонхена? — ах ты неблагодарная сволочь! — мать подходит ближе и замахивается для очередной раздражающей пощечины. честно, чонгук иногда так устает бороться. бороться с тем, чтобы зажмуриться, настолько вошло в привычку, что уже почти не страшно. бороться с тем, чтобы от вскипающей злости не ударить ее в ответ. только. только, блять, это все обидно до чертиков. только, блять, это все обнажает то, о чем чонгук бы и думать не хотел. только, блять, кристально четко формулирует то, что чонгук пытается запрятать. парень перехватывает чужую руку — женская; она такая слабая, сухая, как ветка, дрожащая и неприятная. вызывающая омерзение и ярость, окатывающую багрянцем щеки. — почему ты напилась? — холодно спрашивает он, сжимая в стальной хватке запястье вырывающейся женщины. не то чтобы он не догадался. не то чтобы ему интересно. он даже не слушает ответ, лишь вытряхивает ощущение чужой кожи с собственной и уходит в комнату, подпирая столом запертую дверь. матери надоест ломиться, надо только переждать. (не то чтобы ему правда был интересен ответ. просто- оттянуть бы момент, когда с губ само слетит то, что уже давно рвет его на куски. как так вышло, что чужие люди относятся к нему в разы лучше, чем те, что находятся в доме, где он рос?)