продленка

утром понедельника — что-то около шести тридцати. чонгук под видом выноса мусора тянет за собой одежду, чтобы не околеть — обещают похолодание к ночи. и еще часть вещей, которую кто-нибудь изымет или испортит по сложившейся традиции — так пускай его любимые комиксы, купленные чимин, когда они еще встречались, читает тэхен. отец с братом не вернулись, мать спит — пустошь. если бы он знал, что никого не застанет утром, собрал бы вчера побольше вещей. все равно отцу плевать, что у чонгука есть, а матери, которая любит пошариться по его вещам, когда чонгука нет дома, не докажешь, что он не продает одежду за копейки. чонгук доказывать — не хочет. бесполезно. глухому языком не объяснишь. к семи двадцати чонгук доходит до дома тэхена (сэкономил на проезде), чтобы его накормили в обмен на комиксы. (хотя, конечно, это просто предлог, чтобы не совсем сидеть на чужой шее). за рисовым боулом с овощами техен в очередной раз говорит, запихивая комок каши себе в рот: — ты же знаешь, что можешь остаться у нас? — бубнеж, но не особо громкий: шуметь в ранее время — непозволительная роскошь, разрушающая атмосферу. — да, конечно, — чонгук старается не печально улыбнуться, но после сна тяжесть кристаллизуется на обратной стороне век сильнее, чем в любое другое время, — я завтра переночую. тэхен откладывает металлические палочки в тарелку с еле слышным позвякиванием, сварливо поджимая губы и сощуривая правый глаз. пристально пялится на чонгука, словно выискивая что-то в его лице. чон ощупывает руками щеки, рот, лоб и хмурится, спрашивая: — у меня что-то на лице? — ты не понял, да? — тэхен горестно вздыхает, закатывая глаза. — я сказал, что ты можешь остаться. остаться, — выделяет, — чонгук-и. это значит, что ты можешь жить у нас. жить столько, сколько потребуется. сердце болезненно сжимается. слезы, которых никогда не будет достаточно, взбираются по пищеводу комом, а затем через сбои в дыхании — к глазам. улыбка, которую все же удалось зажечь маленьким огоньком, тухнет как от капли воды. — нет, тэхен. я не могу с вами так поступить. моя мамаша пострашнее цунами будет, — кривит уголок губы, тут же отпуская. и меняет тему: — идешь сегодня в школу? тэхен отвратительно долго на него смотрит без ответа. ну же, хватит, чонгуку и так плохо — хочет же ведь остаться здесь навсегда, пускай и не может. ким ухмыляется — состряпал такую дерзость на лице, аж скривиться охота — и тычет в него палочками: — а ты думаешь, какого черта я сейчас с тобой сижу разговариваю, дубина? — потому что аджумма не впаяла тебе генеральную уборку на чердаке? — шутливо спрашивает чонгук и сразу же закрывается доской для нарезки — тэхен запускает в него пачку салфеток. они пружинисто отскакивают от нее, а затем от края стола — прямо на пол. — не буди зверя, — медово произносит ким, оглядываясь назад — на дверь бабули.

***

они с тэхеном перед началом занятий прощаются так, словно не в разные концы класса расходятся, а навеки. по крайней мере, так кажется чонгуку, куклой обвисающему в чужих крепких объятиях. слышны шепотки. девчонки иногда пищат от умиления, а мальчишки — обзывают педиками, но чонгуку это как горох об стену: невыносимее места, чем его собственный дом, — нет. вещи в сумке в каком-то хаосе, как и мысли, мусором лежащие на полу. вроде бы все как на ладони, но неупорядоченность мешает понять сколько тут и что к чему. и что-то очень нужное обязательно ускользнет из виду. вынув тетради и небольшой пенал, чонгук мысленно слизывает «двадцатое марта» с доски. есть категория уроков, которые ты не переносишь на дух из-за сложности. есть другая — где страшат скучные или свирепые учителя. сегодняшний день целиком и полностью состоял из таких, кроме физкультуры, падающей на первую половину дня. английский язык, корейский, литература и история располагались премерзким гуманитарным блоком до физкультуры, после которой можно было уйти на обед. затем математика, биология и география — и можно расходиться. чонгук с трудом выкарабкивается в двенадцать дня — пятый учебный час, физкультура. тэхен с криком летит в раздевалку, ловя кучу замечаний по пути, а чонгук безрадостно плетется за ним. раз окно, два, три… одиннадцать… — эй, чонгук, — окликает его чимин до того, как они наткнутся на развилку между женской и мужской раздевалкой, — ты тэхену петарду в штаны подложил? чонгук слабо усмехается, пожимая плечами. он уже успел забыть, что они втроем когда-то вместе тусовались, пока чонгук с ней встречался. как будто давно и неправда. и, прежде чем заворачивает, бросает: — ты хочешь, чтобы я проверил? чонгук уже успел забыть, как звучит ее смех. колокольчиками на входной двери в керамический магазинчик бабули тэхена. не горькими слезами — ночью в подушку, а приятным переливом звуков.

***

— ну вот, — расстроенно произносит девчонка — намджун, кажется, — стоящая рядом с отжимающимся чонгуком, когда на весь зал раздается душераздирающий крик, — а ведь только появился. сердце бешено колотится — такой крик кого угодно напугает. особенно, если у кричащего — тембр тэхена. чонгук, задерживая дыхание, с трудом поднимает голову, отрывая взгляд от пыли залакированного сучка в полу. внутренности закручиваются, мир расплывается надвое, центр зала разъезжается по частям вправо и влево. чонгук на шатающихся ногах встает и про себя материт уехавшего на соревнования физрука, оставившего проведение урока на старосту, который за всеми не уследит как ни старайся. материт тэхена, у которого вместо головы корыто. который отвратительно шутит даже тогда, когда шипит от малейшего движения: — кажется, не с той ноги встал. и чонгук взрывается — истошно, с истерикой, хватая его за воротник мастерки и встряхивая: — да ты всю жизнь не с той встаешь, придурок! тэхен аж замирает от шока, пока руки сосисками свисают по бокам. — воу, — ставит точку. — прости, — дрожащим голосом говорит чонгук, отшатываясь, — я… — сглатывает, — я позову кого-нибудь, — в паузе разжимает непослушные руки, снова чувствуя на себе липкие взгляды всех остальных. — нужно, чтобы кто-то вызвал скорую. тишина. скрип обуви по паркету. скрип учащается, из шага переходя в бег.

***

в учительской, которая к спортзалу была чуть ближе, как назло — никого. паника подкатывает к горлу, адреналин струится по сосудам, замедляя весь окружающий мир, пока чонгук несется по коридорам. медпункт. медпункт! он влетает внутрь — дверь хлопает по стенке, пугая до чертиков и медбрата хосока, и юнги, стоящего у холодильника с препаратами. они оба, как по команде, синхронно переводят взгляды на чонгука. и, наверное, взъерошенный вид старшеклассника их пугает еще больше. есть еще одна категория уроков, которые ты не переносишь на дух: жизненные. когда нужно оказать первую медицинскую помощь или знать, как вести себя в случаях домогательств. когда важно перебороть страх высоты или темноты, чтобы откуда-то выбраться, или страх — разочаровать кого-то своим честным мнением. зачастую жизненные уроки — слишком жестокие и внезапные. и частные. — что случилось, чонгук? — спрашивает куратор, возвращаясь в реальность, и кладет руку на плечо, несильно сжимая. у чонгука отнимается фильтр на слова: он не может выговорить ни слова. только обрастает шипами — ненавидит, когда его трогают без спроса. обхватывает живот, унимая одышку и монотонно проговаривая, не до конца веря в произошедшее: — нужна скорая, — сглатывает, продирая слюной дорогу по сухому горлу в пищевод, — ким тэхен сломал ногу на физкультуре. — о боже, — нервное от хосока. тот, прореживая укладку на волосах пальцами, спрашивает в таком же участливом, как и у юнги-сонсеннима, тоне: — а ты в порядке? больше никто ничего не повредил? чонгук переводит тяжелый немигающий взгляд на медбрата. он, кроме тэхена, ничего не запомнил. ничего не увидел. ничего не имело значения. — я не знаю, — прикрывает глаза, — нет? — юнги-щи, можешь с чонгуком сходить? — хосок проверяет уведомления на смарт-часах и тянется к телефону. — я через пару минут буду — вызову скорую и напишу директору. — да, — убирает руку — ну наконец, — конечно. пойдем быстрее, чонгук, — и прихлопывает по спине. чонгука слишком явно передергивает. он даже успевает заметить косой взгляд юнги на себе, пока растирает плечо в месте, где была чужая рука. поэтому подсознательно он очень даже рад, что тэхен своими потными ладонями лапает его за плечевой пояс, стирая въедливые ощущения, когда чон помогает его укладывать на носилки. на математике без тэхена чонгук чувствует себя совсем уж беззащитным, пытаясь не обращать внимание на частые взгляды сонсеннима. добродушное «все будет хорошо» после урока — ядом на подкорку мозга ложится. куратора иррационально хочется ударить. даже — ненавидеть. хотя тот и вправду ничего экстраординарного не совершил: просто был добрым, как и все остальные, кто не живет по адресу его регистрации в пусане.