Streets of gold

Пусто, холодно и тихо. Это не похоже на Дом, не похоже ни на что из того, что они видели раньше или что могли себе представить. Когда они в первый раз увидели перед собой особняк единственное, о чем они подумали – до чего же он большой. Два этажа, но на самом деле три – чердак занимал едва ли не треть общей площади – множество пристроек, явно выросших за время владения фамильным гнездом людей разных эпох. Щетинившиеся на гостей высокие окна, старомодные фронтоны, местами облезшая белая краска и черная черепица крыши. Весь Дом со всеми обступившими его павильонами был лишь немногим больше, но Дом принадлежал целому миру, а этот особняк лишь им двоим. Он стоял на отшибе, окруженный редким лесом, отгораживающим его от таких же частных владений в округе. Позади был немалых размеров сад с беседкой и прудом, через которой был перекинут декоративный мост. Множество клумб с увядшими цветами, фруктовые деревья, скамейки и оградки – за всем этим явно ухаживал не один человек. В тот день было солнечно, и через окно над дверью падал яркий свет, вычерчивающий пыльную дорожку прямо к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Они вошли, держась за руки так крепко, будто если отпустят друг друга хоть на минуту, один из них навсегда исчезнет, и второй окажется в одиночестве в страшном и чуждом для них месте. Обитое темными панелями, заставленное сервизами, шкафами с книгами и бюстами, увешанное фотографиями и картинами нутро особняка встретило их застоялым запахом давно пустующего дома. Это место казалось им лабиринтом, запутанным и непроходимым, и несмотря на все усилия и попытки заставить себя подняться на второй этаж и осмотреться, они спрятались в первой попавшейся спальне, исследовав лишь ближайшие комнаты. Первая ночь стала пыткой. Мысль о том, что ещё прошлый рассвет они встречали в Доме, а теперь навсегда – навсегда! – отрезаны от него, была невыносимо по своей сути. В огромной темной спальне, на слишком большой даже для них двоих кровати они пролежали рядом до самого утра, не сомкнув глаз. Так многое пугало их – и столько же обещало напугать в будущем. – Почему? – спросил охрипшим от долго молчания голосом Стервятник, когда было уже около четырех часов утра. – Почему мы это сделали… – Ты знаешь, – ответил Макс, не глядя на брата, – мы бы не смогли поступить иначе. Как наяву вспомнился последний разговор с Шакалом. – Наружность, значит? Ну что ж, давно пора, – усмехнулся Табаки, когда узнал, что Большие Птицы на этот раз предпочли остаться. У него были некоторые соображения по поводу того, что рано или поздно даже самые заядлые резиденты Изнанки выбирали Наружность, и вот теперь настала очередь Сиамцев. Стервятник и его Тень уходили на Изнанку так часто, что могли сравниться только со Слепым, но на этот раз что-то изменилось. – Не скажите старому другу почему? – спросил он на удачу, не слишком надеясь на ответ. – Нам кажется… – Что этого хочет Дом. Табаки присвистнул. Удивить его – да ещё такими вещами – удавалось немногим. Он никогда не страдал пустым убеждением в том, что он знает все и обо всем, но касательно субстанции Дома он был уверен, что знает её как саму себя, в конце концов, не для этого ли он был создан? – Мы не хотим уходить, но он… – Тень задумался, подбирая слова, – просит, чтобы мы ушли. Не заставляет, это просьба. Шакал прислушивается к себе. Когда он – просто он, без себя того из ниоткуда, ему не всегда сходу удается что-либо определить. Нити того, из чего он сделан, слегка напрягаются и приветливо отзываются в ответ, когда то великое нечто, что именуется Домом, подтверждает слова Сиамцев. Его глаза светлеют, стареют, и ему с трудом удается вернуться в свое обычное состояние. – Пожалуй, что так и есть, – наконец выдает он хоть что-то, чтобы скрыть свое состояние. Конечно же, Большие Птицы все замечают. – Я пожалею, что спрошу, но ещё больше буду жалеть, если не задам вопрос, – Макс смотрит на брата, и тот кивает, – какого это? Тебе быть таким и помнить все. Табаки грустно улыбается и молчит. Становится ясно, что он не ответит. Больше они ни о чем таком не говорили, лишь в последний раз увиделись с Шакалом на Ночи Сказок и там же попрощались, как и со всеми остальными. Невыносимее всего было расставаться с Птичками – будто они их предавали своим уходом. Сиамцы забрали бы их всех сюда в особняк, если бы могли. Они долго говорили с ними об этом, но то, что дает Изнанка, не способен дать ни один из них, поэтому часть их маленьких пташек давно уже сделала выбор и менять его не собирались, другие с самого начала знали, что в конце концов вернутся в свои семьи и были к этому готовы, только Слон ни за что бы не ушел без них, если бы Горбач не перевел его, пока он спал. Макс плакал, когда обнимал их всех в последний раз, Рекс, чуть сдержаннее, едва держался. Хотелось верить, что они ещё встретятся на этом круге, и кто-то из них пообещал им это. На утро в полупустом Доме они, заплаканные и разбитые, могли только стойко сносить вопросы всех и каждого о том, куда подевалась половина состайников. Выпускались они за месяц до совершеннолетия, так что кто-то из социальной опеки забрал их, отвез оформлять какие-то бумаги и прочие странные, пока что плохо понятные им бланки. Они прекрасно сознавали, что им ещё предстоит со всем этим разобраться самостоятельно, и что теперь они совсем-совсем одни против целого незнакомого, неизвестного мира. Сил им давала только мысль о компании Черного, которой было ещё хуже – у них хотя бы были деньги и, как оказалось, много. В Доме они мало задумывались о том, что из себя представляла их «семья». Когда их отправили в Дом, на их содержание выделили крупную сумму, которая растрачивалась с годами поначалу без их участия, а затем, как только им позволялось иметь собственные, тратилась по мелочам на серьги, ключи, настойки, заказы Летунов и прочее. Они подозревали, что те, кто оставили их здесь, таким образом проявили всю заботу, на которую были способны, и никогда не считали нужным интересоваться, стоит ли за этом нечто большое. Вплоть до истории с Крестной. Рекс читал её заявление об уходе, смотрел на свою и брата фамилию, пытаясь соединить в голове мысль о том, что где-то за стенами Дома они представляли собой не пустое место, вычеркнутое из жизни, а для кого-то что-то значили, пусть даже в качестве преграды. И, ставя подпись, уже чувствовал, что что-то меняется. В следующий раз на Изнанке им было тревожно, такого не было никогда, но смутные ощущения исчезли только во время полета. Тогда они поняли, что Дом изменил свои планы на них. – В этом же должен быть какой-то смысл… – размышлял Рекс все в той же большой и темной комнате, где они лежали, даже не расправив кровать, в одежде поверх плотного бархатного покрывала. Тишина, которой никогда не было в Доме и не могло быть, давила с невероятной силой. – Должен, я в это верю, – убеждал Макс самого себя и брата заодно. Но шли дни и ничего не менялось. Было все так же непривычно и страшно, они терялись в большом особняке, жались друг к другу по вечерам и со все нарастающим ужасом следили за тем, как даже смутные намеки на болезнь потерявшихся исчезают с их кожи. Это могло значит только одно – Дом отпустил их. Спасал только сон. Засыпая, они забывали, что в Наружности. Им снился Дом, их родная третья и Птицы, снилась Изнанка и черные перья на плечах, снилась чумная и те, кто ушел в другие миры. Они спали почти все время, переплетаясь конечностями наподобие кокона, чтобы и сквозь сон чувствовать, что они не одни, что так пугающее их одиночество не страшно, пока они вместе. Комната, в которой они спали, обросла окурками и мусором, пустыми бутылками, недоделанными самокрутками, будто так они надеялись сохранить иллюзия Дома здесь, в слишком чистом и чопорном фамильном гнезде. Большую часть времени они находились на полу, игнорируя глубокие кресла, напоминавшие им те, что стояли в приемной Акулы. В очередной, похожий на все остальные день Макс закашлялся от очередной затяжки. Худое до выступающих ребер тело согнулось в приступе неконтролируемого кашля. Стервятник пытался помочь чем мог, но Тень отвел его руки, откашлялся и красными от дыма и напряжения глазами посмотрел на брата. Спутанные длинные волосы дополняли образ законченного наркомана с глубокими тенями под глазами. Рекс знал, что выглядит точно так же. – Ненавижу, – пробормотал Тень, цепляясь за руки брата, ткнувшись губами ему в шею, - ненавижу все это… Постепенно пришло понимание, что бесконечно так продолжаться не может. Особняк пылился и стучал ставнями по ночам, они жили, не выходя никуда за его пределы, и вскоре сами себе начали напоминать Крыс в их вечном отчуждении от всего. Скурив и выпив все, что они смогли захватить из Дома, уставшие от страхов, воспоминаний, нескончаемых поцелуев друг с другом и темных комнат, Сиамцы решились что-то поменять. Начали с малого – освоились в своих владениях. Бродя по этажам, держась за руки, они обнаружили множество больших и маленьких комнат, обставленных мебелью прошлого века, хранившими дух совершенно незнакомой им жизни. Завешанные темными портьерами окна надежно защищали их от мира вне особняка, но они сняли их повсюду, потому что вечный полумрак действовал на нервы. На широких лестницах они поначалу часто спотыкались об узкие ковры глубокого зеленого цвета, цепляясь за витые перила. На стенах повсюду висели фотографии людей, которые должны были их вырастить, но вместо этого оставили одних. Хуже них были только картины, заполнявшие собой большую часть второго этажа – пейзажи они снисходительно проходили мимо, но портреты снимали и оторачивали к стене. Бежевая кухня, просторная и большая, пока что была им без надобности, не считая плитки, столовая на десять человек размером с их бывшую спальню – тоже. Под особняком обнаружился большой подвал, оборудованный под винный погреб. Северное крыло второго этажа занимала обширная библиотека со множеством старинных и современных книг, о которых они даже не слышали, и коллекцией холодного оружия. Для себя они отметили ещё два кабинета, в одном из которых обнаружилось скопление отвратительным фарфоровых статуэток-ангелочков, от которых они решили избавиться как можно скорее. – Я могу её понять, – сказал Макс, когда они в первый раз обошли здание целиком, – правда могу. Если жить здесь с рождения, то смириться с тем, что все это больше не будет принадлежать тебе, наверное, невозможно. – Это её никак не оправдывает, – отрезал Рекс. Ещё одним открытием для них стали ванные комнаты – несколько, да и ещё и с настоящими глубокими ванными, даже близко не походившими на те, что были в Доме. Белоснежная плитка, раковины, имитирующие мрамор, большие зеркала, махровые ковры – красиво, но совсем не то, к чему они привыкли. – Здесь слишком много её, – жаловался Стервятник, когда после трудного для них многочасового обхода они вернулись к себе. – Мы все это уберем, – Макс раскурил предпоследнюю сигарету, - все, что напоминает нам об этой чертовой сумасшедшей. На следующий день они выкинули те самые фарфоровые фигурки, избавились от половины вещей, что некогда принадлежали их родичам, сняли фотографии и оставшиеся картины, а вместо них повесили рисунки Птичек и редкие фотографии из прошлого, повсюду появились цветы в пугающих количествах, книги из библиотеки перекочевали в спальню. Они выбрали себе небольшую на втором этаже, однако сравнительно главной спальни, потому что даже эта комната была в половину их третьей. Ещё они нашли семейные фотографии, их было много, некоторые ещё черно-белые, аккуратно вставленные в альбомы, за исключением нескольких, перевязанных и убранных в глубину шкафа – они догадывались, кто на них может быть, но смотреть не стали, как и те, что нашли – сложили все в коробку и убрали далеко на чердак. После долго гуляли в саду за особняком по раскинутой мшистой брусчаткой дорожкам, смотрели на пруд, в котором когда-то водились утки, и на лес вокруг. Все же они видели на фотографиях, а порой и на старинных портретах родные для них черты. Зная лица друг друга в мельчайших подробностях, невозможно было не найти фамильного сходства, которое даже незнакомым бросалось в глаза. Было непривычно больно сознавать, что нечто родное, кровью связанное с ними, зная об из существования, за все годы ни разу не поинтересовалось их судьбой, не считая попытки Крестной лишить их единственного настоящего Дома. Постепенное привыкание к особняку и его небольшое переустройство были лишь первыми попытками освоиться в незнакомых условиях. Предстояло ещё очень во многом разобраться: во всем том, что они считали неважным и ненужным для себя все эти годы. Работа по препарированию Наружности закипела в полную силу. Утром они садились за книги и журналы и читали обо всем, что могло дать им сведения, как жить в новом мире, вечером обменивались заметками, а ночью – что самое приятное – старались все отодвинуть и забыться во сне или друг в друге. Вычистив все, что накопилось за первое время, они с некоторым запозданием поняли, что делать это постоянно не смогут и что наверняка и у бывших владельцев особняка была прислуга. Найдя учетные книги своего деда, которые тот вел весьма тщательно, они отыскали единственные доступные им контакты людей, которые работали здесь какое-то время. Из всех, кому они позвонили, взяли трубку трое, согласился вернуться к должности только один. – У нас что, будет свой дворецкий? – Макс нервно хихикнул. – Мы в романе Дойля? Скоро обнаружатся клады под дубами, голубые карбункулы и собаки с фосфорными глазами? – Скорее крысы в стенах и кости невинно съеденных жертв, зная Крестную. Стервятник в очередной раз вспомнил о ненавистной родственнице, которая в его воображение вполне вписывалась в образ последовательницы какого-нибудь древнего аристократического культа со всякими жертвоприношениями и кровавыми обрядами. – Кроме того, они у нас всегда были, – продолжил он, отогнав жуткое видение, - просто назывались по-другому. На следующий день к особняку подъехала потрепанная тойота времен их детства и из нее вышел сухенький, но на вид довольно бодрый старичок. Сиамцы переглянулись – ощущение нахождения в детективном романе усиливалось все больше. Сейчас он расскажет им что-нибудь такое, что заставит их достать фотографии и внимательно их рассматривать, надеясь отыскать коды от потайных дверей, за которыми сокрыты сокровенные тайны их рода. Однако все оказалось не так прозаично. Герман работал здесь только последние несколько лет, причем далеко не все время, а приезжая только несколько раз в неделю ухаживать за садом. Он ничего не говорил о почившей чете, только выразил свои соболезнования в рамках приличия и согласился взять на себя ещё и обязанности уборщика за дополнительную плату. Прошли месяцы, Сиамцы вступили в полные права – и не одни они. Скрываться Черному и тем, кто с ним уехал, больше не было смысла, и как только Сиамцы узнали о том, где их бывшие знакомые, тут же написали им с предложениями помощи. Они готовы были предоставить им весь особняк, если придется, и сделали бы это с радостью, но Черный и Рыжий, как ни странно, оба сошлись на том, что начинать надо с нуля и от помощи отказались, взяв лишь небольшую сумму денег, которую обещались вернуть несмотря на все заверения Больших Птиц, что это им ни к чему. Громкие истории о Спящих и об основавших общину долго не стихали в прессе, и до них тоже добирались и письма редакций, и назойливые репортеры, но они стойко пытались никак не взаимодействовать с Наружностью больше необходимого. Впрочем, долго им избегать лишнего внимания не удалось, и отстали от них только тогда, когда Макс написал исчерпывающий ответ на множество писем в одну из редакций, и неожиданно для него самого общественность обнаружила в нем литературный талант. Брата это не удивило, но Тень ожидал чего угодно, только не предложений сотрудничать с разными журналами. Сиамцы, конечно, прекрасно понимали, что для Наружных они всего лишь очередное развлечение. Мало того, что они напрямую замешаны в двух самых крупных историях этого года, так ещё и сиамские близнецы, а весьма нездоровый интерес общественности к такого рода явлениям не исчезал никогда. Сталкиваясь с очередными письмами с просьбами о встрече и интервью, они чувствовали себя теми младенцами из спиртовых бутылок, что стоят в музеях по всему миру, и на которые глазеют толпы изо дня в день, радуясь, что подобное уродство обошло их и их детей стороной. И они ни на секунду не забывали, кто они для этого чужого мира – уроды, выродки и то, что стоило убить ещё в детстве из жалости, ведь если бы они срослись чуть выше их бы даже разделить не решились. Поэтому ничего удивительного не было в том, что первый год их Наружной жизни прошел в абсолютном затворничестве. Но вскоре они решились на первый серьезный шаг в сторону сближения с миром. Экстернат стал лучшим решением – ни о каком другом обучении не могло быть и речи, но выезжать несколько раз в год в университеты они могли себе позволить. Рекс поступил на биолога, Макс – на биохимика. Своего рода это была терапия от скуки и тоски по Дому, но она принесла свои плоды. Вынужденные отлучки из особняка постепенно приучили их к Наружности, а учеба не столько знаниями, сколько самим фактом своего существования дала возможность примириться с действительностью. Первую годовщину Наружности они отметили в духе третьей: достали припасенные на темные дни самокрутки и под плотно закрытыми портьерами, раздевшись, лежали и курили, утекая воспоминаниями в Дом. – Так странно понимать теперь как это все работает, – Тень задумчиво разглядывал косяк, – наверное, это должно было бы меня остановить. Стервятник усмехнулся и затянулся из рук брата. – Мы неплохо держимся, я ожидал худшего, пожалуй. Только ты все время занят, - выдохнул Рекс, не глядя пройдясь рукой по груди брата, слегка оцарапав ногтями. – Я не виноват, что учеба дается мне сложнее, - Тень в ответ тихо охнул и ущипнул брата за бок. – Она не дается тебе сложнее, у тебя программа сложнее. Макс пожал плечами. – Но я тоже по тебе скучаю, если ты об этом. Они повернулись друг к другу, и Тень только со второго раза сумел поймать рукой щеку брата. Как ни парадоксально это было, но несмотря на то, что они были одни и предоставлены только друг другу, их тянуло и влекло сильнее, чем когда-либо. Они были не просто одним целым, но и самыми яркими воспоминаниями о Доме друг для друга, поэтому даже небольшие отлучки на пару дней в университеты воспринимались как тяжкое одиночество. Из-за разных режимов они порой могли не встречаться в огромном особняке до самой ночи, но такое случалось редко и каждый раз после этого они чувствовали едва ли не физическую потребность находиться рядом постоянно. Наружность связала их ещё крепче, заставив изучать новый неприветливый мир рука об руку. Одним из таких сомнительных открытий стало известие, к которому Сиамцы до конца жизни не могли относиться однозначно. – У вас волосы точь-в-точь как у вашей матери, – как-то невзначай сказал Герман в свой очередной приезд. Он сам, казалось, не придавал своим словам никакого значения, Макс же подавился чаем, Рекс резко побледнел. – Но… – Тень прокашлялся, – вы ведь здесь всего несколько лет работали? Откуда её знали, она же давно погибла. – Нет, – он покачал головой и пояснил, – я имел в виду, что садовником всего пару лет работал. А так-то я вашу семью давно знаю. Ваша мать у меня на глазах выросла. Сиамцы молчали. Странное двоякое чувство охватило их: с одной стороны, хотелось узнать о ней хоть что-то, а с другой – жгучая обида на весь этот проклятый род душила до слез. Макс посмотрел на брата, Рекс, помедлив немного, кивнул. – Расскажите о ней немного, – Тень с облегчением почувствовал на своих плечах руки брата, который подошел ближе, обнимая, защищая, ища опоры для самого себя, – пожалуйста. Герман надолго задумался, а когда начал говорить, голос его просел, вмиг постарел ещё больше: – Она… внешне была похожа на вас, по крайней мере так, как мать может походить на своих сыновей. Но в остальном – я знаю вас не так много, но о чем-то уже могу судить – сходства между вами нет никакого. Она была ветряная. Веселая, задиристая, бойкая росла. Мать её не такой желала видеть: уж не знаю, кого они с вашим дедом хотели из неё воспитать, но явно были недовольны тем, какой она выросла. С детства крики, запреты, отец её никогда не бил, но мать могла. Девчонкой сбегала раз пять, не меньше. И отец ваш, кем бы он ни был… В общем, вернулась однажды уже будучи беременной, а мать ей сразу сказала, что терпеть вас не станет. Она сопротивлялась какое-то время, но потом ей пригрозили и вовсе из дома выгнать вместе с вами, да ещё и без денег, и она согласилась. Макс вздрогнул, и Рекс покрепче сжал руку на его плече. Герман, забывшись, тем временем продолжал: – Она не была злой, но, поймите, ей ни до кого, кроме себя, не было дела. Я почти уверен, что и вас она зачала назло матери, только чтобы увидеть, как она отреагирует. Вы ведь и сами понимаете, что если бы она хотела вас оставить, она могла бы найти выход, но – увы. Но после родов она, правда, другой стала. Уж не знаю, что там произошло, но она как будто бы умом тронулась немного. Год в слезах ходила, почти ни с кем не разговаривала. Все знали, что за беда у неё с детьми приключилась, но не дай Бог было об этом сказать при родителях. Тяжелое, давящее чувство причастности к происходящему много лет назад навалилось на них с неожиданной силой. Стервятник уже не просто держал брата за плечи, но обнимал одной рукой, то ли успокаивая Макса, то ли ища поддержки для самого себя. – А потом она вас вернуть захотела. Сказала, будет воспитывать, операцию оплатит и так далее. Мать устроила скандал, и отец её поддержал, сказал, если хочет – пусть забирает вас, только под другой фамилией и после этого на их помощь может даже не рассчитывать. И она ушла в тот вечер, а на утро узнали, что она сбросилась с городского моста. После её смерти все и началось. Они ссориться стали постоянно, чуть ли не развелись, а потом и вовсе завещание… А дальше вы и сами знаете, наверное. Куда только она подевалось, все понять не могу. Говорят, к сестре за границу уехала, но странно это, она так этот дом хотела вернуть. – Передумала, наверное, – процедил сквозь зубы Тень. Услышанное их не тронуло. Они только достали с чердака коробку с фотографиями матери и долго смотрели на улыбающуюся блондинку с горбинкой на носу, светлыми ресницами и кривой улыбкой, совсем такой же как у них. На одной из них она стояла рядом с большой ховеей, без улыбки позируя в камеру. Светлые волосы спадали с плечи, она была в черном в мелкий белый горошек платье и на вид ей было не больше, чем им самим сейчас. Вечером того же дня они сожгли их все на заднем дворе. Лишь одну из них Макс, в тайне от Рекса, спрятал меж страниц своей тетради. Образ женщины, давшей им жизнь, ушедшей совсем молодой, не старше их самих сейчас, сгорал для них. Фотографии из их не прожитой жизни тлели, превращались в пепел и разносились восточным ветром, а они стояли, держась за руки, как никогда остро чувствуя, как нужны друг другу. – Пошли спать, – Стервятник опустил руки на ссутуленные плечи брата, сгорбившегося за письменным столом, – поздно уже. – Ещё полчаса, – Макс попытался сбросить ладони близнеца, но тот сжал пальца покрепче. – Не встанешь ведь завтра, – пожаловался он и опустил руку чуть ниже, лаская пальцами нежную кожу ключиц. – Рекс, уйди, – Тень раздраженно отмахнулся от брата и вернулся к формулам, и близнецу ничего не оставалось, как только оставить его наедине. Стервятник уже засыпал, когда Макс вернулся и забрался в постель, ткнувшись холодными руками, коснувшись щеки теплыми губами. – Я хочу тебе предложить кое-что, – брат доверчиво жался ближе, будто не он был так холоден всего несколько часов назад, – давай уедем куда-нибудь? – Куда? – спросил Рекс спросонья, прячась в одеяло от ледяных рук и ступней Тени. – Куда угодно, – Макс не сдавался, и в конце концов Стервятник пустил его к себе, обнял одной рукой и сам засопел на его плече, всем своим видом показывая, что уже спит. Тень пропустил его волосы сквозь пальцы и поцеловал в макушку, добавив, – если уж мы здесь, давай постараемся увидеть все, что сможем. Начался особый, в своем роде неповторимый этап из их Наружной жизни. Раньше они никогда и не думали о том, что смогут увидеть оригиналы своих любимых картин, услышать вживую исполнение знакомых с детства мелодий, побывать в тех местах, о которых читали лишь в книгах. До этого они могли только слышать о далеких странах и неизведанных берегах, но теперь осознали, что ничто не мешает им прочувствовать все наяву. Первыми их завлекли к себе горячие пески великой пустыни, древние пирамиды и храмы, руины былых цивилизацией, с их нераскрытыми тайнами и мистическими историями. На берегах Нила они встретили Большого Сфинкса и увезли с собой статуэтку Анубиса из оникса, которую после преподнесли Рыжему. Напоенные тысячами песчинок ветры Египта несли с собой осколки чего-то потустороннего, архаичного, до сих пор тлеющего под уродливыми надстройками нынешних веков. Они не могли не чувствовать такие вещи, и оттого казалось, будто они ощущают под ногами мерное дыхание чудовища из недр земли, которое некогда узрел Гудини. Что-то безумно древнее рвалось наружу, и в их снах на земле первых людей они приносили дары Хонсу. Европа запомнилась им бесконечными музеями, операми и соборами. Оригиналы Босха и Брейгеля в Прадо, Пуссена и Жерико в Лувре – братья не сходились во вкусах на живопись, но неравнодушие к искусству как к таковому сближала их во всем. Прогулки по кладбищам стали их особым увлечением – Пер-Лашез в Париже и Хайгейтское в Лондоне привели их в восторг. Из всех стран отчего-то больше всего запомнилась Румыния – не столько своими замками, сколько темными лесами, туманными низинами и скалистыми горами, впрочем, может в этом виноват Стокер. В своих путешествиях они поняли одну важную вещь – Изнанка везде. Из неё соткан мир, и если для кого совершенно естественным является только одна его сторона, то для таких, как они обратная сторона существуют повсюду. Они чувствовали её в стенах храма Хатшепсут, в пределах бывшего кладбища Невинных, в коллекторах Лондона, в соборах, синагогах, мечетях – по всему миру. Она – неотъемлемая часть мироздания, только границы между ею и реальностью где-то истончаются, а где-то, напротив, становятся крепче. Они прорываются от человеческих эмоций, от веры людей во что-то, неважно в богов или в себя, от того чувства, что возникает из неоткуда и заставляет совершать порой удивительные вещи. И потому есть места, где переход на Изнанку проще. Их Дом был одним из них. Они следили за его судьбой, не могли иначе, знали, что землю давно выкупили, что на ней строят очередную расческу, и искренне сочувствовали людям, которые будут в ней жить, потому что то, что творилось на этой земле на протяжении почти ста лет, никуда не исчезнет. То, чем был Дом, смогло создать нечто ещё более необычное – Лес. Или же он был всегда, но решил прийти именно к ним, в их Изнаночный мир Дома. Уникальный даже для Изнанки, он есть что-то ещё более непостижимое и неизведанное: если и существуют в этих мирах боги, то Лес – один из них. После долгого отсутствия они вернулись в особняк. – Иногда я смотрю на нас и не понимаю, какой сейчас год, – жаловался Рекс, когда разглядывал, сидя в глубоком кресле примеряющего новые вещи брата. В Доме Макс никогда не выделялся особым стилем, но в Наружности неожиданно приобрел его: что-то с налетом дендизма прошлого века, но стертое непосредственностью нынешнего времени. Теперь он почти не носил никаких украшений, кроме неизменного ключа на шее. Они взрослели, неумолимо приближаясь к той отметке, когда придется говорить «старели». От прошлого образа Стервятник сохранил трость, длинные волосы и ключи, с которыми не расставался до сих пор. Надо сказать, что в их заграничных поездках таланты взломщиков пригодились им в нескольких забавных историях. – Это не так уж и важно, – пожал плечами брат, и его светлые волосы соскользнули на худую спину. Одним из тех правил, которые они вынуждены были принять сами для себя ещё в самом начале, стало то, что они не должны касаться местных наркотиков. То, чем они закидывались в Доме, было сомнительного качества и служило легким стимулом для похода на Изнанку, но то, что принимали Наружные, было такой силы, что вкалывать это в себя при их и без того слабом здоровье было бы самоубийством. Не сказать, что за эти годы они были одни. Какое-то время у них жил Конь, рассорившись одновременно и с Лэри, и с общиной. Было очень странно видеть его, повзрослевшего, без логовских атрибутов в их особняке. Ему, наверное, тоже было непривычно видеть вожака и его Тень в совсем других обстоятельствах, впрочем, как заслуженный Лог затем рассказывал остальным – «они целый дом умудрились превратить в третью». Большие Птицы за собой этого не замечали, но, видимо, Дом из них было вытравить невозможно. Пару лет спустя у них уже гостили Конь, примирившийся со всеми, Лэри со Спицей и их дети. Спице явно было не по себе в их обществе, но Конь с Лэри, молодевшие на глазах в присутствии друг друга, были всем довольны. Рекс учил детей играть в карты, Макс – вскрывать замки. Самым приятным за все время их жизни стали пара месяцев, в течение которых у них гостил Рыжий. Оставив общину на некоторое время, он вместе с Мертвецом отправился навещать бывших товарищей. Мертвец задержался у них на пару дней и уехал, а вот Рыжий остался, сказав, что здесь очень пахнет Домом. Было довольно неловко, когда он чуть не застал их одним утром вместе. Рыжий как правило не поднимался раньше двенадцати, они привыкли вставать раньше. Целовались на кухне, стоя босыми ступнями на холодном кафельном полу, согреваясь чашками с кофе. Так странно было чуть не попасться здесь – в особняке, который был размером с Дом, и в котором их было всего трое. Они едва успели отстраниться друг от друга, заслышав его шаги, но все равно остались сомнительно близко друг к другу. Но Рыжий не придал этому никакого значения. Бросив на них быстрый взгляд, пробормотав что-то вроде «серьезно?», он стащил печенье из их завтрака, поймав два одинаково напуганных взгляда, в которых за доли секунды сменился диапазон из дести различных эмоций, и ушел к себе наверх. Несколько раз они втроем посещали выставки Курильщика. Было забавно видеть его лицо, когда они в первый раз заявились к нему все вместе – прошло столько лет, а он до сих пор их то ли пугался их, то ли недолюбливал. Только Макс со временем нашел с ним общий язык и бывал на его презентациях чаще, чем брат. Время шло, их оптимистичные путешествия юности ушли в прошлое, научные работы продолжали быть просто способом занять себя, а чувство того, что жизнь идет мимо них, не проходило. Казалось, вот-вот должно произойти что-то такое, что объяснит наконец, для чего они здесь. Это был не их мир, и они оба это понимали. Макс согревал ноющую культу – в воде всегда становилось легче, поэтому горячие просторные ванны стали для него одной из немногих вещей, что он искренне полюбил за пределами Дома. Откинув голову на бортик, он лежал, распластавшись в воде с морской солью, лениво читая. « — Заклинаю тебя, Квиберн: пошли от меня гонца. Ворона, если сможешь, а нет, так всадника. В Риверран, к моему брату. Расскажи ему обо всем, что случилось, и напиши… — Да, ваше величество? Она облизнула губы. — Напиши ему так: «Приезжай немедля. Спаси меня. Ты нужен мне, как никогда прежде. Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Приезжай». — Как прикажете. «Люблю» трижды? — Да. Трижды. Он приедет, я знаю. Джейме — моя единственная надежда. — Вы не забыли, моя королева? У сира Джейме нет правой руки. Если он выступит вашим бойцом и будет побежден… Тогда мы покинем этот мир вместе, как и пришли в него. — Там, где речь идет о моей жизни, Джейме не даст себя победить» Тень поднял взгляд. – А я тебя везде ищу, – Рекс стоял, прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди. Макс вернулся к книге, а Стервятник подошел ближе и заглянул брату через плечо. Пробежавшись глазами по строчкам, сказал: – Он сожжёт письмо. И не приедет. Макс, закрыв, отложил книгу подальше на полотенца, а потом, развернувшись, плеснул брату в лицо воды. – Спасибо, – ответил он гневно, – мне очень нужно было узнать об этом именно сейчас. Стервятник, намокший, но счастливый на свою шалость, снял рубашку и вытащил одно из полотенец, накинув на плечи. Макс ещё какое-то время смотрел возмущённо, а потом скатился почти целиком под воду, оставив на поверхности только лицо и уши. – Ты бы ко мне приехал? – спросил он, когда Рекс пересел поближе и опустил пальцы в горячую воду. – Если бы ты вел себя, как она - нет, – он провел рукой по шее брата. – "Она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, почем мне знать?!" – Только не говори, что ты это заучивал. – Не заучивал, просто эта фраза настолько часто там повторяется, что ее невозможно не запомнить, – Тень все ещё не шевелился, застыв в воде, – то есть ты бы не приехал ко мне, если бы я изменил тебе? – Нет. Я не это имел в виду. Ты ведь понимаешь, что даже если ты сейчас решишь жениться и завести семью, я все равно буду тебя любить? Ничего не изменится. – Только если моя жена не будет против того, что я сплю с собственным братом, – с вызовом ответил Тень, погрузившись под воду полностью и вынырнув лишь через четверть минуты. Дав брату сделать лишь один жадный вдох, Рекс поцеловал его в губы, а отстранившись, с нечеловеческим восхищением и безумной преданностью посмотрел ему в глаза. Какая им Наружность?.. Такие, как они – ошибки природы, что-то сломанное ещё с рождения, их место – Дом и только. – Иди сюда. Стервятник разделся полностью, залез в воду, устроившись на груди брата. Макс обнял его, Рекс прикрыл глаза, прислушиваясь к мерному плеску воды и дыханию близнеца позади. – Рекс, – Тень поерзал под ним, – я хочу летать с тобой, снова, как раньше… Это была не просьба, даже не мольба, а безнадежная тоска по утраченному, по тому, чего их несправедливо лишили. – Хочу срастись обратно, – если Макс скатывался в безумные капризы, это было верным признаком того, что он на грани, – мне не хватает тебя, все так неправильно. Ничего не хочу, – жаловался близнец, – только тебя. Стервятник развернулся в кольце рук брата, беспомощно глядя на него. Что он мог сделать, кроме как оставаться рядом? Они долго лежали, просто всматриваясь друг в друга, пока Тени не показалось, что по щеке брата прошла рябью гусиная кожа с небольшими белыми перышками, а Рекс не увидел вместо аккуратных ногтей близнеца острые коготки птицы. – Обещай, что мы ещё полетаем. – Не могу, – Стервятник приподнялся, коснувшись губами виска, – не могу, родной мой. Двери их особняка всегда были открыты для всех ушедших в Наружность. Иногда за помощью к ним обращались не только бывшие состайники, но и Крысы, и Псы, и один раз даже Фазаны; они никому не отказывали ни деньгами, ни приютом. Время от времени устраивали что-то вроде вечера выпускников, собираясь большими и маленькими компаниями, приглашая всех, кто был готов встретиться с ними. Этот раз сам по себе был особенным. Сфинкс, который держался поначалу отстраненнее всех, согласился приехать – и не только он. Маленький Слепой, о котором они только слышали от Рыжего, тоже должен был быть с ним. Они были в замешательстве: решение Сфинкса с помощью своих уникальных связей выдернуть другую версию своего друга из кого-то круга, лишив его Леса и Изнанки, казалось Большим Птицам странным. Слепой, так или иначе похожий на того Слепого, которого они знали, теперь рос в Наружности, навсегда лишившись Дома. Они не сомневались в том, что Сфинкс сделает для него все, чтобы этот круг стал если не идеальным, то по крайней мере очень близким к этому. Только вот для кого он это делал: для себя или для Слепого, оставалось загадкой. – Интересно, что будет, если наш Слепой и этот мальчик встретятся? – Не знаю, может, и ничего. Только я думаю, что Слепой не одобрил бы решение Сфинкса. Он за него выбрал целую жизнь. Причем пытаясь через этого мальчишку доказать что-то нашему Слепому, и это, как минимум, нечестно. – Не драматизируй. Никто не любил Слепого так, как Сфинкс – если у нашего бывшего вожака и может быть Наружная жизнь, то только с ним. Он один способен примирить маленького оборотня с этим миром. – Может быть. Надеюсь, ему повезет в этом больше, чем нам. В тот вечер их осталось четверо, не считая Слепого: Рыжий, Сфинкс и они вдвоем. До это народу было гораздо больше: они приглашали даже Курильщика, и он пришел вместе с Черным, который весь вечер обменивался презрительными взглядами с Рыжим, но до драки, к счастью, не дошло. Главарь Логов со своей Логеткой и маленькими Логами тоже были в числе приглашенных, но приехал только Лэри, были Мертвец, Белобрюх и Гибрид, Дорогуша, Дракон с Конем, и без того частенько бывающие у них, Филин и Москит, в основном из общины, многие уже со своими женами. К концу вечера разъехались все, кроме них четверых – бывшие чумные и Смерть. Сиамцы все время без стеснения разглядывали Слепого. Он показался им очаровательным: Сфинкс, видимо, так и не смог заставить его что-то сделать с волосами, и они оставались такими же длинными, но чистыми и аккуратно причёсанными. Одет он был с иголочки во что-то очень городское и совершенно не похожее на то, что носил когда-то его маленький двойник. Но он тоже был тихим, молчаливым и почти все время ходил след в след за Сфинксом, цепляясь за его штанину. Сам Сфинкс сохранился лучше всех них, он, казалось, не старел и замер в одном возрасте навсегда. Новые протезы он по-прежнему прятал под пиджаком, а зеленые гипнотические глаза все так же ярко светили из-под лысого черепа. Рыжий, уже наживший своего рыжее потомство, не мог не смотреть на их умильный дуэт, но при этом на его лице отражалось только какое-то неземное сочувствие и сострадание – к кому из них двоих было не ясно. Они сидели, расположившись в гостиной, курили, выпивали и не столько вспоминали былое, сколько обсуждали что-то новое, обмениваясь накопившимися за годы историями и наслаждаясь обществом старых друзей. Все было спокойно, уютно и тихо, пока Слепой, спавший на втором этаже в гостевой спальне, не спустился к ним. Он шел, уверенно переставляя ноги в незнакомом месте, вытянув руку и зрячими глазами жадно впитывая увиденное. Воздух и реальность перед ним расступались, плавились, обнажая нечто за границами миров. – Какие красивые деревья, – Слепой коснулся пальцами прохладной листвы, и в этот момент стены вокруг поплыли, истончились и исчезли совсем, пропуская бесконечные колючие травы, высокие ели, скрюченные ветви, запах сырой листвы и мягких лапок улиток. Свежий, ночной ветер ворвался внутрь, приветливо лаская черные волосы маленького Ходока. – Разве вы не слышите?.. Он шагнул навстречу раскрывшимся теплым ветвям. Все остальные остались на разверзнувшейся границе, но не один Слепой видел и слышал его, все остальные тоже смотрели на воскресший Лес. Сфинкс первым пришел в себя и вырвался вперед, старясь отгородить маленького Слепого от того, что возникло перед ним, но не успел. Из серебряного лунного света, лившегося сквозь густые листья, соткался силуэт, высокий и светловолосый, безупречно красивый, молодой и до боли знакомый. – Сфинкс? – Лорд недоверчиво оглядел то, что видел в зыбкой ряби на разрыве. Рядом с эльфийским королем в вихре огненно-рыжих листьев возникла ещё одна знакомая фигура. – Ребята?.. Рыжая. Раскрывшаяся в своей дикой красоте в полную силу, она была ослепительно прекрасна рядом со своим мужем. Немая сцена, во время которой никто из них не мог вымолвить ни слова, сочилась и переливалась запахами, ветвями и мхом. Лес прорастал сквозь стены, укреплялся в черной земле, закрывал кронами крышу, заставляя стены особняка истлевать на глазах. Они тоже менялись: Сфинкс вздрогнул, когда почувствовал живыми пальцами руку Слепого, которого старался удержать, Большие Птицы уродливо скручивались во что-то пернатое, когтистое и остроклювое, один лишь Рыжий почти не менялся, только ладонь его обжёг возникший из неоткуда анх. Вдруг их всех – вместе с лесными жителями – обдало холодом, потому что в глубине Леса, меж черных высоких деревьев замаячил третий силуэт. Нечто худое, косматое, с горящими зеленым глазами, учуявшее родную кровь. Но вдруг все прекратилось так же резко, как и началось. Сфинкс притянула Слепого к себе, и тот заморгал, теряя зрение и опору, цепляясь за грабли. Мох на полу и стенах исчез, ветви, заслонявшие собою все, втянулись, поредели, и одним мощным порывом ветра, который сорвал черными перья с ног Сиамцев, все унеслось за пределы мира, восстановив границы. Гостиная выглядела так, будто ничего не произошло, и только запах ежевики, выветривавшийся сквозь открытые окна говорил о том, что все это было на самом деле. Мягко светили лампы, Макс ощупывал голову, на которой стремительно вновь отрастали волосы, и не мог избавиться от ощущения того, что ещё несколько секунд назад он вновь чувствовал утраченную ногу. Рекс растерянно смотрел на то, как втягивались пушок с рук, и беспомощно держался за бедро, где только что была плоть его брата. Сфинкс стоял, прижимая граблей Слепого к себе, Рыжий перематывал салфеткой руку, на которой остался ожог в форме креста. – Наверное, этого стоило ожидать, – пробормотал он, – если мы собрали всех оставшихся Ходоков в одном месте. Лес пришел за нами. Сфинкс, очнувшись, гневно оглядел собравшихся. Но в первую очередь спросил у Слепого, в порядке ли он. – Да… Но там все было так ярко, и я видел… Это сон? Мне показалось, ты коснулся меня. – Слепец вперил пустой взгляд в Сфинкса. Тот долго смотрел на своего воспитанника, прежде, чем ответить «да». Он отвел его наверх и вернулся не меньше, чем через полчаса. Рыжий за это время допил все, что осталось. Сиамцы молча сидели рядом, держась за руки. – Мы уедем завтра утром, – сразу же предупредил Сфинкс, – чем бы это ни было, я не могу допустить, чтобы оно повторилось. Все переглянулись. – Ты ведь понимаешь, что это от тебя не зависит? – Рыжий поднял на него взгляд. – Я не для того забрал его, чтобы все началось снова. – Это не твое решение, – раздельно повторил Смерть, – ты лишил его даже знания о Лесе и – вот результат. Он должен сам решить, где ему лучше. – Он ещё совсем ребенок! – Верно, и потому он не уйдет от тебя. Пока что. Сфинкс устало опустился в кресло. Было видно, что он напуган, рассержен, но вместе с тем взгляд его непроизвольно все время возвращался к протезам и к тому месту, где всем им привиделся ещё один старый знакомый. – Какого черта вы мне ничего не говорили? – спросил он сквозь зубы у Сиамцев. – Что мы должны были тебе сказать? – Рекс стойко встретил его тяжелый взгляд, прекратив расковыривать кожу от нервов или, вернее, от зудящего ощущения перьев под ней. – Ничего подобного раньше не было. Я сам ничего не понимаю. – Зато, кажется, я понимаю, – Рыжий задумчиво смотрел на след анха, отпечатавшийся на руке и никак не исчезающий. Ему никто не ответил, и он пояснил: – В Чернолес можно попасть разными способами. В него ото всюду стекались те, кто искал путь в Лес. Ходоки и Прыгуны ведь не только в Доме существовали. – Но это был не Чернолес. Это был Лес, – перебил Сфинкс, – Лес существовал только в переделах Дома. – Лес вообще нигде не существует. Дом просто был одним из входов в него. – Но почему здесь? – Макс оглядывал стены, надеясь на них увидеть хотя бы намек на ответ. – Нет никаких причин, чтобы это место было чем-то особенным. – Может оно и не было, пока вы не начали жить здесь. Дом не был бы Домом, если бы не мы. Мы и многие до нас создавали его, а вы превратили этот милый особняк в огромное подобие вашей любимой третьей. – Но нас всего двое… – Но здесь побывали и другие. Почти все из тех, кто выпустился. И каждый приносил что-то от себя. Да и чем бы вы вдвоем ни были, вы создавали его годами. Видимо, что-то, что отграничивает этот мир от другого, истончилось. Наш маленький Слепой как всегда плевать хотел на любые преграды и разорвал их окончательно. – С чего ты взял, что окончательно? Рыжий молча протянул руку перед собой и из неоткуда вытащил дубовый листочек. – Лес теперь здесь, по крайней мере, пока он не передумал. Он ведь капризный. Рекс молча встал и обошел гостиную по кругу. На втором заходе брат поймал его за локоть, остановив. Сфинкс не отрывал взгляд от пола. Рыжий печально разглядывал листок. Как же ему хотелось, чтобы все это осталось далеко-далеко позади. Но от себя не убежишь. – Лось не был частью Дома, – начал Сфинкс, обращаясь исключительно к чему-то внутри себя, – по крайне мере, не настолько, чтобы тот принял его. Слепой потерял его из-за этого. Может, стоит рассказать ему обо всем?.. Он для меня слишком многое значит: я не могу лишиться его. Только не так. – С чего ты взял, что ты его потеряешь? Если он узнает, что вы с ним можете такое, разве он захочет уйти от тебя? – Он захочет уйти вместе со мной. Я этого не хочу. – Так покажи ему, за что ты так сильно любишь этот мир, и пусть дальше уже он решает, не ты. На утро все уехали. Сфинкс увез растерянного Слепого, который получил в подарок от Птиц амулет из их прошлого, подаренный некогда им другим Слепым. – Ты не приедешь больше? – Сиамцы провожали разбитого и уставшего Рыжего. Тот пожал плечами: – Я знаю, что это не ваша вина. Но Изнанка всегда будет напоминать мне, кто я такой и что ждет меня в конце концов. А я жить хочу, просто – жить и не думать об этом. Они обняли его поочередно, Макс чуть дольше. – Да что вы трагедию разводите? – Рыжий подмигнул им. – Приезжай к нам, научите моих ребятишек искусству взлома. Полезный навык как никак. Закрыв за ним дверь, они остановились под разросшейся до жутких размеров монстерой. Осознание, что где-то там шелестит Лес, было непривычным, но очень приятным. – Ты ведь тоже об этом думаешь? – Макс взял брата за руку. – Да, – Рекс прижался лбом к плечу близнеца, приобняв его одной рукой, – жаль, что мы догадались так поздно. Тень рассмеялся. – Эй, не такие мы и старые! – он легонько ткнул брата в бок. – Значит, для этого все это и было? Нам нужно построить все заново – вернуть Лесу Дом… Это место так и не стало их домом, но оно могло стать домом для других. С того самого дня, как у них появилась четкая цель, время из тягучего и медленного потекло быстрой рекой, унося с годами черты особняка. Местами перестроенный и обновленный, он все больше походил на частный приют, и все оставшиеся сбережения они оставили на его обеспечение. Помня, что было в их время, они составляли программы и правила, тщательно подбирали персонал, платили тем, кто мог в случае надобности взять их обязанности на себя. Они старались и спешили, потому что чувствовали, что скоро все кончится, но – только для них, а не для тех, ради кого они все это создавали. Все, кто знал об их затее, помогали, чем могли. В первую очередь Рыжий по мере сил, крупную сумму пожертвовал Курильщик, а Черный несколько раз приезжал лично и помогал во всем. Старшая дочь Лэри и Спицы нанялась воспитательницей, один из детей Рыжего, почти точь-в-точь копия отца в молодости, помогал с организацией. Сфинкс стал директором. Слепой, подросший и до страшного похожий на их бывшего вожака, вернулся вместе с ним. Ни для кого не стало загадкой, что вернулся он для одной единственной цели – прийти туда, где он должен был быть. Сфинкс пытался, действительно пытался делать все, что было в его силах, но Слепой, такой же упрямый, как и его копия, любил лишь его – не тот мир, что пытался показать ему Сфинкс. На все, что тот пытался ему показать, он в конечном счете ответил: – Там я вижу, – и уже этого было бы достаточно, но он продолжил, – там я могу чувствовать, как ты касаешься меня. Могу чувствовать твои пальцы и руки. Мне этого достаточно – а тебе? И Сфинкс сдался – приехал к Птицам в особняк, стал директором по собственному желанию и предоставил своему Слепому возможность вернуться в свой мир. Но тот, как всегда, вывернул все по-своему желанию и поступил иначе. – Я не уйду без тебя. Я останусь с тобой столько, сколько ты будешь жить в этом странном мире, но потом я вернусь – как и ты, я это чувствую. И ты тоже чувствуешь в глубине души. Последним, что окончательно убедило Сфинкса остаться, была записка, найденная им у себя в кармане пиджака. Очень старая, желтая от времени бумага и почерк Лорда, который ни с чем не спутаешь. «Он просил передать, что ты проиграл. Он скучает. И мы тоже» Русалка, приехавшая вместе с ним и казавшееся здесь более реальной, чем где бы то ни было, не считая Дома, улыбнувшись, сказала ему, что все они просто его любят. Не стараются удержать, вернуть или забрать к себе, но всего-навсего любят как старого друга. – Честно говоря, понятия не имею, должен ли я быть благодарен вам за все это, – они втроем курили на заднем дворе, в один из последних дней, – с одной стороны из-за вас рухнуло все, над чем я работал годами, но с другой стороны… Он счастлив. – А ты? – Сиамцы внимательно всматривались во все-таки постаревшее лицо Сфинкса. – А я тоже скучаю по ним. Очень. И я повидал, что хотел – быть может, я ещё разобью свое окно… Они сняли панели со стен и покрыли их белой краской. Не сговариваясь, все, кто был в особняке, писали на них что-то. В одно прекрасное утро напротив их спальни огромными буквами возникло послание от пола до потолка. «Привет с другого круга! Снимаю шляпу перед вами и желаю скорейшего возвращения Домой. Меня тоже не забывайте – и вот ответ на твой вопрос: никто в мире не видел столько печальных, но и счастливейших моментов одновременно, но плохое быстро забывается. Зато счастливые, как вы знаете, часов не наблюдают. Искренне ваш, Хранитель» К обеду надпись исчезла, но видевшие её Большие Птицы всю следующую неделю ходили до неприличия счастливые, и только Сфинкс, который видел на стене вместо надписи небезызвестного гоблина, понимал, в чем дело. – Что если назвать его в честь… – Рекс задумался, поймет ли его брат. – «Приют имени Шакала Табаки», – перебил Макс, усмехнувшись, – звучит. Правда, все ли поддержат? Но стоит попробовать. Они уходили вместе, так же, как и пришли в этот мир. Внезапный приступ, почти одновременно, здоровье никогда не было их сильной стороной, теперь ещё и возраст, пусть сравнительно молодой. Может, их можно было бы спасти, если бы они этого хотели. Но на их глазах вырастал Лес, окутывал и – в первый раз – принимал в себя. Существующий без времени и пространства, древний, как сам мир. Острые клювы, три пернатые когтистые лапы и крылья, сильные и выносливые, способные поднять их в воздух. Они бросили камень – создали новые круги на воде, вот для чего Дом просил их уйти, просил оставить Птиц и полеты, вступить в чуждую самой их сути Наружность и прожить целую жизнь вдали от родного мира. Но теперь они – Птица, чистят друг другу перышки, воркуют и неуверенно расправляют тяжелые крылья. Скоро они все встретятся: их маленькие любимые Птички, прекрасный Лорд и огненная Рыжая, а потом к ним присоединятся и остальные, ведь это – Серодомный Лес, их дом и вечный приют. Они неуклюже подпрыгивают на трех ногах, вспоминая, какого это – взлетать, и на очередном прыжке взмахивают крыльями, поднимая с земли тучи опилок. Стремятся вверх, все выше и выше над лесом, над его темными кронами и уютными заводями, под взглядами его диких обитателей. Приветствуя их, на берегу быстрого ручья в зарослях камышей трубит радостный Слон.