Streets of gold

Дни за днями, ничего не меняется, не становится лучше и уже не станет. Мне это ясно так же, как и то, что ты не дашь мне сделать единственное, чего я желаю последние два года. Сейчас мне намного лучше, чем в первое время, хотя со стороны кажется, будто я застыл после тех трёх дней и совсем не менялся. Но тогда мне каждую секунду хотелось выхватить у кого-нибудь бритву и вонзить в себя как самой распоследней Крысе, лишь с тем только отличием, что я бы сделал все наверняка. Все силы уходили на то, чтобы бороться с этим искушением, и потому я засыпал совершенно опустошенный, мысленно прося у кого-то только об одном – не проснуться. Это желание никуда не ушло с тех пор, и я каждую ночь вспоминаю старую детскую молитву времён Диккенса в самой мрачной её версии, всего лишь две строчки, но мне становится лучше. Раньше, когда мы читали с тобой о чем-то подобном, о драмах и трагедиях, мне казалось, что тяжелее всего по вечерам, но сейчас я как никто другой знаю, что утро – это самое ужасное время. Просыпаясь, осознаю, что мое желание снова не сбылось, и предчувствую, что день принесет только лишние хлопоты. Впрочем, возможно, только они и держат меня: наши Птички, наша семья и стая, ты им такой же отец, как и я, скорее даже ближе, что-то вроде матери, нечто светлое, ласковое, к чему можно было потянуться вслепую и получить внимание, заботу и тепло. Что-то такое, что может обернуться худшим кошмаром для тех, кто обидит подопечных, или для них самих, если они нарушат негласные правила. Не могу не оглядываться вокруг и не думать, что с тобой здесь было чище, светлее и уютнее. «— Да ведь цветы не танцуют! — сказала маленькая Ида. — Танцуют! — отвечал студент. — По ночам, когда кругом темно и мы все спим, они так весело пляшут друг с другом, такие балы задают — просто чудо...» Стервятник вернулся с очередной прогулки и застал брата, читающего вслух Птичкам. Тень сидел у подножья стремянки, а все остальные расположились полукругом и слушали его, затаив дыхание. Он умел читать красиво, меняя голоса, с выражением ещё с чумных времен, и особенно это ценили Слон с Красавицей, которые и книги-то могли познавать только благодаря состайникам. «— Они вели себя хорошо, за то и получили позволение летать и днем; другие должны сидеть смирно на своих стебельках, а они летают, и лепестки их стали наконец настоящими крылышками» Рекс прислонился к косяку, намереваясь тоже послушать. На него обернулись только Птицы, а брат не отрывался от книги. Под его голос легко было представить полуночный бал садовых цветов, кружащихся в танце под что-нибудь мелодичное, пусть даже под очевидного Чайковского. Было в этой сказке нечто особенное, может, тот полусон-полуявь, может, намек на вечное возрождение в конце, а может что-то личное, но каждый раз, когда Стервятник ее слышал, ему представлялась их темная третья, шепот цветов, пока они все спят, и то, как только Макс знает обо всем и молчит. «— Спасибо! — сказали цветы. — Но мы не можем жить так долго! Утром мы совсем умрем! Скажи только маленькой Иде, чтобы она схоронила нас в саду, где зарыта канарейка; летом мы опять вырастем и будем еще красивее!» Вечно у Андерсона все сводилось к смерти. Он один, пожалуй, умел так искусно под вуалью чего-то детского навевать безумную тоску. Все его концовки не просто трагичные, но что самое важное – бессмысленно трагичные, от этого эффект только десятикратно усиливался. "Девочку со спичками" они перечитывали не меньше десятка раз. Тень дочитывает и только тогда поднимает взгляд на брата, желая услышать его одобрение, получить теплый взгляд, подтвердивший бы, что самому главному слушателю все понравилось. Стервятник улыбается ему – только ему сейчас – и подлетает к своему насесту, берет книгу из рук брата и открывает первую попавшуюся сказку. «Хорошо было за городом! Стояло лето. На полях уже золотилась рожь, овес зеленел, сено было смётано в стога…» Я часто задаюсь вопросом, стал бы я таким же, если бы ты не ушел от меня. Иногда мне становится невыносимо противно от самого себя. Мне не нужно напомнить, каким я был в детстве, и как сильно изменился. Но сейчас я не могу избавиться от ощущения, будто забрал все лучшее, что было в тебе, и присвоил, не спросив. Остальным это, конечно, только нравится – кто любил меня в те годы, кроме тебя, брат мой? Правда, ты всегда старался изменить меня к лучшему – не для других, а для нас с тобой, и мне хочется верить, что и сейчас я тебя не разочаровываю. Ты один знал, как мне на самом деле важно знать, что я поступаю правильно, как необходимо понимать, что ты гордишься мной. Но сейчас ты почти и не смотришь на меня, это невыносимо. За завтраком пью что-то сильно разбавленное, но оно все равно бьёт в голову, и мир вокруг слегка двоится – прекрасное начало дня. Чувствую на себе чей-то пристальный взгляд и оборачиваюсь в направлении стола Фазанов, встречаясь с испуганными глазами кого-то очень молодого и чересчур любопытного. Он замирает, парализованный страхом передо мной и своим разоблачением, а мне остаётся только слегка улыбнуться, чтобы добить бедного мальчишку. Неудивительно, что в Доме у меня такая репутация. Краем глаза замечаю, что ты усмехаешься, наблюдая за нами. Салютую тебе – для всех остальных в пустоту – фляжкой, но ты уже отворачиваешься. – Надо жить, – напоминаю сам себе вслух, и мне кажется, что ты где-то там отзываешься ответным "надо любить". Можно ли к этому привыкнуть? К вечному болезненному существованию раздельно, к глухой тоске по тебе и ожиданию смерти, чтобы встретится вновь – пожалуй, можно. Привыкнуть можно ко всему, и это отвратительно на самом деле. Меня пугает мысль о том, что однажды я смогу свыкнуться с тем, что тебя нет. Если этот день когда-нибудь настанет, то он настанет не для меня, а для кого-то другого, это я тебе обещаю. Но если бы и ты мог пообещать, что никогда не оставишь. Я так боюсь, что рано или поздно это пресловутое «отпустить» настигнет и меня. Что когда-нибудь мне придется оставить даже тень твою и потерять ту нить, что до сих пор нас связывает. Иногда мне кажется, что ты до сих пор чувствуешь мои мысли, потому что именно сейчас ты просачиваешься сквозь серый бетон стен и слегка касаешься моих волос призрачными пальцами. Я ощущаю не ветер, как многие думают, но именно отголоски твоих касаний и порой это угнетает ещё сильнее, но чаще помогает держаться. Лишь в самом начале мне особенно тяжело было смотреть на всех них, тех, кто знал тебя, и видеть, что они не страдают. Для меня не секрет, что все мы что-то или кого-то потеряли, но от этого было не легче. Сейчас я уже давно, упорно и настойчиво стараюсь глушить такие мысли, потому что чем дольше об этом думать, тем тяжелее возвращаться в реальность и вспоминать, что я слишком о многих забочусь, чтобы опускать руки. Никогда раньше не думал, что буду скучать по чумным дням, но жизнь причудливая и непредсказуемая, поэтому периодически меня настигают внезапные приступы желания пообщаться с бывшими состайниками, кроме того – с кем ещё можно поговорить по-настоящему, если не с ними? Наверное, нас всех иногда преследует подобное настроение, но жаль, что в разное время, поэтому никто и никогда не собирается в полном составе. Кроме того, в те годы все было иначе – мы были младше, глупее и потому счастливее, тогда я много чего творил, за что теперь мне стыдно, но ни о чем из того, что было между нами, я не жалею. Рекс просыпается ночью оттого, что ему снилось что-то очень приятное, такое обволакивающее, и чувствует, как внизу живота разливается тепло, томительное и влекущее. Ему хочется хотя бы коснуться себя, хоть немного унять тянущееся ощущение, но брат спит совсем рядом и ему кажется, что это будет слишком грязно. Макс вообще не должен знать, что с ним такое происходит, потому что это унизительно. Но давление все нарастает, и руки сами тянутся коснуться, немного сажать, огладить. Ему кажется, что он все делает тихо, но, видимо, это вовсе не так, потому что Макс резко просыпается и смотрит на брата сонными глазами. Рексу мучительно, до красных пылающих щек стыдно перед ним, и от этого всеобъемлющего стыда он даже не может пошевелиться. Близнец наконец видит, куда направлены его руки, замечает малиновость щек и медленно тянется ладонью туда же, отталкивает его руки, накрывает своей, начинает двигать ею, и Рекс перестает что-либо различать перед глазами, потому что это слишком хорошо. Он прикусывает кожу на тыльной стороне ладони, чтобы не застонать, пока брат так правильно и так хорошо ласкает его внизу. Проходит совсем немного времени, по его ощущениям и вовсе пара мгновений, и он изливается, не сдерживая стона. Макс за все это время даже не взглянул на него, только после вытер его и свою руку полотенцем с тумбочки, спрятал его подальше под кровать и лег спать дальше, будто ничего не произошло. На следующий день Рекс ходит смущённый, на близнеца почти не смотрит и в конце концов не выдерживает, спрашивает: – Что это было, вчера ночью? Макс смотрит на него какое-то время, будто действительно не понимает, о чем идём речь. – Тебе нужно было помочь, – поясняет он, пожимая плечами, – и я помог. – Но это же... – начинает Рекс и не знает, как закончить. Слово "неправильно" он вообще не считает достойным существования, потому что кто ещё такой придумал, что правильно, а что – нет. – Ну что, – внезапно раздражается близнец и глядит как-то зло, почти обиженно, – ты хотел бы, чтобы на моем месте был кто-то другой? Или я сделал тебе неприятно? – Нет! – поспешно возражает Рекс и хватает брата за руку. – Все так и никого мне больше надо! Но я подумал, что тебе может быть противно... – Мне не противно, – Макс переплетает их пальцы, – и у меня тоже такое бывает, редко. Для Рекса это неожиданно, потому что он уверен, что это с ним одним что-то не так, и такие постыдные моменты могут касаться только его самого, но никак не брата. Одновременно ему становится очень хорошо – они снова одинаковы. – Тогда, – говорит он, слегка запинаясь, – если тебе не неприятно, сделаешь так ещё раз? Когда-нибудь. – Сделаю, – и только сейчас брат слегка краснеет, – и ты мне тоже сделаешь? Потом, когда-нибудь... Меня кто-то спросил давным-давно о том, какого-то это – жить с кем-то в одном теле, а я ответил, что так же, как и одному. Солгал, конечно, но зачем они лезут не в свое дело? В детстве я был почти что рад, когда нас разделили: всё-таки это чертовски неудобно, когда ты вечно привязан к кому-то, хоть и к тому, с кем у вас одни мысли на двоих. Но вскоре, уже тогда начал понимать, что на самом деле этого не хотел. Нас ведь никто не спрашивал – за нас все решили, потому что им так было удобнее, и я вовсе не уверен, что мы решились бы на это, будь немного старше. Теперь же знай я, чем это все закончится, не дал бы даже близко подойти к нам никому с такими намерениями. Мы бы выросли и так, мы ведь с детства не знали ничего другого и привыкли, и лучше бы мы умерли вместе, если это неизбежно, чем лишь один из нас. Иногда мне странно от того, что всплывает в моей памяти совершенно внезапно и без каких-либо причин. Все эти воспоминания о тебе – как стеклянные шарики с блёстками. Я достаю их с полок, рассматриваю движение снежинок или фейерверков в мутной воде, и ставлю обратно, лишь бы не разбить. Сейчас вспоминаю о том, как первый раз поцеловал тебя по-настоящему, не по-детски, а с полной уверенностью того, что делаю нам обоим приятно. Меня слегка мутит, и приходится вцепиться в стол, рядом с которым я стою, придирчиво осматривая замиокулькас. Отчего-то сегодня я скучаю по тебе сильнее. Иду к своей тумбочке и открываю её ключом – в нашей спальне только у меня есть такая привилегия. Достаю бережно хранимую фотографию нас обоих: кто-то сделал её незадолго до твоей смерти, исподтишка и, как мне потом объяснили, просто для коллекции. Но после того, что с тобой случилось, мне передали её в знак скорби и поддержки. Мы стоим у подоконника в коридоре, ты чему-то смеешься, а я спиной к камере, да, впрочем, я и не важен: смотрю на твое лицо, незыблемое в моей памяти, застывшее навсегда в тот последний раз, когда я видел тебя живым. Внезапная злость на самого себя настигает меня, и мне хочется выть от бессилия и невозможности изменить хоть что-то. Если я был в чем-то и перед кем-то виноват, то наказан за это сполна – это единственное, что я знаю сейчас наверняка. Рекс, запыхавшийся и раскрасневшийся, ворвался в комнату и хлопнул дверью, прислонившись к ней изнутри, стараясь отдышаться. Брат, сидевший на их кровати, подскочил от неожиданности и испуганно посмотрел на близнеца. – Если что – я не виноват, – отрезал Рекс, – Волк сам побежал не в ту сторону, так что если сюда явится Щепка... Он внезапно замолчал, разглядев, как Макс что-то старательно комкает в руке, стараясь незаметно спрятать под подушку. – Эй! – он подошёл поближе. – Покажи! – Нет, – Макс убрал руку за спину. Глаза Рекса округлились ещё больше обычного. Его родной брат что-то скрывал от него – от своего близнеца! – Покажи, – настойчиво повторил он и потянулся к руке брата. Тот увернулся, и Рекс, потеряв равновесие, плюхнулся на кровать. Разозлившись всерьез, он повалил брата на подушку и защекотал. Макс вырывался из его рук, но Рекс был сильнее, да ещё и распаленный недавним побегом. Он выхватил у брата самодельный конверт из белой бумаги и уставился на него, лишь заметив первые строчки. "Если завидуешь ноге" Макс, поняв, что проиграл, надулся и отвернулся от брата, накрывшись подушкой. Рекс тем временем догадался раскрыть конверт и вытащил из него лоскут туалетной бумаги, где карандашом неровным почерком значилось. "Ты отдал ее Рексу, а не просто потерял. Если должно было так случиться, то пусть он ее забирает, и подумай, как бы ты чувствовал себя, будь все иначе: если бы это он остался без ноги. Ты ведь не хочешь, чтобы он был несчастлив?" – Макс... – близнец растерянно смотрел на скрывшегося под подушкой брата. – Макс, пожалуйста, – Рекс потряс его за плечо, и брат вылез из своего укрытия, посмотрев на него покрасневшими злыми глазами. Светлая кожа вокруг блестела от слез. Внутри у Рекса что-то стукнуло, упало и разбилось. Как он мог этого не замечать? Как он мог быть в сто раз слепее Слепого, не видеть, как брату плохо? – Прости меня, – Рекс ткнулся головой в шею близнеца и обвил его руками, сжав крепко-крепко, – прости меня, пожалуйста. Макс никак не отреагировал, и Рекс сполз ниже, свернувшись калачиком у него на коленях. – Что мне для тебя сделать? – Рекс трепал в руках край рубашки брата. – Я что угодно сделаю, лишь бы ты на меня не злился. Макс наконец ответил слегка дрожащим голосом, шмыгнув носом: – Я не злюсь. На тебя. Просто это... Обидно, но я знаю, что ты в этом не виноват. Он накрыл голову близнеца своей рукой, пропустив сквозь пальцы короткие взъерошенные волосы. Рекс тихо всхлипнул. Он редко плакал, но брат для него все, и думать, пусть и всего несколько минут, о том, что он может его ненавидеть слишком страшно. – А ты ещё что-нибудь писал? – спросил он, испугавшись, что может быть есть что-то такое же пугающее, о чем он даже не подозревает. Макс кивнул, Рекс не столько увидел это, сколько почувствовал. – Покажи, пожалуйста, – он поднялся с колен брата и коснулся рукой его мокрой щеки, – мы ведь ещё друзья, правда? Близнец вздохнул и, соскочив с кровати, полез под тумбочку, вытащив оттуда ещё пару конвертов. Он потянул их брату, не глядя. Рекс жадно и одновременно бережно взял их и начал читать. "Если хочешь велосипед" И внутри: "Все это ерунда. Взрослые почти и не катаются на велосипеде, а ты уже почти совсем взрослый" Он отложил конверт и взял второй. "Если хочешь реветь" Рекс поднял взгляд на близнеца, который пристроился внизу, прислонившись спиной к кровати. "Ты ведь не девчонка, чтобы плакать по пустякам. Рекс вот почти никогда не плачет, ты должен быть таким же сильным, как и он. Только тогда вас будут бояться" Последний конверт был уже чуть пожелтевшим, самым старым. "Если думаешь, что ты некрасивый" Сердце Рекса пропустило удар, и он вцепился руками в одеяло. Как Макс мог так про себя думать?.. "Посмотри на брата, разве он не красив? А твоего протеза почти не видно, если носить длинные брюки" Рекс сполз на пол и взял лицо близнеца в свои ладони. – Я обязательно прокачу тебя на велосипеде, а ещё я всегда плачу, когда мне больно или когда мы ссоримся. И ты красивый. Для меня. Очень. Макс смотрел на него недоверчиво, а Рекс не знал, куда деваться от переполнявших его эмоций. В груди что-то разрывалось от невозможности выразить на словах брату все то, что он чувствовал – а чувствовал он так много, так сильно и ярко, что ничего не придумал лучше, как прижаться губами к губам брата, задержавшись на несколько секунд, стараясь за них высказать все, что не знал, как сказать вслух. – Ты ведь веришь мне? – спросил он растерянного близнеца, притянув его к себе. – Скажи, что веришь. – Верю, – Макс наконец очнулся и прижался в ответ, сдавил так же крепко и почувствовал, как его наконец-то отпускает вечный страх того, что брат перестанет с ним дружить и найдет себе кого-то повзрослее, посмелее и получше. – Я всегда буду рядом, ты знаешь. Говорит Рекс, разгадав его мысли, и близнец ему по-настоящему верит. Я выхожу в коридор, там тихо и темно, давно уже нет никого и быть не должно, однако, Дом никогда не спит. Дохожу до перекрестка, освещённого редкими лучами фонарей с улицы и лунным светом, и вижу тебя. Ты мельком смотришь на меня и снова отворачиваешься, глядя в грязное зеркало в углу. Я оставляю трость, облокотив о стену, медленно и неуклюже подхожу к тебе ближе и протягиваю руку, ты берешь её, кладешь свою ладонь мне на плечо. Приобнимая тебя за талию, делаю первый шаг. Кто и когда научил нас танцевать вальс, я не помню. То ли Табаки было нечего делать, и он пытал чумных сомнительными в своей практической ценности рекомендациями по танцам, то ли Валет когда-то показывал нам, но самый простой квадрат и его небольшие изменения мы освоили быстро. Нам не нужно считать ритм, нам не нужна музыка, потому что все это звучит у нас внутри, и мне безумно хорошо сейчас. Я кружусь с тобой по перекрестку, ты всё ещё не смотришь мне в лицо, но я вижу на твоих губах слабую улыбку и только от одного этого нахожу в себе силы прожить ещё немного. Твои пальцы на моем плече чуть скользят, лаская, впуская тьму из который ты соткан внутрь меня, а наши руки на границы миров клубятся, и мне уже кажется, что я по-настоящему чувствую тебя, твое дыхание, стук твоего протеза, тянусь коснуться губами твоей щеки и ощущаю тепло твоей кожи. Другие призраки стекаются к нам, привлеченные жизнью, что я привношу в тебя, и смотрят на нас. Они окружают нас плотным кольцом зрителей, и я знаю из них лишь немногих – Волка, чуть насмешливо рассматривающего наш неуклюжий вальс, Леопарда, качающего головой в такт несуществующей музыке, ещё нескольких что ушли в ту пору, когда мы были детьми. Красивая девушка в шляпе приветливо машет рукой, когда я замечаю её, и улыбается, оправляя длинную юбку. Мне так много нужно тебе сказать, так много сделать, и мне вечно мало того времени, что у нас есть. Мы делаем ещё один шаг, и нас резко высвечивает чей-то фонарь. Ты испаряешься из моих рук, а я, потеряв опору, падаю на пол, больно ударившись локтями. Одновременно позади падает трость с отвратительно громким звуком, раздающимся во всех концах коридора. Поднимаю взгляд и смотрю на уже опустившего фонарь Черного. Смотрю с ненавистью, обидой и злостью. Он кладет фонарь на подоконник и помогает мне подняться. Несмотря на то, что он все испортил, я не могу не принять его помощь, потому что ползком добираться до ближайшей опоры будет ещё более унизительно. Он поднимает и подаёт мне трость, достает сигареты, протягивает мне одну. Прикуриваю от его зажигали, а он садится на диван и смотрит в пол, ничего не говоря. Черный. Странный человек, выросший вместе с нами, изменившейся, пожалуй, больше всех, не считая меня. Мне он не нравился ни тогда, ни сейчас, но я понятия не имею, сколько он там стоял, что видел и почему решил помочь, а не просто пройти мимо. Единственное, в чем я уверен – тебя он не видел. Он тот, кому это просто не дано, к сожалению или к счастью, как посмотреть. – Я ведь вас с самого начала знал, - начинает он, и я не могу скрыть удивления. Только потом понимаю, что он просто догадывается – что ещё я бы делал в четыре утра вдали от своей стаи, кроме как принимать что-то и вспоминать о тебе, – ещё до того момента, как вас разделили. До сих пор не могу забыть, как вы ходили. Он закуривает, выдыхает, снова начинает говорить, неизвестно с какой целью озвучивая и без того очевидные вещи. – То, что с ним случилось, ужасно, но ещё хуже, как все тебе подыгрывают сейчас. Внезапно выдает Черный, и мне хочется врезать ему только за то, что он говорит о тебе. Он на меня не смотрит и потому не видит, в какой опасной близости находится к тому, чтобы быть избитым тростью. Почему-то это больно. Его слова меня задевают, и мне это совершенно не нравится, потому что я был уверен, что меня никто не застанет врасплох. Ты внезапно материализуешься в свете фонаря, и твоя тень отражается в круге ясного света, и меня пугает, что Черный этого не видит – как тебя вообще можно не видеть? Отчего-то ты не кривишься как обычно при виде Черного, а затихая, слушаешь. – Он мне нравился, да он всем нравился, это же Макс. Но я не понимаю, почему во всем этом чертовом доме никто и никогда ещё не говорил тебе отпустить его. Они все делают вид, что это нормально, что то, что сейчас с тобой происходит, неизбежно, поэтому можно просто закрыть глаза и игнорировать, что ты медленно сходишь с ума. Я знал вас больше, чем кто-либо здесь, и знаю, чего он бы хотел для тебя. Живи дальше. Он любил тебя больше, чем что-либо в своей жизни, включая себя самого, и хотел бы для тебя именного этого. Ты ведь и сам понимаешь, что не можешь постоянно жить так, и он сказал бы тебе тоже самое, если бы мог. Ты не вернёшь его, если и себя вместе с ним похоронишь. Черный поднимает на меня взгляд, и не знаю точно, что он там видит, но на лице его отражается смутное выражение: смесь испуга, обреченности и злости, больше на самого себя. – Впрочем, забудь, – резко встает он, обходя меня по дуге, – живи как хочешь, мне-то что. Он действительно уходит, унося с собой свет, а я за это время не говорю ему ни слова. – Он ничего не понимает, совсем ничего... – произношу я вслух, смотрю на тебя, ожидая увидеть что угодно, кроме пристального взгляда, направленного на меня. Ты первый раз смотришь на меня прямо, и я внезапно понимаю, что ты с ним согласен. Мы стоим в темноте, глядя друг на друга едва ли не в первые со дня твоей смерти, и я снова злюсь на тебя по-настоящему. – А ты бы смог? – зло огрызаюсь я, запоздало понимая, что и сам знаю ответ. Ты сильнее меня, так всегда было, и ты бы справился с этим. Но вопреки моим мыслям, ты отворачиваешься, признавая поражение. Подплываешь ближе, кажется, хочешь что-то сказать, но вместо этого только протягиваешь руку, она проходит сквозь меня, и я чувствую твои пальцы на сердце. Дышать становится трудно, но я понимаю, чего ты от меня ждёшь. Я отзеркаливаю твои движения, и моя рука входит в плотную тьму. Не знаю, чувствуешь ли ты что-то; на твоём призрачном лице тоже отражается нечто мучительное. Наверное, ты мог бы меня убить. Я никогда не был уверен в этом, но мне кажется, что мог бы – это было бы замечательно. Ты забрал бы меня к себе, и мы остались бы в стенах Дома навсегда. Мы отпускаем руки, и я беру твою ладонь в свои, целую и вдыхаю клубящийся пар, вдыхаю тебя и нечто тягуче прохладное расползается по бронхам, опьяняя и кружа голову. Ты отстраняешься от меня, целуешь в лоб и снова пропадаешь, уходя в мою тень на полу. Я могу тебя позвать снова, но не хочу. Ухожу обратно в Гнездовище, к Птичкам, к Луису и к той жизни, которую ты на меня оставил. Стук трости отражается от надписей на стенах, и я никогда не перестану слышать вместе с ним звук твоих шагов.