Пароксизм ненависти

Маленький ухоженный домик в квартале неподалеку от пляжа Хэундэ кажется Тэхену довольно милым, пусть и, по его меркам, совершенно неподходящим для комфортного проживания: здание в два этажа чрезвычайно узкое, а окна крохотные, чтобы открывать достойный обзор на раскидывающиеся в нескольких сотнях метрах лазурные воды Корейского пролива; в то же время улицы перегружены туристами, что делает район слишком оживленным. Тэхен очень любит Пусан за потрясающие виды и приятную смесь ароматов йода, озона и морских водорослей, которые всегда настраивают на умиротворение, особенно в моменты, когда наблюдаешь за тем, как солнечные лучи закатного солнца ползут по водной глади, завораживающе мерцая. Он обожает легкий зуд на слизистых из-за подвешенной в воздухе соли; жар от песка, когда топишь в нем стопы в паре шагов от границы моря; испарину и жжение на загоревшей коже. Однако вот активность в прибрежных зонах его часто утомляет. Когда он был помоложе, воспринималось все иначе, ведь ему нравилось крутиться в толпе, забывая о себе и трубящих в голове мыслях. Но в последнее время ему все чаще кажется, что после возвращения из Сеула стоит променять элитную квартиру в оживленном центре на уютный коттедж где-нибудь на отшибе, чтобы наслаждаться самыми прекрасными мелочами родной атмосферы. Он подумывает не о таком доме, как у отца, ему хочется выбрать что-то более приземленное, обязательно с небольшой террасой, выходящей на берег, чтобы проводить одинокие вечера за бокалом вина и тишиной, нарушаемой лишь шелестом волн. Пока идет по аккуратной дорожке, выложенной из крупных гранитных камней, к белому крыльцу, насчитывающему всего три ступени, он оглядывается, рассматривая придомовую территорию, за которой явно ухаживают, что, впрочем, неудивительно — такие обязательства прописывают на законодательном уровне для живущих в местах, являющихся лицом города. Сам домик тоже ремонтом не обижен: голубая краска, оттенком близкая к безоблачному небу в спокойный день, кажется свежей, не заметно ни единой маленькой трещинки, а спускающиеся ко входу ветки высокой павловнии радуют взгляд бледно-лиловыми цветами с яркой сердцевиной, идеально оттенком сочетающимися со стенами. Уют — именно с таким словом окружение ассоциируется. Преодолев ступени, Тэхен стучит, стараясь сделать это не особо агрессивно, чтобы не рушить атмосферу умиротворения. Ему приходится недолго подождать, прислушиваясь к шепоту кустарников под легкими порывами ласкового ветерка, что в волосы зарывается, но не несет за собой беспорядок, а лишь нежно треплет. Когда дверь открывается, его встречает женщина под шестьдесят, которая, стоит Тэхену уважительно поклониться, улыбается, однако эмоция не кажется доброжелательной ни капли, а режет предостережением, словно наточенным клинком. Ему явно не рады. — Здравствуйте. Вы инспектор Ким? — спрашивает она. Получив в ответ кивок, женщина с места не двигается, и, только когда он задевает указательным пальцем удостоверение на груди, привлекая внимание, она, убедившись в личности посетителя, шире дверь открывает, позволяя войти. Пока Тэхен разувается, она представляется: — Я мама Хаюн. — Добрый день, госпожа Кан. Он на автомате кидает взор в висящее на стене зеркало, убеждаясь, что выглядит для официальной беседы приемлемо. Сквозь отражение успевает заметить, что улыбка женщины сползла в ту же секунду, как на нее перестали прямо смотреть. — Просто Соен. Когда Тэхен к ней поворачивается, она теребит подол красного фартука, под которым прячется строгое платье, идеально ей подходящее — ну точь-в-точь железная леди-надзиратель, только охраняет не выходы из камер, а входы. Она беспокойно смотрит на лестницу, что поднимается на второй этаж, и хмурится, отчего немолодой лоб покрывается рядом глубоких морщин. Суховатые губы, все изрезанные возрастными трещинами, поджимаются, и недовольством от нее так и разит. Тэхен благодарит мироздание за то, что договаривался о встрече непосредственно с Хаюн, чей номер ему дала директор детского дома. Если бы попал на Соен, его бы, скорее всего, послали. — Не знаю, почему Хаюн согласилась с вами встретиться, но раз уж сама захотела… — подтверждает предположение женщина, покачивая головой; каштановые крупные кудри, в которых заметны участки непрокрашенной седины, подпрыгивают на ее худощавых плечах. — Обычно Хаюн отказывает? — Тэхен старается держаться максимально непринужденно. Он догадывался, что его встретят примерно так, учитывая, в каких условиях обитала Хаюн до обретения приемной семьи. Нормальные родители всегда защищают своего ребенка от внешнего мира, даже если этот самый ребенок неродной. А медсестра, которая прониклась обгоревшей десятилетней девочкой до такой степени, чтобы взять ее в и так большую семью, уже воспитывающую троих детей, тянет не просто на нормального, а на того, кто заслуживает оды уважения и пару памятников на самых видных местах в придачу. — Она затворница, господин Ким. — Просто Тэхен, — просит он мягко, но в ответ получает лишь острый взгляд; в светло-карих радужках женщины плещутся такие сильные волны недоверия, что, будь те океаном, топили бы целые армады кораблей. — Господин Ким, — стоит на своем Соен, обозначая четкие границы. Тэхену едва удается сдержаться, чтобы его лицо не ожесточилось на такое отношение. Он максимально концентрируется на понимании, задавливая эго. Ему жизненно необходимо поговорить с Хаюн, а его все еще не одобрили на этапе прохода своеобразного дресс-кода. — Хаюн сложно даются социальные контакты. Она проводит дни дома, учится дистанционно, практически ни с кем не общается, — продолжает Соен. Она звучит сухо и по-деловому. За стенкой раздаются приглушенные мелодичные голоса — остальных детей, вероятно, которые у нее все девочки. Но она даже бровью не ведет, препарируя Тэхена внимательным взором. Продолжает говорить напряженно: — За новостями не следит, старается абстрагироваться от ужасов мира. Уж не знаю, сможет ли она вам чем-то помочь… — Я хочу поговорить о ее прошлом. — О, — Соен хмурит густые брови, пологие арки которых приподнимаются от раздражения. — Тогда я вынуждена присутствовать при вашем разговоре. — Я обещаю, что постараюсь ее не обидеть неловкими или неуместными вопросами, — Тэхен добавляет в тон больше уверенности. — Я умею опрашивать серьезно пострадавших свидетелей. Это не работает. Соен все еще смотрит на него испытующе, смеряет таким взглядом, будто решает извечный вопрос о запятых во фразе «казнить нельзя помиловать». Тэхен молча считает до пяти, раздумывая о том, чем еще зацепить недоверчивую женщину, и все же заставляет себя пойти на самые радикальные методы. Его мгновенно накрывает кратковременной паникой, что длится лишь пару секунд — выработанный с годами условных рефлекс, который каждой мыслью о Сохи соразмерен тому самому восхождению к ожидающему кровавого пира топору. — Для меня это не просто работа, Соен. Очень близкий мне человек пропал двадцать лет назад, и Хаюн может знать что-то, что даст мне наводку на то, где стоит искать, — ему даже не приходится притворяться, голос сам по себе звучит достаточно неуверенно, чтобы вызвать сострадание. — У меня больше ничего нет. Только то, что хранится в памяти Хаюн. Женщина заламывает брови сильнее, изучая его настолько пристально, что эффект напоминает лоботомию. Тэхену кажется, что та с удовольствием вскрыла бы ему череп, если бы так можно было до реальных мыслей добраться. И это снова отзывается уважением глубоко внутри — родители, готовые глотки рвать за своих детей, всегда восхищают, ведь, к сожалению, назло всем материнским инстинктам, человечество настолько «преисполнилось», что хорошая семья стала исключением, а не правилом. — Хаюн панически боится мужчин, поэтому прошу вас держаться на свету и не прятать руки, — все же сдается Соен. Когда она взгляд отводит и делает первый шаг в сторону лестницы, без слов предлагая следовать за ней, Тэхену резко становится легче дышать — словно не просто вымолил одобрение на разговор у ответственной матери, а выиграл по меньшей мере олимпийское золото. Если бы, конечно, существовала спортивная дисциплина под названием «доказать, что не конченый мудак и не разнесешь психику молодой девушки в щепки парой неуместных фраз». — Не повышайте голос, не делайте резких движений, не используйте приказной тон, не расспрашивайте о том, что с ней делали старшие мальчишки, — продолжает инструктаж Соен, поднимаясь по ступеням; Тэхен двигается ровно на две ниже, подстраиваясь под чужой шаг, чтобы не пропустить ни одной важной вещи. — Не акцентируйте внимание на том, что она хрипит — при пожаре ей повредило голосовые связки, — напоминает женщина о том, что ему уже известно — слышал в телефонной трубке, когда вчерашним днем договаривался о встрече. — И не рассматривайте ее слишком пристально. Она стесняется ожогов. Но и не смотрите мимо, это ее расстраивает еще сильнее. Ведите себя с ней просто как с самым обычным человеком. — Хорошо, — отзывается он, когда они поднимаются на второй этаж. Женщина замирает у светлой двери, на которой звезды блестящие из фольги налеплены, и он, встав напротив, выдает совершенно искреннее: — Спасибо, что даете мне шанс. — Не заставляйте меня об этом пожалеть, Тэхен, — акцентом на имени Соен окончательно развеивает все сомнения прахом. Она даже одаривает его слабой улыбкой, которая гораздо больше напоминает искреннюю, в отличие от первой, что сравнима разве что с копьем, выставленным острием вперед. Она заглядывает в комнату, приоткрывая дверь не слишком широко. — Милая, ты готова? — В ответ раздается хрипловатый девичий тон, разрешающий войти. Когда они оба оказываются внутри, Соен интересуется: — Может быть, чай? — Не нужно, мама, все хорошо, — отвечает Хаюн, которую Тэхен не сразу видит в углу помещения — настолько глубок царящий в нем сумрак. Когда взор Соен приковывается к нему, он головой качает, отказываясь, и та, кивнув, удаляется. Только тогда звучит приветствие: — Здравствуйте, господин Ким. Тэхен старается не пугать излишне пристальный взглядом, но даже если бы хотел, у него бы не вышло — единственным источником света в помещении является солнце, проскальзывающее сквозь щель в непроницаемо-темных глухих шторах, и то падает узкой полосой на девушку, сидящую в кресле-качалке и держащую в хрупких ладонях толстую книжку. Он озирается по сторонам, цепляясь взором за мелочи интерьера: развешенные по всем стенам гирлянды, сейчас выключенные; те же звезды, что на входе, мерцают тусклыми бликами на выкрашенном в темный цвет потолке; плакаты с попсовыми группами, которые на слуху у молодежи; шкаф, где на полках собраны самые разномастные обложки; мягкий ковер, в том ступни утопают, как в поле из пуха, — миленько, но больше подошло бы подростку, а не девушке двадцати пяти лет. Впрочем, Тэхен не из тех, кто предвзят ко вкусам людей, чью мотивацию понимает — с прошлым Хаюн она и с ядрено-розовыми стенами в окружении толпы плюшевых медведей не показалась бы ему абсурдной, ведь комфорт для подобных людей не всегда явление, соответствующее общепринятому. Тэхен хватает простецкий стул со спинкой и, поставив его удобнее, чтобы смотреть на девушку и не вертеться лишний раз, аккуратно усаживается, стараясь не особо шуметь. — Прошу вас, просто Тэхен, — начинает он, сразу же выстраивая разговор в дружелюбных тонах. С пострадавшими такого рода никогда не работают ни попытки надавить, ни подкупить. Чтобы не напугать и расположить, стоит действовать деликатно и с тонкими намеками на ласку. — Здравствуйте, Тэхен, — легко соглашается девушка. Поднявшись с кресла, отчего то выдает тихий скрип, она убирает книгу на тумбочку рядом с большой двуспальной кроватью, укладывая разворотом страниц, на которых остановилась, вниз. Подойдя к окну, она дергает штору, впуская в комнату больше света, и оборачивается таким образом, чтобы продемонстрировать посетителю пострадавшую сторону тела во всей красе. Она замирает и молчит, внимательно сканируя его взглядом. Ждет реакции, и это явно какая-то проверка. Тэхен с легкостью ее проходит, ведь повидал достаточно дерьма, чтобы сдержать лицо, да и шрамов у него тоже с избытком, пусть, в отличие от Хаюн, он их и не воспринимает уродством. Он лишь мимолетом изучает обожженную кожу на ассиметричных чертах, которые кое-где прикрыты жидкими волосами светло-каштанового оттенка, и думает о том, что она могла бы стать миловидной однажды, если бы много лет назад ее не поцеловало огнем: левая почти лысая бровь опущена к внешнему разрезу безресничного и поплывшей формы карего глаза, а уголок губ, напротив, стремится к скуловой кости, нос немного перекошен из-за того, что крыло на поврежденной стороне тоже пострадало. Он только периферийным зрением замечает, что все плечо, открытое благодаря свободному летнему платью на тонких бретелях, тоже исчерчено узорами ожогов, выглядящих так, будто плоть кто-то пожевал, а после налепил обратно как придется. Он не опускается по силуэту ниже взором, прекрасно понимая, что и костлявые ноги, закрытые тканью лишь до середины бедра, явно тоже задело. Спустя две секунды беглого изучения Тэхен смотрит девушке в глаза, ни на что не отвлекаясь, на что получает одобрительную улыбку, которая из-за травм кривовата, но все равно благодушна. Если бы не страшное детство и окончательно все доломавшее событие, Хаюн стала бы красивой. И точно была бы гораздо счастливее, а не гнулась под потребностью проверять новых знакомых. Причем сложно сказать, на что именно проверяет. Тэхен не уверен, что дело в брезгливости, обычно у людей возникающей при контакте с очевидными уродствами. Возможно, причина в жалости, ведь многие из подобных Хаюн больше всего в жизни ненавидят получать именно эту эмоцию от окружающих. — Вы пришли поговорить о том дне, да? — любопытствует она, возвращаясь в кресло; ее тон к концу вопроса становится совсем уж хриплым, и она тут же хватает с прикроватной тумбы бутылку воды и делает несколько жадных глотков. — Вы проницательны, — Тэхен забрасывает ногу на ногу, отклоняясь на спинку стула удобнее, и кладет обе ладони на колено, чтобы Хаюн хорошо видела. — В моей жизни не так уж много интересных вещей, которые могут привлечь внимание полицейских, — она завинчивает крышку на горлышке и языком по губам проводит, влагу растирая. — Но, боюсь, вы зря настаивали на личной встрече. Я вряд ли сообщу что-то новое о тех событиях. Я спала, так что среагировала уже тогда, когда начала задыхаться, а выходы отрезало огнем. — Меня не интересует то, что происходило там посекундно, — спешит заверить Тэхен. — Мне хочется обсудить с вами других детей. Ваши догадки. Может, было что-то необычное, на что местная полиция не обратила внимания? — Необычное… — бормочет Хаюн и взгляд к окну отводит, поворачивая голову так, что ожог на левой части лица полностью скрывается от чужого взора. Она недолго молчит, очевидно сомневаясь. — Как и все остальные, вы мне не поверите. Все они решили, что у меня просто галлюцинации. — Я не похож на других полицейских, — мягко говорит Тэхен, чуть подаваясь вперед. Он упирается локтями в колени и, сжав обе ладони в кулаки, подпирает ими подбородок. Чуть щурится, нутром чуя, что в этот раз точно оказался в нужном месте. — Я никогда не ставлю слова свидетелей под сомнение, если лично не видел подтверждение их ошибочности. — Я не уверена в том, что мне не привиделось. Как и не уверена, связано ли то, что я видела, со смертью директора. Хаюн заминается, плечами передергивает, упоминая мужчину, явно не вызывающего у нее ни одного положительного впечатления. Вздыхает тяжело, а потом произносит крайне тихо, едва шевеля обожженными губами: — Но я видела в доме в момент пожара человека, которого там не должно было быть… Это был Киен, и его присутствие там нереально. — Почему нереально? — спрашивает Тэхен вкрадчиво, мысленно отмечая, что стоит обратить внимание на то, с каким теплом озвучили имя. Когда девушка к нему оборачивается, опаляя жаром тоскливого взгляда, у него дыхание перехватывает. — Потому что Киен исчез из нашего дома за три года до пожара, — она произносит это громче. А после закашливается, кажется слишком сильно нагрузив травмированные голосовые связки. Прочищает горло, рот тыльной стороной прикрыв, смахивает скопившиеся на ресницах слезы. Снова пьет и только потом говорит: — По официальной версии он давно мертв. Но мертвецы не возвращаются, чтобы отомстить обидчикам. И тем более не вытаскивают маленьких девочек из пожара. Хаюн замолкает, и Тэхен дает ей время собраться с мыслями. Они не нарушают тишину, которая лишь шелестом штор разбавляется, примерно с минуту, и только потом звучит наводящий вопрос: — Он вытащил вас? — Я уже наглоталась дыма и успела обгореть, я плохо помню происходящее, но… — она снова запинается посреди реплики и, веки опустив, дыхание переводит. — Киен оставил меня на лужайке за домом, где никого не было, ведь другие бежали в противоположном направлении, и пообещал, что все будет хорошо. Что я обязательно выживу. А потом пропал, будто и не возвращался. Больше его никто не видел. — Почему полицейские вам не поверили? — Потому что он выглядел иначе, чем все помнили. Когда я его описала, детектив поговорил с другими детьми, и все они сказали, что представленная мной внешность не имеет ничего общего с Киеном. А про меня сказали, что я слишком привязалась к этому мальчишке, поэтому он мне на грани между жизнью и смертью привиделся, — Хаюн кривится немного болезненно, в чем чувствуется тоска. — Но это был он. Он мог повзрослеть, заматереть, выкрасить волосы, надеть отличные от наших шмотки, притвориться кем-то другим, но его глаза сложно перепутать с чужими. Если вы однажды увидите его в толпе, вы сразу поймете, что это он. Тэхен вновь отклоняется на спинку стула и, сложив ладони на колене, переплетает пальцы, сжимая так, что хрящи ныть начинают — руки подрагивают, и это снова внутреннее чутье, орущее фальцетом о том, что он на верном пути. — У него примечательная внешность? Он жалеет о том, что не прихватил с собой диктофон, положившись на собственную память и не рассчитывая, что удастся узнать что-то по-настоящему весомое. Он надеялся на хотя бы мелкую зацепку, а Судьба, кажется, благодушно вручает ему целый новый виток в расследовании. — Киен альбинос, Тэхен, — выпаливает Хаюн. Дрожь ладоней Тэхена усиливается, а кожа на шее сзади покрывается крупными мурашками, отчего хочется немедленно ее потереть, но он сдерживается, чтобы ни единым лишним движением не нарушить откровенность атмосферы. И слух напрягает сильнее, чтобы ни единого слова не пропустить. — У него абсолютно белые волосы. Этот оттенок даже белее снега, не запятнанный ни каплей хоть какого-то другого цвета. А его глаза… — губы Хаюн трогает легкая радость. — Они светлая бирюза. Как спокойное море в самый разгар осени. Я обожала смотреть в них по вечерам, когда он рассказывал мне сказки. И то, как он улыбался… Самая добрая улыбка в мире. Хаюн замолкает, когда Тэхен достает телефон. Под мерное тиканье стрелки часов, ютящихся на стене над письменным столом, он заходит в галерею и пролистывает с пару сотен фотографий — за последнее время там много чего нового появилось из материалов дела. Ему приходится потратить с минуту, прежде чем он находит нужный снимок — изображение открытки, оставленной Двойкой посланием Чонгуку в день его рождения. Тэхен хмурится, разглядывая двух мальчиков. Если упомянутый Хаюн и есть предполагаемый преступник, то рисунок обретает больше смысла: полностью черные волосы, как у Чонгука, и полностью белые, как у Киена. Свидетельств становится все больше, и это не может не греть, ведь появляется хоть какая-то определенность. — Когда мы виделись в последний раз, мне было всего семь, но я его очень хорошо помню, — продолжает Хаюн, когда он прячет телефон в карман брюк, не закрывая галерею, а лишь ставя экран на блокировку. — Как и очень хорошо помню, как сильно ему приходилось из-за своей внешности страдать. — Его выделяли, да? — тут же развивает разговор в нужном русле Тэхен, радуясь, что девушка сама заговорила о прошлом Киена, не вынуждая задавать наводящие вопросы, способные стать болезненными. — Директор положил глаз на него очень рано. Хаюн кивает и, сделав еще один глоток воды, убирает бутылку на пол рядом с креслом. Она тоже сплетает пальцы, кажется нуждаясь хоть в какой-то телесной броне, способной отражать звучащие слова, а не позволять тем проникать глубоко под кожу. — Сколько я себя помню, господин Ли его третировал, пытаясь на свою сторону склонить. Киена очень жестоко наказывали за любую провинность, лишали еды, запирали в комнате, секли розгами… — на ее лице оседает страдание тонким слоем. — И другие мальчишки ему тоже прохода не давали. Он был экзотикой. Тэхен не считает себя эмпатом высшего уровня, ему обычно похер на окружающих, но озвученное все равно грызет состраданием глубоко внутри. И это плохо, потому что проникаться преступниками — дерьмо идея. — Как он предположительно погиб? — спрашивает Тэхен, когда молчание, что вновь воцарилось с подачи затихшей Хаюн, затягивается. — Осенью за три года до пожара он пропал. Ему тогда только исполнилось двенадцать, он не взял ни вещей, ни игрушек, ничего. Однажды мы проснулись, а его нет. Информацию особо не афишировали, потому что там политические какие-то сложности были, но его все равно долго искали. В итоге никаких следов не нашли, а обнаружить малолетку с такой внешностью достаточно просто. Поэтому полицейские и решили, что он гниет где-то в коллекторах, — она губу жует недолго, а потом головой качает. — Поговаривали, что сбежал, но я никогда в это не верила. — Потому что ничего с собой не взял? — Потому что не взял с собой друга, — поправляет Хаюн. Она руки на груди скрещивает; лямка платья с ее плеча соскальзывает, на что девушка вздрагивает. Тэхен тут же взгляд отводит, не позволяя себе ее смущать, пока ткань на место возвращается. Он смотрит вновь лишь тогда, когда Хаюн несколько раз шумно вдыхает и начинает говорить без очевидной паники в тоне: — Как я сказала, на Киена много кто претендовал, но никому так и не удалось к нему притронуться. От остальных детей его защищали: его не просто не трогали в сексуальном плане, его даже физически никогда воспитанники не обижали. Только персонал, но против взрослых редко кто возникал, за это всегда жестоко наказывали голодом и полной изоляцией. От посягательств директора… — она брезгливо кривится, делая паузу на несколько долгих секунд. — У директора его неприкосновенность покупали добровольным согласием на любые извращения, — произносит она еще более мерзкую вещь; будь Тэхен немного впечатлительнее, его бы обязательно затошнило. — Киену очень повезло. С самого раннего возраста рядом с ним всегда находился Хосок. Тэхен замирает. Застывает буквально без движения, даже грудная клетка не шевелится, ведь он не может полноценно вдохнуть. Он не верит в такие совпадения. — Хосок? — когда все же решается переспросить, его голос срывается, выдавая непривычные для его тембра высоковатые ноты. — Хосок, — Хаюн кивает с улыбкой, вновь на привязанность сильную указывающей. — Он старше Киена на несколько лет. Сейчас ему, если он все еще жив, должно быть около тридцати трех-тридцати четырех. Еще одно совпадение, что точно не совпадение. — Расскажите мне о нем, — просит Тэхен. Он максимально ненапряжно стирает тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот и старается не выдать той заинтересованности, которая так сильно ударяет по горлу изнутри огромной кучей вопросов, что грозит вот-вот насквозь пробить и вылиться на девушку бурным потоком. — Очень хороший парень — бойкий, справедливый, — Хаюн воодушевляется, вперед подается, руки на коленях голых сложив, и импульс задает, отчего кресло несильно качается под ненавязчивый тихий скрип. — Всегда помогал младшеньким вроде меня и воевал с привилегированными. Самых мерзких мальчишек в нашем доме воспитывалось трое, а он — один, в нашей обособленной компании он был самым старшим. Он не позволял нам участвовать в разборках, а Киена оберегал по-особому. Никогда не сдавался, даже если за это приходилось платить, подставляясь под кулаки. И всегда улыбался, — она выпаливает все это вдохновенно, щурится в удовольствии, кажется, это единственное по-настоящему хорошее воспоминания из того периода. — Они с Киеном очень сблизились: жили в одной комнате, с самого детства держались друг друга, это больше братской связи. Поэтому я никогда не верила в то, что Киен сбежал. Он бы не оставил Хосока одного по своей воле. Мысли Тэхена разбегаются, он не знает, за какую схватиться первой, поэтому силой обрывает все разом — у него будет куча времени все обдумать позже. — Как Хосок отреагировал на вести о смерти друга? — спрашивает не совсем то, что хочется. На вопросы, с языка просящиеся, отвечать точно должна не Хаюн. К сожалению, те, кому Тэхен однажды собирается их задать, вряд ли будут так же честны. — Он будто бы сам погиб. Тон разговора меняется. Хаюн озвучивает это тоскливо, и даже воздух как будто бы теряет все оттенки тепла, становясь по-осеннему промозглым. — Посерел, перестал участвовать в делах дома, его редко можно было увидеть в коридорах. У него словно жизнь кончилась. Он ушел с головой в учебу, абстрагировался от реальности, — Хаюн задумывается на пару секунд, а после снова позволяет себе улыбку. — Единственная, с кем он по-прежнему общался, — это я. Мне тогда восемь исполнилось. А потом его усыновили. Ему очень повезло попасться на глаза паре, которая хотела забрать кого-то из младшеньких. Ему тогда уже подходил срок выпуска — еще пара лет, и его бы выпнули за дверь. Он в тот день на улице сидел и читал очередной учебник по анатомии. Как-то смог тех работяг покорить, и они забрали его в лучшую жизнь. Надеюсь, он все же смог стать врачом… Они с Киеном оба об этом мечтали. И если до этой секунды Тэхен еще сомневался, то с последними словами вся неопределенность испаряется, потому что совпадения все же пусть и редко, но случаются, однако подобные, по всем пунктам соответствующие — ну такое только в книжках. В его голове сразу цепочки рисуются, они похожи на те красные нити, которыми в фильмах полицейские связи между людьми и событиями обозначают — настолько яркие и четкие. Правда, вариантов пересечения алых линий слишком много, ведь хронология не складывается в полноценную картинку. Киен. Двойка. Хосок. Чонгук. Где в этой связке Кукловод? — Единственное, что Хосок забрал с собой в новый дом, — марионетку, которая осталась после Киена, — ответ на мелькнувший мысленный вопрос прилетает так быстро, что Тэхен сначала о карме задумывается, а только потом понимает, что именно ему сказали. А когда понимает, его так стремительно бросает в холодный пот, что будто волной цунами, пришедшего с глубин ледяного океана, с головы до пят окатывает. Ему не удается скрыть шока — его глаза широко распахиваются, а руки сжимаются в кулаки до ноющих фаланг каждого пальца. Отсутствие полноценной освещенности помещения, в котором все еще пляшут тени из-за не до конца открытых штор, идет ему на пользу, потому что резкость движений в его жестах присутствует. А Тэхену меньше всего хочется пугать Хаюн тем, что не способен совладать с эмоциями. — Марионетку? — голос снова подводит, сбиваясь с привычных диапазонов. — Кукла такая шарнирная. Ее часто используют художники в качестве референсов, только эту покрыли черной краской, — поясняет Хаюн, не заметив чужого замешательства. Она руку вбок отводит и на манер маятника предплечьем качает, наглядно демонстрируя, как работают шары, изображающие у куклы деревянной человеческие суставы. — До пропажи Киена ее в их комнате не было. Хосок думал, что это что-то вроде послания. Все пытался разгадать тайные смыслы. Тэхен почти воочию видит то, как пазлы наконец складываются, образуя небольшие фрагменты, напоминающие настоящие части полноценной картинки. Если принять за правду то, что этот самый Киен и есть Двойка, то открываются очень интересные обстоятельства, особенно о том, какая связь между ним и Кукловодом. Тэхен дышать не может, настолько сильно в его груди спирает. Потому что если то, о чем он думает, правда, то Киен не просто может что-то знать о судьбе Сохи. Он знает это точно. — Если Киен выжил, то ему сейчас должно быть… — ему удается совладать с голосовыми связками, и он опять напоминает серьезного специалиста, а не ошарашенного мальчишку, который спустя кучу лет бесполезных поисков обнаружил что-то весомое. — Около тридцати. Тэхен практически уверен, но ему нужно еще одно, чтобы убежденность вросла в прочный фундамент. — Вы считаете, что это Киен убил директора? — он задает ключевой вопрос. — Хм. Хаюн задумывается на добрую минуту. Она подхватывает цепочку, что на шее мотается, и теребит так сильно, что заметно даже с расстояния, как тонкое золото врезается в кожу до побелевших следов. — Я не знаю, где он провел три года между своей пропажей и пожаром, так что… — с крайним сомнением заявляет. — Каждый из нас способен на страшные поступки, если складываются паршивые обстоятельства. Я помню его добрым мальчиком, так что мне не хочется верить, что он мог. Но, с другой стороны, я не вижу причин, чтобы он вернулся, кроме Хосока, а он там уже как два года не жил. А вот причины для убийства у него были — Хосок сильнее всех пострадал от директора, да и те мальчишки, которые его били постоянно, не смогли выбраться и сгорели. Слишком много совпадений, чтобы… — Принять их за стечение обстоятельств, — продолжает за нее Тэхен, на что девушка кивает. — Я смогла вам помочь? — спрашивает Хаюн, кажется намекая вопросом на то, что утомилась долгим разговором. — Вы отлично постарались, — хвалит он и поднимается, не собираясь больше отнимать чужое время. — Спасибо. Тэхен прощается с девушкой доброжелательно, уходя благодарит заодно и Соен, которая кажется шокированной чужими яркими эмоциями, и, оказавшись за порогом, глубоко вдыхает соленый воздух, стараясь уложить все по полочкам. Он достает телефон, мимолетом смотрит на все еще открытый снимок, смахивает его вниз, собираясь изучить еще раз позже, и набирает нужный номер. Он уверен, но прямые доказательства — лучший гарант того, что он не принимает желательное за действительное. За три длинных гудка он успевает дойти до калитки, ведущей на проезжую часть, и ровно в тот момент, когда подходит к машине, по ту сторону телефонной сети отзывается голос Квана, приветствующий традиционно официально. Это даже не бесит, ведь Тэхен очень воодушевлен. — Когда ждать информацию от Хэ? — без прелюдий сразу же выпаливает он, открывая переднюю пассажирскую дверь. — Не дольше недели, — обозначает Кван временные границы выполнения задания, выданного ему не так давно. — Поторопи его, — требует Тэхен, выуживая из бардачка полупустую пачку любимых сигарет и зажигалку. — Высшая степень срочности, Кван. — Слушаюсь. Он сбрасывает звонок, откидывает телефон на сиденье, а сам вновь оказывается на улице. Присаживается на бампер, заслоняя ногами номерной знак, и ползет взглядом по свежему асфальту, который источает резкий аромат битума, прогреваясь под яркими солнечными лучами. Тэхен палит уголек, вдыхает едкий дым глубоко в легкие и нетерпеливо ногой притоптывает. У него куча новых ответов, но вопросов стало еще больше. То, что двенадцатилетний Киен пропал не просто так, а угодил в лапы Кукловода, можно принимать за факт. Точно такая марионетка, которую упомянула Хаюн, лежит в сеульской квартире Тэхена — это то самое, что валялось рядом с портфелем Сохи и одинокой белой туфлей на улице, где она пропала в злополучный день. Кукловод всегда оставлял этот знак, забирая с собой ребенка и вручая родственникам взамен игрушку. Визитная карточка, благодаря которой Тэхен, впервые год назад взяв в руки папку с делом о массовой пропаже детей, понял, что случилось с его сестрой. Киен исчез восемнадцать лет назад, Сохи — двадцать. На последних снимках сестры Тэхен определил ее возраст примерно на пятнадцать-семнадцать, значит, они оба вошли в тот первый опыт похищений Кукловода, о котором мало что известно: доказательствами того, что первые куклы вообще существовали, служат лишь эти самые снимки повзрослевшей Сохи. Сейчас Тэхен проклинает себя за то, что изучил их невнимательно, зациклившись на лице сестры и совершенно не запомнив остальные. Вновь с ними ознакомиться удастся только тогда, когда Инсон вернется в страну, а это еще две долгие недели. Если Киен действительно Двойка, то его связь с Кукловодом и причины убийства последнего становятся очевидными — месть за испоганенное детство. Это идеально вписывается во все гипотезы, потому что преступление очень эмоциональное: труп сорокалетнего мужчины, подвешенного на цепях прямо посреди изуродованных им детей, был настолько сильно покрыт гематомами, что между ними практически не осталось просветов мертвецки-синюшней остывшей кожи; сломанных костей в теле оказалось больше, чем целых; крюки в плоть загнали не так ювелирно, как это делал Кукловод, практически не затрагивая сухожилия, — ладони буквально разворотили, если бы мужчина выжил, он уже не смог бы никогда стать полноценным. И вырезанная на спине двойка — судмедэксперты констатировали не просто глубокие порезы, там царапины на лопатках и позвоночнике остались, настолько преступник перестарался с силой нажима. Но даже не это самое интересное. Если Хосок, упомянутый Хаюн, и Хосок, заведующий кофейней в здании полиции, один и тот же человек, очень важно выяснить, знает ли он, что его друг из прошлого — самый страшный серийный убийца сеульской современности, и связано ли это знание с событиями двухлетней давности. Есть вероятность того, что Хосок и есть та самая крыса, ради чьего поиска Чонгук провоцирует преступника. У человека, делящего с тобой квартиру, не меньше перспектив узнать что-то сугубо профессиональное — а это именно то, что, по предположениям Тэхена, и стало причиной, по которой Чон стал подозревать коллег. Да и Хосок точно знал, когда Чонгук возвращается на работу в этом году, даже если ему об этом лично — ну вдруг — не сообщили. В его кофейне об этом тоже явно болтали. Тэхен морщится, когда горло обжигает слишком большим количеством дыма, которое он втягивает, задумавшись о еще одном важном вопросе: А сколько из всего этого известно самому Чонгуку? Вопрос вгоняет в ступор. Преступление становится масштабнее, ведь речь идет не о треугольнике отношений детектив-его парень-преступник, тут система связей гораздо серьезнее, что усложняет мотивы, щедро сдабривая их не только долгом и извращенным мышлением, но и чувствами. И если все подтвердится, а осведомленность Чонгука окажется хотя бы наполовину такой, как предполагает Тэхен, тогда проблем у него резко больше. Ведь тот, кто руководствуется благополучием близких и стремится их защитить, всегда — всегда, в абсолютно любых обстоятельствах — отчаяннее и безжалостнее тех, кто двигается вперед ради простого отмщения или в угоду профессиональной реализации. А кто кого защищает в этой тройке — это вопрос для масштабных мысленных дебатов.

* * *

Возвращение в Сеул ощущается как глоток свежего воздуха после нескольких суток под водой. Тэхен чувствует это облегчение, граничащее с восторгом, ровно в ту секунду, когда капот его спорткара пересекает границу города, а взор цепляется за название, выведенное на зеленом фоне. Он не сразу замечает, как его губы в улыбке растягиваются, а когда замечает, головой качает — все это кажется ему абсурдом, но таким абсурдом, которого хочется прожить еще. Он заезжает домой освежиться в душе, быстро перекусить и переодеться в стандартное бело-серое, что в бюро обычно предпочитает, а потом сразу направляется в отдел, пусть до конца рабочего дня и остается всего несколько часов. Перед тем, как войти в здание, он посещает кофейню в надежде сказать пару реплик Хосоку, чтобы понять верность сделанных утром выводов, но его встречает лишь миловидная девчушка, напополам делящая с хозяином должность бариста. Так что из полезного Тэхен выносит с собой только стакан американо, который выкидывает, сделав всего два глотка. В отделе оказываются лишь половина сотрудников группы, и он всех приветствует, пока движется к своему столу, чтобы оставить папки, что в Пусане так открыть и не удосужился — сначала в доме отца рефлексии предавался, потом мучился мигренью недолго, ведь выпить за ночь успел прилично, и смог себя в порядок привести только благодаря повару Инсона: та всегда относилась к Тэхену с добротой и подогнала ему отличный антипохмельный супчик на завтрак да развлекла милыми историями о своих маленьких внуках. А после очень долго рассказ Хаюн обдумывал, не в силах сконцентрироваться на чем-то еще. Оставив бумаги в остальном хаосе, в который успел превратить рабочее место в последние дни прошлой недели, он хмурится, улавливая в общем ажиотаже настороженность. Подходит к Намджуну, сидящему в углу помещения рядом с Джису — прокурором, что совсем недавно решила Тэхена на вшивость проверить, — кивает и интересуется: — Что я пропустил? — Ничего особенного, Юнги с Мару свидетеля опрашивают, а мы с Джису ждем результатов, — жмет плечами Намджун, ладонью в сторону упомянутой указывая. — Дело Минхека? — спрашивает Тэхен, к женщине взор обращая, а та обжигает его горячим подозрением в карих радужках. — Я точно не тот, кто попытается его отмазать, — твердо говорит он, смотря прямо ей в глаза для пущей убедительности. — Пятнадцать лет назад этот человек сломал мне два ребра, а потом наши отцы разорвали все контракты на сотрудничество, за что мы оба получили по первое число, потому что это стоило всем огромных денег. Так что мои отношения с младшим Ли далеки от дружеских. — Ого, — выпаливает Намджун. Он руку поднимает и теребит узел темного галстука, что плотно шею обвивает и спускается вниз по ткани заправленной в классические брюки светло-серой рубашки, пуговицы черные прикрывая. Тэхен хмыкает тихо. Интересно, какая была бы реакция, если бы он поведал и о том, что в ответ Минхеку сломал малую берцовую и лишил любых перспектив заниматься спортом, которым тот тогда еще увлекался. За что Инсон, оскорбленный до глубины души поведением двух нерадивых отпрысков — своего сына и сына ближайшего партнера, — сначала оборвал все связи с провинившейся в неуважении к его крови семьей, а после оставил на косых мышцах Тэхена три длинных шрама в наказание за потерянную выгоду, встав против него в прямом спарринге на ножах, чего никогда не случалось до того дня. История не для самых слабонервных ушек. — Что вы не поделили? — Джису не склоняется просто на его сторону, а продолжает распространять вокруг себя четкие вайбы подозрительности. Тэхен присаживается на подоконник рядом с ними, лицом поворачиваясь к обоим, и морщится. — Минхек всегда относился к девушкам не лучшим образом, — он руки на груди скрещивает и перетирает пальцами ткань рубашки, сминая на плече в крупные складки. — Мы тогда с ним дружили, и в нашей компании была девчонка чуть помладше, которая попала в элитную школу для богачей не благодаря деньгам семьи, а по гранту для выдающихся из представителей среднего класса. Умная и перспективная малышка оказалась. Он хмыкает, припоминая, что в первое время относился к упомянутой с долей пренебрежения, за что периодически получал оплеухи от ближайшей с детства приятельницы, которая, несмотря на немалое состояние родителей, никогда не зазнавалась сильно и всегда воспринимала любого человека вне зависимости от социального статуса достойно. Тэхен до сих пор таким не может похвастаться, хоть и очень старается быть лояльным, оценивая людей по личностным качествам. Воспитание не пустой звук — непросто вытравить из себя то, что годами палкой в голову вбивали. — Ее он тоже изнасиловал? — цедит Джису сквозь зубы и губы, алой помадой покрытые, поджимает. — Не знаю, — Тэхен головой покачивает и сдувает упавшую на лоб волнистую прядь. — Она ничего не рассказала, но я бы не удивился, если бы узнал, что да. Наши мнения с Минхеком разошлись в тот момент, когда отца этой девчонки уволили, а матери отказали в лечении в больнице. Догадаетесь, чьих рук дело? Последнее он спрашивает вкрадчиво, на что женщина напряженно кивает и проводит руками по бедрам, поглаживая ткань узкой черной юбки, похоже, чтобы стереть выступившую влагу с ладоней. Ее наманикюренные алым пальчики немного подрагивают, выдавая, что дело Ли для нее уже давно стало личным. — На ее семью продолжали сыпаться проблемы, пока она не отчислилась. До меня слухи дошли уже тогда, когда она заявление написала, — дополняет Тэхен. — Вторая моя подруга ее обожала и взбесилась, высказала все Минхеку, а тот заткнул ее пощечиной. К его огромному сожалению, в моем присутствии. Он челюсти сжимает сильно, слишком живо вспоминая хлесткий звук, когда тяжелая ладонь встретилась с нежной щекой. Тогда даже сам Минхек, кажется, охренел от сотворенного, ведь Миджу — та самая подруга — точно не тот человек, которому, пусть и на эмоциях, стоит причинять вред, когда твоя семья закупает большую часть ресурсов для заводов именно у ее родителей. Да и девчонкой она всегда была далеко не мягкой и обязательно ответила бы, если бы оказавшийся рядом Тэхен не среагировал быстрее. — Что стало с той девушкой? — подает голос Намджун. — После того, как она отчислилась, ее семья внезапно нашла деньги на то, чтобы сбежать из страны, — сообщает Тэхен подробности, но не сильно углубляется в детали. Вряд ли его собеседники не догадаются, откуда взялись эти деньги. — Насколько я знаю, мигрировали в Японию. О дальнейшей судьбе мне ничего не известно. — Вот и сейчас та же ситуация, — вздыхает тяжело Джису. — Последняя его жертва написала заявление, но потом его отозвала. Ей то ли заплатили, то ли запугали. Она морщится красноречиво, и носогубная складка становится так выражена, что родинка в углу напомаженных губ мелкая практически бесследно в нее проваливается. Джису заправляет пряди прямых волос за уши, обнажая цепочки сережек из белого золота, на кончиках которых бликуют тоненькие крохотные кресты, и только потом продолжает: — Юнги с Мару пытаются ее убедить вновь дать показания, чтобы нам было за что Ли притянуть, — головой покачивает, говоря совершенно безнадежно. — Пока она идет в отказ, все бесполезно. Я не могу начать делопроизводство — других улик весомых у меня нет, все косвенные. — А вам обязательно сажать его именно за изнасилование? — сдвинув брови к переносице, любопытствует Тэхен. — Вам есть что мне предложить? — тут же оживляется Джису, как акула на кусок окровавленной плоти бросаясь на любую возможность. — Может быть, — сомневается Тэхен, пальцем указательным по губам постучав. — Мне нужно поразмышлять о том, что я могу сделать, но если я что-то придумаю, то… — Вы мне сообщите? — перебивает Джису, и в ее карих глазах жаждущий огонек загорается. Ну точь-в-точь хищник, почуявший простую добычу. — Обязательно, — и улыбается фальшиво, мысленно хваля себя за находчивость. Прокурора всегда лучше иметь в друзьях, а не в стане врага, да и таким образом до Ли добраться — идея в целом не плохая. Тэхен человек не импульсивный, поддается сиюминутным порывам крайне редко, но все же он признает себя достаточно злопамятным. Слишком злопамятным — он бы дал себе такую характеристику. Оглядевшись по сторонам, изучив каждый угол и поняв, что его смущает, он вновь смотрит на Намджуна и спрашивает: — Чон где? — Джину мозг выносит, они там по фотографиям что-то определить пытаются уже пару часов, — отвечает Намджун, и Джису издает короткий смешок, изящно рот прикрыв ладонью. — Он сегодня какой-то слишком активный, всех достал за полдня. — Выспался, что ли? — иронизирует женщина. На ее миловидном лице, растерявшем всю хищность, расцветает мягкая радость, когда она бросает взгляд в сторону стола Чонгука, захламленного, как и рабочее место Тэхена, до ужаса — он тоже предпочитает творческий беспорядок, на который любой перфекционист обязательно разразился бы истерикой. — Не уверен, что Чон вообще спит, — Намджун языком цокает. — Может, он мутант какой? Я вообще не понимаю, откуда у него сил столько. — Ты просто старик, — качнувшись, Джису его плечом толкает. — А он пацан молодой. Лет через пять и его шандарахнет, вот увидишь. — Тебе виднее, пенсионерка. Они тихо смеются, выдавая близкие приятельские отношения. Тэхен их поддерживает, недолго греясь в лучах чужого тепла, а после слышит приглушенный хлопок двери со стороны допросной. Шорохи вокруг затихают, создается впечатление, что на беззвучный кто-то картинку поставил. Даже Джихен — и тот щелкать по клавишам перестает, от монитора отвлекаясь. Из коридора появляется девушка, по первому впечатлению мышь серую напоминающая: голову низко склонив, она даже идет невзрачно, не то что выглядит. Ее пальцы, где до крови обгрызенные ногти, вцепляются в плечи и мнут рукава серого кардигана, который опускается практически до колен, светло-голубые прямые джинсы на бедрах почти целиком закрывая. Она ежится, сутулится, похоже, чтобы казаться меньше, и ни на кого не смотрит, словно лицо демонстрировать никому не хочет. Тэхен уверен, что, даже если бы она прямо на него уставилась и застыла на пару минут, позволяя изучить себя досконально, он бы не запомнил ее черты — тусклость редко оседает в его памяти. Он щурится, провожая ее взглядом. Кому-то несведущему, наверное, сложно поверить, что Минхека могла привлечь подобная особа — на людях и в прессе тот всегда светится с яркими девушками, создавая репутацию завидного жениха, предпочитающего хищниц поедать на ужин. Но тому, кто с ним знаком, подобная увлеченность не кажется странной — и та девчонка из школы была едва ли приметной: скромная, робкая, улыбчивая и мягкая. Та самая легкая мишень, которую кто-то вроде Ли просто желает подавить, прогнуть под себя и испортить, чтобы эго свое потешить непомерное. Такая себе компенсация для обиженного матерью-диктатором в детстве мальчишки, который, несмотря на весь антураж строгого воспитания, вырос в достаточно харизматичного мужчину, не обделенного внешним обаянием. Мудак. Появившиеся следом утомленные Юнги и Мару на пристальный взгляд Джису головами качают, на что та так сильно челюсти сжимает, что, кажется, даже зубы скрипят. Когда они подходят ближе, Тэхен уже не прислушивается — отстраняется от окна и выходит в коридор. У него тоже есть работа, вообще-то, и дислокацию этой самой работы один крепкий зад утащил в подвалы бюро, куда Тэхену не то чтобы хочется, но надо. Как-то он уже оставил все на Чонгука и лишился возможности увидеть татуировку Ли Хан своевременно, больше он так косячить из-за банальной брезгливости не собирается. Да и вряд ли Чонгук донесет ему все, что Сокджину удастся выяснить. Когда двери лифта закрываются, а кабина двигается в пропасть, Тэхен смотрит на свои ладони, которые с каждой новой цифрой преодоленного этажа начинают дрожать. Внутри скручивается тугая спираль ожидания, и не нужно быть гением, чтобы понимать: на контрасте с домом, где за одну-единственную ночь он промерз, кажется, до костей, желаемые мозгом эмоциональные всплески привлекают сильнее. Он прекрасно осознает — дело вовсе не в работе. То, что играет на сухожилиях Тэхена предвкушением, ему знакомо очень хорошо: когда решил завязать с наркотиками, он не сделал этого быстро, с первого раза мало у кого получается, тем более у безвольных людей, а в тот период он только начал закалять внутренний стержень. Ровно так же он себя чувствовал тогда, когда сдавался перед дозой после долгого воздержания и знал — через пару секунд станет потрясающе. В такие моменты тебе мерещится счастье, даже если разумом понимаешь, что спустя всего десяток минут вновь накатит лавина самобичевания. Но ведь сейчас ему подобное не грозит, верно? Люди ведь не наркотики. Тихий звонок, оповещающий о прибытии на нужный уровень, заглушает мысль о том, что люди гораздо хуже наркотиков. Стоит ступить на металлические плиты, которыми устланы полы в каждом помещении отдела судмедэкспертизы, Тэхен морщится и трет нос тыльной стороной ладони. Слышен громкий гул вентиляции, по задумке обязанной вычищать воздух от неприятных ароматов, но, к сожалению, та совершенно не справляется — прекрасно ощущается трупная вонь, застигающая даже там, где мертвецов еще не видно, ее не перебивает даже приторный запах формальдегидов, тесно смешанный с едкими — спирта и аммиака. Какофония мерзких ароматов бьет по слизистой так сильно, что голова кружится, а вплетенные кислые ноты сводят горло, стекая в желудок вместе с горьковатой слюной. Те, кто тут работают, — точно с приветом. Пройдя по коридору глубже в отдел и пару раз кивнув встретившимся на пути сотрудникам в белых халатах, Тэхен достигает приемной, в которой симпатичная молодая девушка сидит за столом перед распахнутой дверью в личный кабинет начальника отдела. Она при завалах выполняет функции главного ассистента Сокджина, а в остальное время фиксирует всех его посетителей — такая себе секретарь на полставки. Та, подняв голову от электронного планшета, на экране которого что-то стилусом выводила, мягко улыбается, получая такую же добрую улыбку в ответ. С ней Тэхен успел наладить контакт ненавязчивым флиртом, решив, что пусть особой надобности пока нет, но все же иметь кого-то знакомого и здесь тоже не лишнее. Он передает ей удостоверение, стянув тонкий шнурок с шеи, и девушка принимается переписывать персональный номер сотрудника вместе с личными данными в обычный бумажный журнал — видимо, в очередной раз техника сбоит и мешает отмечать при помощи цифры. — Если хоть одна крошка окажется на трупе, клянусь, Чон, я тебе яйца оторву, — доносится голос Сокджина сквозь распахнутую за ее спиной дверь. Орудующая ручкой девушка бросает на Тэхена взгляд сквозь черную челку и улыбается, приправляя эмоцию ироничным прищуром. — Ну хоть кто-то ко мне в штаны залезет, — Чонгук говорит тише, бормочет практически неразборчиво, слова удается различить только благодаря контексту. — А ты пореже на трупы залипай, глядишь и с живыми везти начнет, — раздражение в тоне Сокджина значительно рассеивается эхом, которое здесь никогда на привязи не сидит, спокойно по коридорам разгуливая. — У тебя там ничего еще не заржавело? — Я все еще умею дрочить. — Они всегда такие? — интересуется Тэхен тихо, когда девушка заканчивает с записями и протягивает ему удостоверение. — Как правило, — та поправляет обрезанное по плечи каре, проводя пальцами сквозь пряди, и складывает руки перед собой на манер примерной ученицы; рукава ее белого халата чуть задираются, обнажая изящные хрупкие запястья. — Когда господин Чон нас навещает, доктор Ким веселеет. Девушка снова улыбается мягко, отчего ее миловидные черты становятся еще привлекательнее — она будто прямиком из дорамы романтической выскочила, где главная героиня всегда влажная фантазия пубертатных подростков. А после морщит тонкий нос сильно, все еще вытягивая уголки губ вверх, что комичным очень кажется; она произносит с откровенной, но ни капли не злобной иронией: — Правда, они оба временами шутят как мечта психиатра. Но с этим приходится мириться, мужчины ведь никогда не меняются. — Доктор Ким? — Тэхен бровь вскидывает, перебрасывая шнурок удостоверения через голову на шею; пластиковая карточка пару раз качается, замирая на уровне чуть ниже грудных мышц. — Мы работали в одной клинике несколько лет, старые привычки, — она машет рукой в сторону двери. — Идите, пока доктор Ким окончательно не взбесился. Он всегда злится, когда стерильности его помещений едой угрожают. И хихикает тихо, опустив голову так, что волосы вперед падают и милые черты лица прикрывают. Тэхен улыбается ей номинально и двигается к двери лениво, ладони в карманы брюк спрятав. Ровно в ту же секунду, когда он заходит, Сокджин, сидящий за заваленным документами столом у левой стены, указывает металлической тонкой линейкой на Чонгука, который с противоположной стороны, склонившись над трупом мужчины, лежащем на другом столе — стальном, простынями белоснежными покрытом и предназначенном для вскрытий, — жует яблоко. — Тебе тридцать, а не восемьдесят, — возмущается Сокджин, а после смотрит на Тэхена. — Добрейшего вечерочка, инспектор Ким, — это уже звучит доброжелательнее. — Добро пожаловать в мою скромную обитель. — Если у меня в восемьдесят еще будет стоять, я точно выиграю эту жизнь, — сглотнув, Чонгук перебивает открывшего рот Тэхена, оставляя за собой последнее слово в перепалке с другом, и только потом поворачивается лицом к напарнику. — Привет, — кивает, скупо улыбаясь, и указывает на мертвеца той же рукой, в которой яблоко держит; Тэхен, кажется, воочию видит, как на блестящей мякоти зараза оседает. — Смотри, какая прелесть. — Ты без еды, надеюсь, — Сокджин морщится и взор опускает к фотографиям жертв Двойки, что перед ним полукругом разложены, выделенные из кучи других бумаг; он двигает один из снимков к себе и прикладывает к нему линейку. — Я не извращенец, — отмахивается Тэхен и, вопреки природной брезгливости, подходит к трупу ближе, замирая от Чонгука на расстоянии всего двух шагов; взглядом отмечает, что даже сейчас, прервавшись на перекус, тот перчатки снять не соизволил. — Жаль, — Чон улыбкой широкой сверкает и, вновь к телу мужчины крупного склонившись, бормочет под нос: — Люблю извращенцев. — А извращенцы любят тебя, — бубнит Сокджин, на что Чонгук, махнув в его сторону свободной рукой, пальцами щелкает и указательным в фигуру друга тычет. — Это не хорошо! — Ты никогда меня не убедишь в привлекательности миссионеров и женатиков, так что хватит зря тратить слова, — фыркает тот смешливо. — У тебя хорошее настроение? — интересуется Тэхен саркастично, когда его взглядом касаются мимолетом. — Хм, — Чонгук прикусывает нижнюю губу, возвращаясь к изучению трупа на столе, а потом головой качает и отвечает с теми же радостными интонациями: — Нет, такое же мерзопакостное, как погода. А Тэхен, не видящий в солнце за окном ничего плохого, кажется, настолько тронулся на желании понять чужой характер, что, игнорируя отвращение, тоже внимательно смотрит на труп, пытаясь найти то, что в нем может заинтересовать. Он хмурится, не обнаруживая очевидных признаков насилия, а это, как правило, ключевая причина, по которой мертвецы определяются в отдел судмедэкспертизы — пусть его назначение не завязано исключительно на расследованиях, те специалисты, что задницы просиживают именно в этом подвале, редко имеют дело с теми, кто умер естественной смертью. Труп выглядит необычно. Без видимых повреждений на большей части тела, он красуется ступнями, почти целиком почерневшими, но не глухим пятном, а мелкими точками. Следы поднимаются по голеностопу, по краям красными рубцами обведенные, и на контрасте с побледневшей мертвецки кожей те очень выделяются. — Что за мерзость? — спрашивает сухо, так и не решив мысленный квест под названием «Какие трупы вызывают у Чон Чонгука интерес». — Смотри сюда. Тот указывает на левую ладонь, которую с ракурса Тэхена не видно. Когда он вытягивает шею, перед его взором открывается россыпь почерневших следов обугленного мяса, что окружены белой, выгоревшей по краям кожей. — Электрометки. Тут входило, там выходило, — Чонгук кивает в сторону ступней. — Этого красавчика прикончило электричество. Забавный случай — ухватился за оголенные провода. Вот где у чувака мозги? — У него подозрение на предумышленное, — бормочет Сокджин, прикладывая линейку к лежащей перед ним фотографии. Пишет цифры на клочке листа и, отодвинув снимок, берется за следующий. — Ни разу не видел убийств при помощи тока, но тут, вполне вероятно, именно оно. — И как узнать? Чонгук голову поднимает резковато и на друга смотрит с таким искренним любопытством, как десятилетний ребенок пялится на какого-нибудь экзотического попугая, превосходно болтающего на чистом корейском. — По сердцу. Если от тока остановилось, заметно будет. Если он помер раньше, то характерных следов я не найду. Сокджин поправляет ворот пыльно-розовой рубашки, который выглядывает из-под края белого медицинского халата, и снова хватает карандаш, чтобы черкануть несколько закорючек. — Класс, — шепчет Чонгук вдохновенно, ему будто тайну мироздания какую открыли. А после Тэхена вниманием широко распахнутых глаз удостаивает: — Как отдохнул? — Потрясающе, — обтекаемо отвечает тот и сразу же тему переводит: — Нашли что-нибудь? — Мы что-нибудь нашли, сэнсэй? — спрашивает Чонгук, выпрямляясь. Громко хрустя, он яблоко откусывает; когда язык скользит по нижней губе, капли сладкого сока собирая, Тэхен впервые с момента их знакомства шарик пирсинга замечает; тут же мысли непрошеные проскальзывают о том, сколько еще металла может быть в тех местах, которые тканью постоянно прикрыты. — Вроде того, — отвлекает его от дум приглушенное бормотание Сокджина. Когда они с Чонгуком подходят к столу, тот Ким, что скальпелем орудует ежедневно, убирает карандаш к остальным, которые хранятся в стакане, сделанном в виде продырявленного сверху черепа, судя по сильно выступающим надбровным дугам, мужского. Тэхену очень хочется надеяться, что это всего лишь бутафория, но что-то ему подсказывает, что желтоватость состаренной кости — вовсе не дизайнерское решение. Вновь куснув яблоко, Чонгук оглядывается, и Сокджин, заметив его метания, с громким звуком выдвигает урну из-под стола, в которую тут же летит огрызок. Без просьб словесных Ким из верхнего ящика салфетки влажные достает и другу передает, на что тот улыбкой мягкой благодарность высказывает и, вытянув две сразу, пальцы обтирает и по перчаткам изнутри белой тканью проходится. — Вот эти, — дождавшись полной концентрации чужого внимания, Сокджин демонстрирует им восемь снимков; на тех запечатлены спины убитых из числа последних пятнадцати жертв. — Уверен? — спрашивает Чонгук, к столу ниже склоняясь; салфетки использованные летят в мусор вслед за огрызком. Одновременно ногой задвигая урну назад под стол, Сокджин сортирует фотографии на две группы: в первую пять убирает, во вторую — три. — С этими на сто процентов, — указывает на кучку побольше. — Давление на скальпель точно выше. С остальными сомнительно, там миллиметры разницы, если бы еще не захоронили, можно было бы проверить, но так… — он руками разводит. — Могу только сказать, что вероятно. Чонгук игнорирует вторую категорию, раскладывая первую в соответствии с тем, когда преступления совершили, и задумчиво смотрит на самую левую фотографию с погибшим, что в хронологии раньше всех бренный мир покинул. Тэхен припоминает, что это убийство произошло примерно за полгода до того, как Чонгук лично встретился с Двойкой и загремел в больничку, после в отпуск долгосрочный с рабочего места отлучившись. — Семь месяцев, значит, — Чонгук подтверждает, что память его не подводит, и задумчиво по снимку стучит указательным пальцем, ногтем под корень обстриженным попадая ровно по вертикальной линии вырезанной на спине единицы. — И именно тот чувак, о моей связи с которым никто, кроме людей с допуском к полицейской сети, узнать не мог. Тэхен удивленно бровь вскидывает — вот этого в материалах дела он не видел. — Ты из-за него полицейских подозреваешь? — спрашивает, внутренне напрягшись; он ощущает, как сухожилия натягиваются подобно струне, которую слишком усердным напором на колок едва не порвали. — Он на меня жалобу накатал за превышение должностных полномочий, когда я ему челюсть выбил при задержании, — Чонгук кивает, продолжая дробь отбивать пальцем по снимку. — Он в полном неадеквате был — напился до белки и ножом нам с Юнги угрожал. Мы оружие не стали доставать, он в целом-то безобидным показался, но скрутить его без пары оплеух не получилось. Особо его никто не послушал, дело замяли быстро, но по уставу внутреннее расследование все равно провели. Мне все мозги тогда вытрахали кучей бюрократических проволочек, я столько объяснительных даже после убийства не писал, — вздыхает тяжело и головой покачивает, отчего пряди, что в хвост из-за короткости не собираются, чуть подпрыгивают у скул. — В личное дело мне это не занесли. Информация только в сводках есть, ее крайне мало, и, чтобы ее нарыть, нужно знать, что и где искать. С упоминанием убийства Тэхен ненадолго выпадает из реальности, пропуская реплики мимо ушей. Он возвращается флэшбеками в прошлую ночь и хочет укорить себя за минутный порыв и неуместные вопросы/ответы, вот только пытается сделать это с самого утра, но не получается. Он никогда никому не рассказывал о том, что случилось в далеком прошлом, и даже себе не может объяснить, почему сделал исключение — пусть и лишь в намеках — в этот раз, причем по собственной инициативе. Он пришел мыслями к Чонгуку какими-то необъяснимыми окольными путями, и ему очень захотелось убедиться в том, что кто-то, подобно ему самому, смирился с тем, что отнял чужую жизнь. Он верил в то, что кто-то, вроде старшего инспектора Чона, легко справился со случайным убийством, в котором вины стрелявшего насчитывается ровно ноль целых ноль десятых. Просто нелепое стечение обстоятельств на пару с людской глупостью, что обострилась под дозой наркотиков — рядовая ситуация. Однако Чонгук его не порадовал, оказавшись гораздо эмпатичней, чем Тэхену казалось поначалу. Но хуже это, вопреки любой логике, не сделало. Отчего-то та краткая беседа под покровом ночи принесла много облегчения. Словно намекнув кому-то на правду, Тэхен сбросил часть ноши под ноги, перестав чувствовать долю напряжения на хребет. И корить себя за это, как бы сильно он ни понимал, что совершил ошибку, не выходит. — Примерно в этот же период Двойка изменил мнение обо мне и стал выбирать тех, с кем я цапался, — задумчивым тоном возвращает Чонгук его к реальности — к тому, что на самом деле важно. — А что по Еджин? И на Сокджина смотрит внимательно. Тэхен благодарит мироздание за то, что его кратковременное «путешествие» в мысленный водоворот прошло мимо чужой наблюдательности. — Тоже да, — отвечает Сокджин. — Но не по ее трупу, а по его. Двойка обычно всегда начинает с простых травм, но с этим парнем он сомневался до последнего. Он лезет в стопку других фотографий, перебирает их быстро и достает один из снимков. Положив его на стол и перевернув так, чтобы детективам лучше видно было, придвигает ближе к краю стола по их сторону. Продолжает задумчиво: — Он будто не хотел… Тэхен щурится, рассматривая детали повреждений на второй жертве преступления, что двадцатым в официальной статистике Двойки числится, но с которым пообщаться полиции не удалось, потому что тот таблеток наглотался, записку с признанием оставив. Лучший друг тату-мастера Чонгука пострадал немного иначе, чем другие единицы среди погибших и раненых, и теперь, кажется, у этого есть объяснение. — Он не хотел, чтобы единица решился на убийство, — с четким осознанием произносит Тэхен, на что кивок одобрительный получает. — В точку. Еджин ему нравилась, и он, похоже, бессознательно пытался оттянуть ее смерть. Сокджин пальцем щелкает по тем местам, куда надо обратить внимание: неглубокие порезы, отсутствие откровенно мучительных травм вроде вырванных ногтей или проткнутых белков глаз, ничего, хоть как-то связанного с огнем. — Два месяца, пока она числилась пропавшей, он держал ее у себя и успел привязаться? — спрашивает Тэхен, скосившись на Чонгука. Тот кивает, подтверждая, что тоже предполагает такую хронологию: девушка не просто пропала или загуляла до встречи с убийцей, она была похищена Двойкой с самого начала. — Зачем такой долгий срок? — Татушку хотел набить? — риторически говорит Чонгук. Он плечами передергивает, на которых под тканью черной футболки красуется произведение тату-машинки из-под руки ныне закопанной в землю художницы. Берет со стола ту фотографию, где запечатлена хрупкая спина Еджин; на той двойка вырезана так же ровно, как на остальных жертвах. И бормочет тоскливо: — Классная девчонка, хоть и не от мира сего немного. Я бы удивился, если бы она ему не понравилась. Он заламывает брови, уголки губ вниз опускает, что о скорби рассказывает, и бегает взглядом по кровавым линиям на снимке. Вздыхает тяжело, головой качает и, прихватив папку со стола, собирает все изображения, сверху оставляя именно фото Еджин. Затем зажимает документы под мышкой и к двери поворачивается. Прощается как-то совсем без настроения, весь запал растеряв: — Спасибо, Джин. — Всегда к твоим услугам, — тот взглядом его пристальным в спину провожает, губы поджав, а потом на Тэхена смотрит и напряженно кивает, стоит тому на шаг отступить тоже, чтобы направиться следом за напарником. — До свидания, господин Ким. — До свидания, — говорит он, уже двигаясь к выходу. Они молча дожидаются лифта. Так же молча оказываются внутри. Чонгук замирает у стены с панелью кнопок, нажимая ту, что обозначает этаж их отдела, Тэхен — у противоположной. Тишину нарушает сначала скрежет, с которым створки задвигаются, затем шелест — гораздо тише, — когда Чонгук папку открывает и страницы пролистывает. А Тэхен, опершись спиной о стену и руки на груди сложив, изучает силуэт напарника, обдумывая все, что выяснилось за последние дни. Почему-то выходит так, что чем дольше он знает стоящего напротив мужчину, тем меньше о нем чего-то конкретного может сказать. В его голове никак не укладывается известное с тем, что перед взором разворачивается: Чонгук кажется ему беспринципным и циничным, а потом тот сочувствует кому-то неприкрыто или раскаивается в случайном убийстве, совершенном дохрена лет назад и без злого умысла; он дает Чонгуку с порога характеристику «конченый», которую подтверждает куча народа, а потом эта же куча народа, не брезгующая высказывать нелестные характеристики временами, демонстрирует, что все равно считает его потрясающим человеком вопреки всем недостаткам; он думает, что Чонгук путает расследование и скрывает часть информации, чтобы собственными руками прикончить Двойку, а потом тот говорит то, что дает понять: на повторное убийство, тем более предумышленное, он точно не способен, а жертвует карьерой и репутацией, похоже, вовсе не ради удовлетворения низменного желания о мести, а руководствуется более глубокими причинами. Тэхен никак не может понять. За последние несколько часов он много размышлял о том, что могло случиться в тройке Хосок-Чонгук-Двойка, и один факт никак не дает ему покоя: Чонгук и Хосок расстались. Обычно люди в долгих отношениях становятся еще ближе, когда им угрожает что-то извне; эти же двое разбежались после того, через что их заставил пройти преступник. Скорее всего находясь на лезвии ножа, ставшего для обоих границей между жизнью и смертью, один из них где-то серьезно прокосячился и разрушил то, что они успели за годы построить. Узнав, что Хосок и Двойка, вероятно, выросли вместе, и припомнив, как Сокджин называл бывшего Чонгука однажды «неблагодарным ублюдком», Тэхен готов руку на отсечение дать, что слабым звеном в этой паре оказался вовсе не его напарник. И тогда он тем более ничего не понимает. Если и Чонгук, и Хосок в курсе, кто Двойка на самом деле, то их обоих тот, кто об этом узнает, может притянуть на расправу правосудия за слишком много вещей, начиная с препятствия расследованию и сокрытие улик и заканчивая пособничеством в преступлении. Ради чего Чонгук так рискует? Мелькает крайне странное предположение, которое кажется Тэхену гениальным, и моментально рождается план того, как можно подловить напарника, чтобы добиться правды. Это низко, отвратительно от начала до конца, но точно будет действенно, если гипотезы выдвинутые подтвердятся. Вот только условия нужны подходящие, к реализации не то чтобы прямо простые — рабочее место вообще никак не подойдет, Чонгук должен расслабиться, чтобы врасплох его застать. Но все силы обязательно окупятся, если удастся вытянуть хотя бы часть правды. — Ты снова пялишься, — заметив пристальное внимание, Чонгук смотрит на Тэхена исподлобья. — Ага, — ничего не отрицает тот. Он совершенно беспардонно опускает взгляд на чужую грудь, по которой футболка свободно струится, но все же оставляет намеки на контуры мышц изломами; еще ниже уводит взор, не торопится в рассматривании, дает прочувствовать момент. Тэхен возвращается к радужкам, что за веками прищуренными прячутся наполовину, только тогда, когда силуэт полностью до подошв массивных ботинок смеряет. Слюна густеет в глотке, и в этот раз он это замечает так ярко, что смешок непроизвольный срывается с губ — даже имитировать интерес не приходится, ибо точное попадание в эстетический вкус, тут не поспоришь. — Мне покрутиться? — фыркает Чонгук саркастично, явно провоцируя. И сегодня их наедине ощущается иначе. Чон провоцирует не ради того, чтобы подловить, и даже не так, чтобы задеть. Он откровенно защищается, каждое слово словно звено кольчуги, за которой тот стремится спрятаться. Сейчас он щенка напоминает, что еще от молочных зубов даже избавиться не успел, и горланит на всех лаем визгливым, лишь бы никто ближе не подошел и между ушей камнем не прописал. Похоже, ночное откровение Чонгуку не пришлось особо по душе. — Было бы славно, — не ведется Тэхен, отвечая вальяжно. — Ты хочешь что-то спросить? — Чонгук, напротив, настораживается сильнее. — Нет, не думаю, — Тэхен головой качает и улыбается фальшиво мягко, впервые в этом обществе ощущая себя тем, кто контролирует больше. Становится приятно до абсурда. — Просто ты тоже не самый элементарный квест. Вот я и стою… — он снова взглядом откровенным силуэт чужой обводит, — разгадываю. Чонгук хмыкает, папку закрывает и смотрит уже в упор — тоже откровенно. От него вновь вызовом смердит за километр. — И как успехи? — Пока мало, — честно признается Тэхен, видя и в этой крохотной откровенности какое-то странное очарование. — Но процесс впечатляет. — Что тебе нужно? — Чонгук еще больше ожесточается; одним тоном резким требует отбросить любые игры. Но не то чтобы он столкнулся с человеком, который легко пасует. — Ничего криминального, — жмет плечами Тэхен, не собираясь открывать ничего конкретного, и улыбается шире, когда звяк лифта оповещает о прибытии. Когда створки распахиваются, он подбородком в сторону выхода указывает, воспитанного человека включая на пару мгновений: — Прошу. Чужое подозрение, стоит Чонгуку уколоть его взором прищуренным, ползет по мышцам теплом. Когда тот выходит первым, Тэхен окидывает вид сзади взглядом и на одну секунду сожалеет о том, что они познакомились при их обстоятельствах — в ином случае общение могло сложиться бы интереснее и с меньшим количеством одежды. Но в следующую он головой покачивает, понимая, что в ином случае общение у них вообще бы не задалось: он бы точно выделил Чонгука в толпе, но этим все и ограничилось — простой констатацией чужой привлекательности без фиксации на личностных качествах, которые интерес разжигают, подливая в тлеющие угли топлива постоянно. При их обстоятельствах вышло хотя бы забавно. — Прекрасно выглядишь, Джису, — выдает Чонгук сразу же, стоит им оказаться в отделе. Он бросает папку с фотографиями на свой стол и подходит к женщине, позволяя той себя в щеку накрашенными губами клюнуть. — Ты по изнасилованиям работаешь все? — По ним, да, — говорит та, улыбаясь мягко, когда татуированная ладонь в перчатке на талии ее сжимается слегка, прежде чем Чонгук отстраняется. — Но прогресса никакого даже у Юнги. — Даже если мы ее убедим, она настолько запугана, что, когда другая сторона вновь возьмется ее обрабатывать… — вставляет сидящий за столом Мин, за чьей спиной они стоят, и руками разводит, — им не придется стараться. Она никогда не дойдет до зала суда. Увы. — Я не знаю, что делать, — Джису вздыхает тяжело и пальцы заламывает на хрупких руках; браслет тонкий на левом запястье золотыми звеньями бренчит. — Вот буквально ни одной идеи. Тэхен тоже подходит, замирает рядом с Юнги и пристально смотрит в экран, где личное дело Минхека открыто. Он пробегается взглядом по скудным строкам с предположениями, и его озаряет. Он хмурится на секунду, обдумывая, как совместить идею с необходимостью подловить Чонгука, и, когда картинка складывается в ту, что потенциальна очень, адреналин в висках стучит так громко, что, кажется, всем вокруг слышен прекрасно. Он выуживает телефон из кармана и, отыскав тот номер, который среди контактов чаще всего выбирает, прикладывает гаджет к уху, готовясь к тому, что его распнут, скорее всего, за отсутствие должного внимания на протяжении долгого времени. Но возможный результат стоит пары минут нервотрепки. — Тэ! — после всего одного длинного гудка орет ему в ухо женский голос, и приходится телефон чуть отодвинуть, чтобы не оглохнуть. — Как ты мог приехать домой и не навестить лучшую подругу?! — Поменьше экспрессии, Миджу, я прекрасно слышу, — ровно отвечает он, искоса посмотрев на Чонгука, и замечает, как тот брови хмурит, явно грея уши. На что хмыкает тихо и продолжает: — Дела. Встретимся в следующий раз. — И этот раз будет быстрее, чем ты думаешь! — уже спокойнее, но все еще на повышенных тонах уведомляет Миджу. — Я буду в Сеуле через неделю, только попробуй меня продинамить! — Я весь твой, солнце, — с улыбкой говорит Тэхен. Он с удивлением ловит себя на мысли, что успел по женщине соскучиться. Странно для него, он не помнит, когда в последний раз по кому-то на самом деле скучал. Но у него есть оправдание — за всю историю их приятельских отношений они никогда не делали таких длительных перерывов в личном общении. Их предыдущий рекорд — полтора месяца, после которого Миджу его достала своим обществом, стараясь возместить «потраченные впустую» — цитата — дни. — Давай обсудим это позже, я по делу, — он склоняется над Юнги, опершись локтем на его плечо, и задумчиво смотрит в экран компьютера. — Скажи мне вот что. Минхек все еще лижет задницу твоему отцу? — Конечно, — презрительно фыркает Миджу. — У него нет более выгодного кремниевого поставщика. Да и его все еще чмырит папаша за то, что с тобой разосрался, наша семья ему очень нужна. Тэхен легко представляет, как она морщит аккуратный нос, не перенося Ли наравне с ним самим именно с тех школьных времен, когда ее подопечная мышка была вынуждена отчислиться, лишь бы ее оставили в покое. — Замечательно, — тянет он ласково. — Значит, и на день рождения его ты приглашена? — Чую запах жареного, — Миджу тут же воодушевляется; по тону слышно, что неозвученная идея уже ее заинтересовала, и Тэхен снова легко представляет ее жесты — сейчас она явно ручки свои изящные потирает в предвкушении. — Пока только угли дымятся, — он дает происходящему более приземленную характеристику. — Сможешь достать два пригласительных так, чтобы он заранее не узнал, что это для меня? — Вау, — восторженно выдыхает женщина. — Если ты расквасишь ему нос, это станет лучшим праздником в его исполнении, — и хихикает злорадно. А после обрывает перелив смеха и спрашивает заискивающе: — Что мне за это будет? — А я-то рассчитывал, что ты мне по старой дружбе поможешь, — несерьезно журит Тэхен, ведь знает эту шантажистку ушлую слишком хорошо и долго, чтобы не успеть привыкнуть. — Не юли, Ким Тэхен, — фыркает та снисходительно. Выдерживает паузу с пару секунд, а после выдает радостно: — Твоя машина. Все мои дни в Сеуле будешь сидеть на пассажирском. Тэхен задумывается. На самом деле задумывается, потому что что-то другое в качестве платы предложить Миджу не сможет, раз та уже загорелась, а делить руль своей белой любимицы с кем угодно для него подобно тому, как одно нижнее белье на двоих приобрести и носить посменно, на стирку не прерываясь. Но затем он вновь касается взором Чонгука, который с последними словами смотрит на него уже пристально; на дне его зрачков Тэхен замечает разгорающийся азарт, и согласие само срывается с губ: — Ладно, змея. — Заметано, — Миджу, судя по тону, довольна собой до крайности. — До встречи, Тэ. Не дождавшись прощания, она звонок обрывает, точно торопясь по очередным светским делам, кроме которых в своей жизни золотой популярной девочки ничем не занимается. — И зачем нам это? — спрашивает Джису, сразу же поняв, что Тэхен сделал именно то, что ей обещал, — нашел другой выход. — Да мало ли какие возможности возникнут, — Тэхен прячет телефон, разворачивается и присаживается на стол рядом с клавиатурой Юнги; тот чуть сдвигается, позволяя ему занять больше места. — На тусовках Минхека всегда много наркоты. — Он наркоман? — уловив тему беседы, влезает Мару, которая до этого копалась на стеллаже в трех шагах от них. Она подходит ближе, по пути собирая кудряшки в высокий хвост, и, провернув пару раз карандаш вокруг прядей, фиксирует те кое-как неаккуратно, без ориентации на любую красоту, а лишь бы не развалились в первую же секунду. — Ну… — с сомнением тянет Тэхен, ища более подходящую характеристику. — В последние тринадцать лет он скорее балуется. Не принимает на постоянке, но, когда планирует напиться, почти всегда мешает алкашку с белым. — Это сфера наркош, — подает голос Юнги, обозначая отдел наркоконтроля, находящийся в паре улиц от их здания в еще одном филиале бюро уголовного расследования, презрительным словом, которым пользуются все полицейские их направления. — Знаю, — кивает Тэхен и ворот рубашки поправляет, открывая себе больше доступа воздуха. — Не знаешь, — Мару удостаивает его взглядом лишь секунду, а потом окидывает более строгим двух других сотрудников, что раньше напарниками были. — Наши замечательные профи с наркошами два с половиной года назад разругались в мясо, так что мы с ними не договоримся точно. — Мы не виноваты! — тут же возмущается Чонгук. — Кто ж знал, что у них тайная операция! Тэхен брови к переносице сводит, не понимая ничего, и Юнги, заметив его смятение, спешит пояснить, изъясняясь намного спокойнее: — Мы увели у них из-под носа крупного наркоторговца, закрыв его за убийство трех человек. По сути, наше обвинение тяжелее, но наркоши вели его четыре месяца, доказательства собирали. Обиделись, когда мы их опередили. — Совершенно случайно! — вновь вклинивается Чонгук. — Они сами тянули до последнего! — Пауку понравилась твоя версия? — со смешком Мару выдает. — Ты так ей и сказал, да? — Примерно, — тише отвечает Чонгук и, обхватив челюсть правой рукой, двигает ей из стороны в сторону. — Только кулаками общаться и умеет, никаких навыков поиска компромисса. Я же не виноват, что ее мироздание чувством юмором обделило. Подумаешь, пошутил про бездарных черепах. — Вот бы тебя в ее паутину сунуть, она бы тебя научила субординации, — хмыкает Мару снисходительно и, дернув бровями с ядовитой улыбкой, переводит взгляд на Тэхена, тут же смягчаясь. — От этого вообще может быть какая-то польза? — спрашивает по-деловому и на контрасте с Чонгуком гораздо доброжелательнее. — Время стоит тратить? — Под кайфом Минхек очень любит поболтать, — Тэхен задумчиво крутит на указательном пальце кольцо. — А со мной особенно — у него нездоровое желание меня хоть в чем-то превзойти. Я хорошо по нему проехался в последний раз, смогу спровоцировать. — Мы не сможем притянуть этот треп за прямые улики, — все еще стоит на законности Мару, брови хмуря. — А вот слить куда-нибудь его какое-нибудь признание — вполне, — вкидывает реплику Тэхен. Он смотрит на того, кто — он не сомневается — за идею ухватится. Все же пусть он о Чонгуке сказать может мало, но вот то, что тот падок на подобного рода затеи, — сто процентов. Чувствуется в нем это — желание правосудия, тесно смешанное с авантюризмом и потребностью хапнуть адреналина с лихвой. — Вау, — Чон не разочаровывает — заглатывает жирную наживку, как самая голодная акула океана. — И что нам это даст? Он явно спрашивает только для проформы, потому что видно — идея его зацепила. Так взгляд мерцает у тех адреналинщиков, что на старте незаконной гоночной трассы собираются вдавить в пол педаль газа, предвкушая то ли победу, то ли смерть. Тэхен готов поклясться — Чонгук при мыслях о первой сдается в раболепный плен, вмиг забывая об опасности второй. — Его же отец его и посадит, если встанет вопрос репутации. Его защищают так сильно не потому, что дорожат. Старшему Ли необходимо, чтобы о нем говорили только хорошее, — поясняет Тэхен. — С Минхеком они не в ладах уже давно из-за того, что сеульские компании поделить нормально не смогли, а папаша его планирует через два года в правительство подаваться. Он правильно расставит приоритеты. Он сдерживает удовлетворенную улыбку, чтобы не спалиться тем, что всего лишь красиво карты разыграл в надежде вынудить одного старшего инспектора оказаться в нужное ему время в нужном месте и при правильных обстоятельствах. Осталось кинуть на стол последний — самый крупный — козырь. — Мару, будь зайкой, ушки закрой, — с умилительной улыбкой просит Чонгук, на женщину посмотрев, а та на это лишь глаза закатывает; затем он обращает взор к другой представительнице прекрасной половины человечества и любопытствует вкрадчиво: — Джису, тебе принципиально? — Мне принципиально, чтобы он сел, — грубовато отвечает та, но грубость эта явно не на собеседников ориентирована. — Когда? — спрашивает уже у Тэхена и, услышав короткий ответ о трех неделях, улыбается с тем же азартом, которым радужки его полыхают. — Ну иди, попробуй его разболтать. — Ты пойдешь со мной, — джокер летит на стол, оставляя ладони игрока пустыми. — Я тебе зачем? — Чонгук в лице не меняется, словно точно знал, что эта реплика прозвучит. Тэхен тут же задумывается: а точно ли он тут рыбачит, а не наоборот. Но не позволяет себе растеряться. — Чтобы от скуки там не помереть, — жмет плечами, отстраняется от стола и из кармана брюк пачку достает, в которой сигарета последняя осталась. Демонстративно прячет ее за ухо, бросая еще наживку, и, прежде чем к двери направиться, договаривает: — Один я там напьюсь и, возможно, забуду, зачем вообще явился. Пока идет к курилке, Тэхен не может сдержать улыбки. Расклад на самом деле получается интересным: Чонгук ему не откажет, он не только от азарта зависит, но и, кажется, чужим полем решил воспользоваться для своих каких-то целей, что еще больше адреналина по вене пускает. Даже если опустить тот факт, что вся эта авантюра родилась в мыслях лишь для того, чтобы подловить и спровоцировать, ему на самом деле любопытно, как это будет выглядеть: Чонгук попадет в среду зубастых пираний, в которой окажется самой белой из всех возможных ворон-альбиносов, на него кинутся все без исключения. Это точно будет весело. Курилка на восьмом этаже здания Тэхену не нравится: она катастрофически маленькая, тут спертый воздух, а сотрудники десятка кабинетов на уровне свиньи неотесанные, поэтому все поверхности столиков узких вдоль зеркальных стен устланы порошком пепла вокруг круглых пепельниц. Однако удаляться на улицу, когда нутром чуешь, что с тобой захотят поговорить наедине, — так себе идея. Тем более когда сам на это спровоцировал. Чонгук не разочаровывает — появляется в курилке практически сразу следом, Тэхен успевает только дважды затянуться. Он, в отличие от напарника, грязи не боится, поэтому стряхивает крошки пепла со столика и усаживается прямо на него, занимая такое положение, при которым смотрит сверху. Он не таит взора, отвечает на прямой и пристальный таким же, ни на секунду не отвлекаясь, пока подпаливает собственную сигарету, что по едкому запаху явно тяжелее предпочитаемых Тэхеном. Чонгук затягивается глубоко, губу облизывает, пирсинг цепляя, выдыхает дым носом и только потом спрашивает: — Зачем я тебе на самом деле? — Разгадываю дохера сложный квест, — Тэхен не собирается прятаться, поэтому и не скрывает общего, опуская только частности. — Ты не впишешься в их круг. Они обязательно попытаются тебя сожрать. Мне интересно посмотреть, что ты будешь делать. Совмещаю приятное с полезным, не более. Он обхватывает повлажневший фильтр губами, отравляя организм никотином, и прижимается спиной к краю столика аккуратно, стараясь обеспечить лишь минимальный телесный контакт; локти по бокам в углы упирает так же, немного соприкоснувшись. — В ваш круг, ты хотел сказать? — тон Чонгука становится таким же едким, каким дым легкие изнутри обжигает, и Тэхен не успевает среагировать и сдержаться — он морщится. Не от того, что выдыхает в потолок, глаза прикрыв, нет. А от того настроения, с которым чужой вопрос звучит. И вроде должно быть наплевать, но ему не нравится то, к кому его приравнивает Чонгук. Пусть тот на самом деле имеет в виду людей, с которыми Тэхен ассоциируется у многих, ощущается так, будто ему в нос ткнули принадлежностью к семье, а не обществу. После вчерашнего визита домой это чувствуется погано. Из уст Чонгука — поганее стократно. — Я сказал ровно то, что хотел, — цедит он грубее, чем ему бы хотелось. — Высшее общество, Чонгук, это не только круглые цифры на счетах. Это в первую очередь влияние, — голову к плечу склоняет, затягивается и вместе с дымом слова выдыхает: — У меня этого влияния давно нет. — Да ну? — Служба в полиции не оставляет мне времени на то, чтобы разбираться в коммерческих делах моей семьи; в политику я тем более лезть не собираюсь, там дерьма больше, чем мы тут ежедневно хаваем. Тэхен понятия не имеет, зачем все это рассказывает и переубедить пытается. Ему просто хочется. И он делает: — Все, кто из моего поколения унаследовали и еще унаследуют большинство крупных предприятий страны, прекрасно об этом уведомлены. Как и о том, что, когда мой высокоуважаемый отец отойдет в иной мир, я пущу с молотка всю собственность, которой он владеет, и с огромным удовольствием отдам все за бесценок. Они со мной окончательно не срутся только потому, что рассчитывают урвать кусок этого пирога. Чонгук теряется — это заметно в одной мимолетной секунде удивления, но Тэхену хватает. Неясное удовлетворение лижет за ребрами теплом, которое едва ли сильное, до кончиков пальцев, онемевших от холода, точно не доберется, но и этого достаточно, чтобы стало приятно. — Если ты такой лакомый кусок, разве это не гарантирует мне неприкосновенность, если я приду с тобой? Чонгук делает акцент на последнем слове, правильно понимая, в каком качестве его хотят потащить на вечеринку высшего общества. Помимо всего прочего Тэхену хочется побесить зазнавшихся снобов, до чьих ушей старых их детишки, собравшиеся на элитную пьянку у Минхека, все донесут. Им ведь даже ничего конкретного видеть не надо, младшему Киму для очередных нелицеприятных слухов достаточно просто показаться не одному и не с Миджу, с которой они обычно таскаются по таким местам, когда Инсон сына принуждает где-то мелькнуть мордашкой. Тэхен эти сплетни гадостные обожает. Он пообещал не светиться откровенной похабщиной там, где его могут спалить журналисты, но невинные пакости вроде «появиться на вечеринке с парнем» к этим обещаниям не относятся, хоть и тоже могут навредить Инсону. После подобного ему сразу же приходится запрягать кучу народу, чтобы ничего в СМИ не ушло и не испортило репутацию. Потом он бесится на сына, сыпля оскорблениями, и чужое бессилие радует истерзанную с детства душу. Малодушно? Да. Собирается ли Тэхен остановиться когда-то в создании мелких проблем отцу? Естественно, нет. — Открою тебе тайну: если ты придешь со мной, — он тоже акцентом выделяет нужную фразу, — тебе достанется сильнее, потому что они и меня постоянно пытаются обглодать. В серпентарии завуалированно оскорбить ближайшего партнера — дело принципа. Я давно в таких местах не появлялся добровольно, а Минхека и вовсе год не видел, все его шавки на меня кинутся, просто сделают это деликатнее, чем с тобой. Сделав последнюю затяжку, он оборачивается, тушит окурок в пепельнице, вдавливая его усердно. И, обернувшись, с улыбкой коварной заканчивает: — Но я мало кому по зубам. Чонгук задумчиво перетирает сигарету татуированными пальцами, разминая так сильно, что уголек падает им под ноги на металлический пол, обработанный противопожарными составами. Он этого не замечает, лишь смотрит пристально на собеседника, языком уголок губ оглаживая — Тэхен снова видит блеск пирсинга в языке и не может понять, как раньше его упустил. А после Чонгук любопытствует: — И почему мне кажется, что ты провоцируешь меня на то, чтобы я захотел проверить, по зубам ли ты мне? — Интересный вопрос, — тянет Тэхен. Выдерживает паузу в пару секунд и продолжает: — Наверное, потому что тебе не кажется. Он направляется к двери, собираясь закончить разговор на этой ноте, но его тормозят ровно у выхода: — А теперь мне кажется, что ты со мной флиртуешь. Тэхен замирает, держась за металлическую ручку, и задумчиво смотрит на отражение в двери, вся поверхность которой покрыта зеркалом. Замечает блеск на дне зрачков, чему очень давно не становился свидетелем, и цыкает: а ведь и правда, дело ни разу не в притворстве никаком, ему нужно было просто заинтересовать, а не конкретно обрабатывать. — Кто знает? — он чуть поворачивается, чтобы глаза в глаза. — Может, это тебе тоже не кажется? Тэхен дергает левым уголком губ, чуть вверх приподнимая, и удаляется, получив такой же жест в ответ. Пока преодолевает обратный путь к кабинету, никак не может выкинуть из головы мысль, что, вопреки любой логике, все происходящее не ощущается так, как должно, — настороженно и с опаской. Оно чувствуется совсем иначе. Вновь чувствуется забавным. Теплым. Комфортным.