Близнецы: Ловушка для Хёнджина

«– А то мой жук тоже сломается.» От слов, брошенных Шутом будто в шутку, по спине у Феликса пробежал неприятный холодок. Он наклонился и поднял чужой портфель, через который чуть не перелетел с пару мгновений назад, и аккуратно положил его на деревянную скамейку. Чтобы жук «тоже» не сломался. Прямо как его хозяин. Пару секунд Феликс неуверенно помялся у входа, словно надеясь, что Шут сейчас засмеется, перестанет плакать и всё вернётся на круги своя. Шут улыбнётся и скажет, что всё это очередная шутка, розыгрыш, проверка, и вообще камеры стоят вот тут, тут и тут. Но ничего возвращаться ни на какие круги не торопилось. Подходящих слов как назло не находилось. В голову приходили только идиотские каламбуры, которые Феликс ни в жизни бы не озвучил вслух. Феликс вообще не умел подбирать нужных слов для утешения. Когда кто-то плакал перед ним (а случалось это очень редко), он просто впадал в ступор и не знал, что ему делать и говорить. Шут просто сидел там, на полу в душевой, подтянув колени к груди. Вода лилась ему на голову, пропитав всю одежду, волосы и телефон, который Шут держал в руках. Его экран продолжал гореть даже несмотря на то, что на непробиваемое устройство беспрерывно лился поток воды сверху. Понаделают этих ваших айфонов, а они в самый подходящий момент потом и не ломаются. А момент для «сломаться» был как нельзя подходящим, ведь Шут всё продолжал смотреть на экран, перечитывая последние сообщения. Те самые, которые были написаны на языке любви, но говорили об обратном. Феликс невольно поморщился, вспоминая их содержание. «Если бы я выбирал во второй раз, я бы всё равно выбрал не тебя, Джисон.» Сам Шут выглядел таким одиноким, что Феликсу вмиг стало не по себе. Что-то в груди у него болезненно сжалось и не хотело разжиматься обратно, только лишь от одного взгляда на парня в душевой. Феликс не мог представить, какого было ему в тот момент, не знал, каково это, когда выбирают «не тебя». – А ты, это, чего тут? – только и смог выдать Феликс. Шут ответил не сразу. Он продолжал листать переписку, вчитываясь в каждое слово, будто намеренно разя себя ещё и ещё. Феликс взял несколько полотенец с полки и повесил их на крючок у входа. Он хотел было совсем выключить воду, но та оказалась ледяной. Фел выкрутил кран, помеченный красным, почти до упора, делая воду в разы теплее, но сидящий на полу парень на изменение температур никак не отреагировал. – Решил освежить голову, – через какое-то время ответил ему Шут совершенно другим, обычным голосом, который Феликсу показался каким-то неправильным. Без привычных весёлых, отчасти безумных ноток, дурацких фраз и манерных выступлений. Шут продолжал пялиться в телефон, будто ничто другое уже не имело значения, и мелко дрожал от холода. А, может быть, и вовсе не от него. – А мне можно с тобой? – спросил Феликс, чувствуя острую потребность хоть как-то помочь и такую же острую нехватку подходящих слов в голове. – Валяй, – бросил Шут в ответ и даже не шелохнулся, когда Феликс уселся рядом с ним, продолжая неотрывно смотреть на экран, который, сука, всё никак не ломался и показывал сообщения на ебучем французском языке, ставшем для Феликса в тот момент объектом ненависти номер один. Тёплые капли моментально пропитали рубашку Цезаря, смывая запах его парфюма. Феликс поёжился и обнял себя руками, ощущая, как вода стремительно окутывала всё его тело. — Телефон моешь? — спросил Феликс первое, что пришло в голову. Но первое — не всегда самое умное. В случае с Феликсом сказать что-то умное было вообще из разряда невозможного. — Ага, — ответил ему Шут, — мы с ним так не в первый раз уже. Он говорил ровным тоном, который казался Феликсу неправильным. Губы у Шута шевелились, но говорил будто кто-то другой. — Он всё никак не ломается, — продолжил Шут, — а вот я… — добавил он уже тише и усмехнулся, не договорив. У Феликса от этого смешка по спине пробежал холодок. Он смотрел вперед, не решаясь заглянуть Шуту в глаза и боясь найти там окончание фразы, которую сам Шут так и не сказал. — А я всё никак не привыкну, — спустя несколько минут молчания сказал Шут. Он попытался улыбнуться, но всё его тело продолжало дрожать. Улыбка выходила кривой и неестественной, держалась на его лице всего пару секунд и вновь пропадала. — Это пройдёт, — сказал Феликс, понятия не имея о том, о чём он говорит. — Не пройдёт, — усмехнулся Шут, — и чем сильнее я пытаюсь, тем хуже выходит. А потом добавил: — Такое не проходит так просто. Он говорил всё это не своим голосом, сидел на ледяном полу с душой нараспашку, без шутливой маски на лице, открытый, уязвленный и надломленный. Такой, что надави чуть сильнее — и он сломается. Феликс закусил щёку изнутри, чувствуя неприятный укол под сердцем. Ему хотелось сказать что-нибудь правильное, сделать так, чтобы Шуту стало легче. Но реальность была такова — легче ему может стать только из-за одного единственного человека. И этим человеком был далеко не сам Феликс. — Ты же всё видел, да? — вдруг нарушил молчание Шут. Феликсу в тот момент стало так стыдно, как никогда в жизни прежде. — Ага, – совсем тихо ответил он. Больше Шут не произнёс ни слова. Они так и продолжали сидеть там, на полу в душевой. Вода стекала по их лицам, смывая все переживания и унося с собой прямо в слив. Шут не переставал дрожать. Феликс взял его ладонь в свою, и та оказалась ледяной, несмотря на тёплую воду над их головами. Феликс без лишних слов приподнялся на месте, закрыл оба крана и стянул с крючка большое полотенце, накрывая Шута с головой. Когда шум воды пропал, Феликс слышал только своё неровное дыхание и совсем тихие всхлипы Шута. Феликс не знал правильных слов, не мог помочь Ангелу изменить своего решения, не знал, что сделать, чтобы Шуту стало легче. Единственное, что ему оставалось — это быть рядом до тех пор, пока того не отпустит. Феликс сел обратно на холодный кафель рядом с Шутом и без лишних дурацких слов обнял его за плечи, прижимая голову, накрытую полотенцем, к своей мокрой груди. Шут задрожал ещё сильнее. Всхлипы зазвучали громче и чаще, словно тот в какой-то момент перестал себя сдерживать. Феликс продолжал гладить его по спине ладонью, не говоря ни единого слова, которые в тот момент были не нужны. Единственное, что Феликс мог сделать — это быть рядом в такой момент. Не как член потешного клуба разбитых сердец, а как друг, которого у Шута не было. Они просидели так, казалась, целую вечность, до тех пор, пока всхлипы не затихли, а сам Шут не перестал дрожать. Его телефон валялся рядом, с выключенным экраном, и Феликс искренне надеялся, что он больше никогда не включится. Потому что, кажется, ещё один раз Шут может просто не выдержать. Успокоившись, он отодвинулся от Феликса, но полотенце, скрывающее его лицо, снимать не спешил. — Иди первым, — сказал Шут уже своим привычным, но немного осипшим после слёз голосом, — я пойду позже. Феликс стянул второе полотенце с крючка и закутался в него, поёжившись. Ему хотелось скорее залезть под одеяло и перестать чувствовать сожаление, терзающее его сердце. — С тобой точно всё в порядке? — переспросил его Феликс, оглядываясь на друга в проходе. — Нет, — честно ответил Шут, — но когда-нибудь будет. Он стоял уже без полотенца на голове. Глаза его были красными, а цвет лица бледным. Без привычной улыбки на губах он выглядел так уязвимо, что Феликсу непременно хотелось обнять его ещё раз. Шут, поймав на себе этот взгляд, опередил Феликса, сказав ему: — Спокойной ночи, — будто прося оставить его наедине с самим собой. Феликс закрыл за собой дверь, чувствуя неприятную горечь на языке. Уже в комнате он обтёрся сухим полотенцем и улёгся в кровать с мокрой головой. Он представил себя всего на один миг на месте Шута и тут же почувствовал болючий укол где-то в районе сердца. Засыпал Феликс с тревожными мыслями и тяжёлым сердцем, но усталость за день взяла своё, и Феликс провалился в беспокойный сон, в котором всё было на ебучем французском, мать его, языке. Все переговаривались между собой, обращались к Феликсу, а тот не мог произнести ни слова в ответ. *** Проснулся Феликс в то утро после полноценных трех часов сна из-за того, что в его окно что-то очень смачно и громко врезалось. Наш Феликс (в обычное время самый смелый и храбрый) по утрам, ещё не проснувшись, был чуть более пугливым, чем обычно (рядовой «трусишка» в строю!). Поэтому, как только что-то или кто-то ударилось о стекло (на втором, сука, этаже!), Фел подскочил на кровати и стал испуганно оглядываться по сторонам, нихуя не понимая. Сон от такого резкого пробуждения как рукой сняло, хотя за окном ещё только светало и было от силы утра пять-шесть. То есть ещё спать и спать часика так три до общего подъёма. Феликс поморгал пару раз, прислушиваясь к звукам. Вокруг было так по-утреннему тихо, что ему стало казаться, что этот стук в окно ему просто приснился. Показалось! Ведь не может же кто-то или что-то залезть по стене и постучать кулаком ему в окно. Ведь не может же? И пока наш уже не такой сонный и порядком испуганный пытался убедить себя, что всё это ему просто приснилось, через открытую створку окна в комнату ему залетел ботинок. Он, сделав тройной кувырок, приземлился прямо в середине комнаты, подошвой вниз. Красиво так, эффектно. Только вот…. — Какого хуя, — только и смог вымолвить Феликс, для надёжности поморгав ещё пару раз. Ботинок, а точнее уже видавший виды когда-то белый потрёпанный кроссовок, никуда не делся, а даже наоборот, стал чётче и даже отчасти реальнее. Стоял себе преспокойно в самой середине комнаты, будто бы там ему было самое место. К шнуркам ботинка было что-то привязано. Феликс изо всех сил старался рассмотреть, что же там такое, но безрезультатно. С кровати было ничерта не видно, а подходить ближе Феликс опасался (не путать с «боялся»! он не такой!). Вдруг это, второй за компанию прилетит. И не куда-нибудь, а прямо Феликсу в лицо. А ему, так сказать, с утра хотелось бы желательно горячего кофейка, а не грязного ботика прямо в мордель. Это и до обеда можно отложить в случае острой необходимости. Но делать было нечего. Любопытство сжирало Феликса изнутри. Не каждый же день в открытые окна залетают ботинки, да и ещё с записками! Поэтому наш самый храбрый, пугливо покосившись в сторону окна (а вдруг и второй уже на подлёте, а?), на цыпочках очень быстро подбежал к одиноко стоящему кроссовку и, быстро схватив его, прыгнул обратно в тёплую кровать. Внутри ботинка оказался неаккуратно смятый листочек в клетку, а к шнуркам была привязана небольшая веточка какого-то полевого жёлтого цветочка, чуть помявшегося из-за полёта и падения. Феликс заботливо освободил стебель от шнурка и удивлённо проморгался, окончательно прогоняя остатки сна. «Выгляни в окно» — гласила записка. Очень знакомым почерком. Цезаревским. — Цезарь, бля, — растеряно пробормотал Феликс. С кровати он подниматься не торопился, ведь это «выгляни в окно» могло сулить Феликсу чем угодно. Вплоть до второго кроссовка прямо ему в лицо, что могло быть вполне таким развитием событий пару дней назад, когда они с Цезарем были заклятыми врагами. Он уже так по похожей записке к бассейну сходил. И что — чуть не помер! Но теперь! Теперь-то они, вроде как, встречаются. Так что Цезарь, хотя бы ради приличия, если уж вдруг и решит бросить второй кроссовок Феликсу в лицо, то неизменно должен промахнуться. Такие правила, не Феликс их придумал! «К чёрту его!» — ещё не до конца проснувшись, заявил токсичный таракан. «Ему надо — пусть сам поднимается, и говнодав свой забирает! И сорняк свой помятый тоже!» Влюблённый таракан (единственный из всей толпы проснувшийся), был с «тт» категорически не согласен. «Он романтик! Ну да, немного рано. Да, своеобразно! Но цветы с утра — это же так!…» — Да сколько можно! — возмутился Феликс и помотал головой, вытряхивая из нее все «ляля» и прочие глупости в придачу. Он, взяв цветочек в одну руку и кроссовок в другую, вопреки всем своим (и тараканьим) опасениям выглянул в окно. Там, под тем самым деревом (на котором в первые дни развесил его вещи Шут) сидел Цезарь в одном кроссовке и с карандашом в руках. Он помахал Феликсу раскрытой ладонью и улыбнулся совсем не сонно, будто бы и вовсе не ложился спать. На коленях у него был небольшой блокнотик, который легко мог поместиться ему в карман. Сам он выглядел так, будто бы только-только закончил пробежку. Волосы его были собраны в небольшой хвостик на макушке. Передние пряди прилипли к влажным вискам, а сам он тяжело дышал и что-то очень быстро срисовывал в блокнотик, изредка подглядывая в сторону окна, ведущего в комнату Феликса. — Какого хуя? — уже второй раз за утро задался вопросом Феликс, но в этот раз уже шёпотом. Цезарь в ответ только улыбнулся и одними губами произнёс: — Не двигайся. Ну или что-то другое — Феликс так и не понял, но на всякий случай решил не двигаться (второй-то кроссовок был всё ещё на земле, ха!). Цезарь жестом показал ему заправить прядки отросшей челки за ушко. Феликс зеркально повторил за Цезарем, заправив туда ещё и цветочек. И вот так, в обнимку с кроссовком, Феликс посильнее закутался в одеяло и просто смотрел, как Цезарь там, сидя внизу, рисовал его маленьким карандашиком в своем блокноте. Прохладный осенний утренний ветерок пускал по телу Феликса освежающие мурашки, сдувая с него остатки сна. В тот момент ему казалось, что больше никого в этом мире нет. Только он и Цезарь, рисующий его на всех доступных поверхностях в любую свободную секунду. — Мотылёк, — шёпотом прокричал Цезарь, — скинь кроссовок. Феликс только отрицательно покачал головой и улыбнулся, а потом, подразнив Цезаря, покачал кроссовок в воздухе, удерживая его за шнурок. «Забери сам», — одними губами сказал ему Феликс и закрыл окно, обрывая этот немой диалог (и закончив его демонстрацией Цезарю своего среднего пальца на свободной руке). Феликс издалека не видел, но почувствовал, как взгляд Цезаря изменился. Он сорвался с места и быстро побежал в сторону входа в здание. Меньше чем через минуту он был уже в комнате у Феликса, запыхавшийся, с красными после бега щеками и прихрамывая на одну ногу. Феликс продолжать сидеть на подоконнике, закутанный в одеяло. Кроссовок стоял рядом с ним и смотрел носом прямо в дверь, будто ожидая, что его сейчас возьмут и наконец-то наденут. Когда Цезарь сделал первый шаг в сторону окна, Феликс задержал дыхание, невольно вцепившись пальцами в края подоконника. Не поможет, конечно, в случае него, но!… Цезарь в два широких шага преодолев расстояние до окна, взял на руки не кроссовок, за которым он бежал, а кокон из одеяла с Феликсом внутри. Он приподнял его на руки так, что лицо Феликса было выше лица Цезаря и прошептал: — Доброе утро, Мотылёк. Всё это так разительно отличалось от всего того, что было между ними «до». До вечера правды, до подсобки, до признания Цезаря. Всё это казалось настолько нереальным, что Феликсу хотелось ущипнуть себя, дабы проверить, реально ли всё происходящее или это просто очередной сон, порожденный его больной фантазией совместно с влюблёнными тараканами. — Для «доброго» ещё слишком рано, не находишь? — прошептал в ответ Феликс. — Не знаю, я ещё не ложился, — ответил ему Цезарь. — Не мог уснуть. Он сделал паузу, а через бесконечно долгую секунду добавил: — Из-за тебя. Сердце Феликса сделало кувырок в груди. Что-то горячее растеклось по груди, и стало так хорошо, будто сразу несколько шариков с тапиокой растаяло у него во рту. — И поэтому ты решил разбудить и меня? — спросил его Феликс, изо всех сил пытаясь сдержать дурацкую улыбку, которая так и рвалась налезть ему на лицо. — Решил, что, может, с тобой получится заснуть. Часика так на три, до подъёма. — Думаешь, что я пущу потную хромую псину с грязной лапой в свою чистую кровать? — Пустишь, — легко ответил ему Цезарь и улыбнулся. — А вечером я тебя пущу в свою. Холода надвигаются, отопление не включили. Придётся как-то выкручиваться, — закончил он, а Феликсу и ответить на это было нечего, кроме как… — Ладно. Феликсу казалось, что в то утро он больше не сомкнёт глаз, но как только они оказались на кровати, а Цезарь обнял его со спины, прогоняя из головы Феликса ненужные переживания. Сон мягким тёплым одеялом накрыл влюблённых. Цезарь мерно засопел почти сразу, как только его голова коснулась подушки, впервые за последние несколько дней провалившись в спокойный, безмятежный сон. Он обнимал своего Мотылька до тех пор, пока по всему заведению не пронёсся такой раздражающий и назойливый звон, оповещающий всех учеников о подъёме. Но всё это было неважно, ведь сонный и расслабленный Мотылёк в его объятиях — то всё, что имело значение в тот самый момент. В груди у него было непривычно тепло. Все эти новые чувства сбивали с толку. Он мало понимал, что происходит, не мог всё это контролировать и ощущал что-то новое, необъяснимое и заполняющее его изнутри. И каждый раз, когда Цезарь видел Мотылька, его рука сама тянулась к ручке и листку бумаги. Словно Цезарь торопился запечатлеть каждый миг, связанный с этим парнем. Будто бы боясь, что совсем скоро его рядом уже не будет. Словно пытаясь подготовиться к тому, что и у этой сказки будет своей конец.