Близнецы: Ловушка для Хёнджина

Второй день тренировок на пруду для Феликса прошёл неплохо, но и до профессионального пловца (коем и был его брат) ему её было как до луны раком. Короче, очень долго и вообще невозможно, ведь Фел на поверхности держался только по чистой случайности, и то, потому что Цезарь аккуратно придерживал его за живот под водой. Самая приятная часть купания (после той, когда они покидали озеро) было катание на Цезаре. Тот сажал Феликса себе на спину и на скорость рассекал по пруду вдоль и поперёк. Это Цезарь называл «борьбой против страха воды и глубины», но на деле являлось не больше, чем забава для малышей и дошкольников. Посему Феликсу-то и хотелось смеяться от счастья словно маленькому ребёнку, но он то и дело одёргивал себя, уговаривая, что он, вроде как, мальчик уже взрослый, и так влюблённо хохотать ему не по статусу уже (никакого счастья во взрослой жизни!). Но влюблённая расслабленная улыбка то и дело забиралась Феликсу на губы, выдавая чувства парня с головой. И будь то магия ночи или Феликс и правда был по самые уши в этого парня, но… Цезарь, стоящий по пояс в воде, в свете луны выглядел совершенно иначе. Он, привычно заправив пятернёй влажные волосы назад, смотрел на Феликса непривычным для подкидыша взглядом. Без ненависти, неприязни и недоверия. Будто открыто и с… — Так сильно нравлюсь тебе? — самодовольно хмыкнул Цезарь, опускаясь обратно в воду и ловко подплывая к помосту, на котором, свесив ноги вниз, укатанный в махровое полотенце сидел Мотылёк, свою смену в пруду уже отпахавший (накатали, под живот подержали и отправили сохнуть, предварительно закутав в полотенце). — Да, особенно когда у тебя закрыт рот, — съязвил в ответ Феликс, молясь всем тараканьим богам, чтобы из-за прохладного ветерка чёртовы щёки и не подумывали становиться красными! Иначе это чистой воды (как в пруду, ха!) предательство! Ведь не может же его же тело выдавать его с потрохами каждый раз, когда Цезарь бросал самодовольный взгляд в его сторону. — Значит, я всё же нравлюсь, — усмехнулся Цезарь, услышав только «да», а остальное на голубом глазу напрочь проигнорировав. — Бля, — тихо выругался он, в очередной раз убирая отросшие пряди с лица назад, — надо попросить Ангела постричь мне волосы. А то проебал резинку — и всё. Феликс стянул резинку, удерживающую его совсем маленький хвостик сзади, и протянул её Цезарю. Тот собрал волосы в хвостик на макушке и одними губами прошептал «спасибо». Феликс невольно улыбнулся и поспешил спрятать эту смущённую улыбку за упавшими на лицо волосами. — Тогда пусть и меня тоже, — сказал Феликс и пропустил отросшие прядки через пальцы на цезаревский манер назад, — а то у меня патлы отросли, как у псины какой-нибудь. — Ха, — иронично усмехнулся Цезарь и (Матерь Божья!) даже с улыбкой на губах закатил глаза, принимая комментарий на свой счёт. Но следом, абсолютно серьёзным тоном добавил категорическое: — Тебя — нет. — Это почему меня нет? — моментально возмутился Феликс, заправляя надоедливую прядь волос за ухо. Но Цезарь в излюбленной для себя манере вопрос этот проигнорировал и уплыл в очередной раз покорять противоположный берег пруда. — Эй! — крикнул ему Феликс и, взяв шорты Цезаря в одну руку, и его же футболку в другую, пригрозил, — если продолжишь игнорировать меня, то у тебя появится новое занятие — вылови свою шмотку со дна грязного пруда или возвращайся с голый задом. — Так не терпится поглазеть на мой голый зад? — хмыкнул Цезарь, подплывая к ногам Феликса в очередной раз за ночь. Феликс (опять же в цезаревской манере!) вопрос, обращённый к нему, без грамма смущения проигнорировал, но вещички чужие обратно на помост всё же вернул. План у Феликса был прост: игнорировать Цезаря так долго, как это возможно. Возможно это оказалось недолго. А если точнее, до следующего раза, когда Цезарь вновь откроет рот. — Потому что я хочу, чтобы ты не стригся всё то время, пока я тебе нравлюсь, — сказал Цезарь как ни в чём не бывало. — Мне до конца жизни теперь с длиннющими патлами ходить? — возмутился Феликс, уже в своей манере сначала сказав, а потом только подумав. И то, дошло до него не сразу. Вначале он ужаснулся перспективе ходить с отросшей кипой волос, а уже после и словами, что он произнёс. Но слово, как говорится, не воробей. Вылетит — хуй поймаешь. Цезарь тем временем подплыл к помосту ещё ближе, приподнялся на руках (красовался, собака!) и умостил свою голову с мокрющими патлами Феликсу на колени. Феликс очень сильно у себя в голове просил его «ничего не говори! ничего не говори!». Но все мы знаем Цезаря. И такой момент упустить он просто не мог. — Мне показалось, или ты сейчас пообещал быть без ума от меня до конца своих дней? И ещё до того, как Феликс успел дать заднюю (и сказать, что это Цезарю, дескать, привиделось, послышалось или вовсе приснилось!), Цезарь мимолётно улыбнулся и нырнул обратно в воду с головой. Он переплыл тот пруд ещё с десяток раз до того, как выплыть обратно почти без сил. Он тяжело дышал, смотря куда-то в звёздное небо, а Феликс всё думал, что невозможно ведь весь этот путь от ненависти до симпатии пройти так быстро? По-серьёзному влюбиться впервые и, прости господи, в абсолютно незнакомого человека с первого взгляда и так сильно — что хуй избавишься теперь (ни у кого проверенного средства, случайно, не завалялось? — примечание от токсичного таракана). Это как с белой футболкой, залитой кровью. Если сразу не среагировать — то хуй отстираешь после. Но футболку всегда можно выкинуть и купить новую, а вот что делать с самим собой в таком случае? — У тебя такой вид, будто ты сейчас расплачешься, — хмыкнул Цезарь. Он без труда залез на помост и стянул полотенце с плеч Феликса, предварительно забрызгав (специально!) того холодной водой (сука!). — Да посмотрел, как ты тут барахтался в воде и чуть не расплакался, — вяло огрызнулся Феликс, — мы такими темпами за три дня скорее утонем в этом пруду, чем плавать научимся. — Зато умрём в один день, — улыбнулся Цезарь так, будто сказал что-то очень хорошее. Феликс с размаху шлёпнул ему по бедру раскрытой ладонью. Звук сочного звонкого шлепка разошёлся по пруду, вызывая в Феликсе бурную волну из приятных эмоций. — Нежнее, малыш, — хмыкнул Цезарь и показушно прижал ладонь к ушибленному бедру, — у меня ещё после твоей пощёчины нос не прошёл. Может, ты лучше меня не бить будешь, а поцелуешь, а? — предложил он и наклонился над Феликсом. Мокрые капли с волос Цезаря стремительно закапали на Мотылька. — Ещё чего! — ахнул Феликс и отпихнул мокрую псину от себя подальше, закатил глаза, а сам, втайне от Цезаря, позволил себе улыбнуться одними уголками губ. Мысли о том, что через два дня директор будет проверять его навыки в бассейне, мало пугали его. А вот тот факт, что Цезарь, сука такая, украл его сердце — более чем. Сильнее всех бассейнов мира. *** Возвращаться под утро было уже более чем привычным занятием. Все вокруг спали, и даже охранники видели третий сон, в котором каждый из работников обязательно догонял ученика по кличке Шут, а там уж!… Оставим подробности, сейчас не об этом. Феликс слабо понимал, в какой кровати они с Цезарем засыпали в обнимку. Он устал так сильно за день, что даже тот факт, что они оба засыпали без одежды, заботил его очень слабо. Единственное, о чём он мечтал — это выспаться до утра, а потом ещё немного доспать на занятиях. У Цезаря же наутро были совсем другие планы. С первыми лучами солнца и за добрые двадцать минут до подъёма Феликс проснулся от лёгких ненавязчивых поцелуев в шею. Он инстинктивно подставлялся под них, чуть прогибаясь в спине и пояснице, неосознанно нежась в чужих объятиях. — Уже пора вставать? — сонно прошептал Феликс и под ласковым напором запрокинул голову назад, давая полный доступ Цезарю к своему телу. — Нет, — ответил тот без грамма сонливости в голосе, — но есть кое-что, что требует к себе особого внимания сейчас. — М, что? — переспросил его Феликс, приоткрывая глаза. — Мой член, — хищно прошептал Цезарь и ещё до того, как успел Феликс опомниться, увлёк его поцелуем. Сознание потихоньку освобождалось он мягкой вуали сонливости, обнажая реальность. Феликс чувствовал руки на своей талии и бёдрах, а в его голый зад, прямо между половинок, упирался крепкий, горячий член. Первая мысль была из разряда «бля!». Вторая из разряда «и у меня стоит». А то третьей так и не дошло. Цезарь опустил ладонь на член Феликса и в охуительно правильном темпе стал ласкать того по всей длине, одновременно толкаясь Феликсу между половинок. — Ах, Цезарь, подожди… — сбивчиво прошептал Феликс. Он запрокинул ладонь назад и сжал бедро Цезаря пальцами изо всех сил, привлекая к себе внимание. Но тот не остановился, продолжая двигаться в уже установленном темпе. — Не бойся, малыш, — горячо выдохнул он в ответ куда-то Феликсу в шею, — я не буду входить в тебя сейчас. — Бля-я-я, — только и смог ответить ему на это Феликс, начиная двигать бёдрами в рваном темпе, толкаясь в чужую руку. Под одеялом во время процесса вдвоём стало чертовски жарко. Феликс стянул его до середины, тяжело и жадно заглатывая воздух. Перед глазами у него до сих пор всё было мутно. Он не до конца осознавал — сон это или же реальность. Но горячий шёпот и тяжёлое дыхание Цезаря прямо в шею говорило, что всё это происходило на самом деле. Потому что даже в своих самых смелых фантазиях Феликс не мог представить себе, насколько же горячо стонал Цезарь — негромко, низко и хрипловато. А когда он совсем тихо произносил заветное: — Мотылёк. … Феликс окончательно переставал контролировать себя, отдаваясь в руки Цезаря без оглядки. Цезарь под конец двигался уже быстро и грубовато, не сдерживая себя. Он прикусывал Феликса за мочку уха и совсем тихо стонал, продолжая уносить Феликса в самые дальние глубины удовольствия. И казалось бы, когда конец был так близок, и Феликс с секунды на секунду готовился нырнуть в океан из чистого наслаждения, как рука Цезаря пропала, обламывая Феликсу всё на свете одним махом. Но чтобы было ещё обиднее — сам Цезарь двигаться на перестал, а наоборот — навалился сильнее, а освободившейся рукой отвёл одну из половинок задницы Феликса в сторону, потираясь головкой члена ровно о вход. Феликс чувствовал каждое движение и проклинал себя за то, что не в силах оттолкнуть Цезаря и заставить себя перестать прогибаться в пояснице, подставляясь под движения. Ему казалось, что очередной толчок мог с лёгкостью закончиться полноценным проникновением. И от мысли этой ему становилось так жарко, что голова шла кругом, а мысли из неё — на хуй. Ведь всё, о чём Феликс мог думать — это член в опасной близости с его задницей, против которого он, вроде как, ничего не имел, а даже, наоборот — желал. — Ах, блядь, сука, — тихо ругался Феликс, уткнувшись носом в подушку. Его член требовал к себе внимания, а кончить хотелось сильнее, чем сделать лишний вздох. — Малыш, ты становишься таким сексуальным, когда ругаешься,— прерывисто дыша, сказал Цезарь и мягко прикусил мочку его уха, в очередной раз, чуть оттягивая зубами на себя. У Феликса сил на ответ было ровно нихуя. Он последние приберёг для того, чтобы окончательно не ёбнуться и не отключиться от того, что Цезарь с ним делал. Было так непривычно, ново, приятно и стыдно, что у Феликса всё внутри горело от каждого нового толчка. А потом, после очередной рваной фрикции, что-то горячее брызнуло между ягодиц. Сердце в его груди заколотилось быстро-быстро, а сам Цезарь мелко задрожал и уткнулся лбом в плечо Феликса. Феликс в первые несколько секунд, после того как всё закончилось, приходил в себя. Ещё несколько секунд потребовалось на осознание ситуации. А когда Фел её окончательно осознал (сам-то Цезарь кончил, а подкидыша-то обделил!) — было уже поздно. В его задницу бесцеремонно и без всякого предупреждения проникло сразу два пальца. И самое обидное для Феликса было то, что задница приняла их спокойно и беспрепятственно, будто всю свою сознательную жизнь готовилась только к этому моменту. Следующий удар по гордости случился, когда чёртов Цезарь стал своими чёртовыми пальцами двигать. Феликс ждал, надеялся, что всё это будет больно, неприятно и в целом отвратительно. Но случилось всё наоборот. И если первые пару раз не приносили удовольствия, но когда Цезарь нащупал какой-то бугорок внутри — Феликса почти подкинуло от ощущений. Ему вмиг стало жарко, у него заложило уши, сбилось дыхание, а сознание вообще — находилось на волоске от полного безумия! Но даже сквозь всё это Феликс услышал тот самый самодовольный смешок, и совсем тихое: — Вот так, мой малыш. У Феликса в жизни было много всяких утров. Плохих, очень плохих и даже неплохих (ха!). Но это утро определённо, из всех было самым хуёвым и охуенным одновременно. Во-первых, он кончил только лишь от пальцев в своей заднице. Во-вторых, он кончил так ярко и крышесносно, что все предыдущие оргазмы казались ему просто разминкой перед основным действием. И вот выбирай, что из этого хуево, а что охуенно. А тут ещё и Цезарь, довольный проделанным, обтёр пальцы о краешек простыни (у Феликса в мыслях в тот миг пронеслось: «интересно, а чья это комната?») и прошептал Феликсу на ушко: — Весь этот день я буду думать только о том, что в твоей сладкой заднице моя сперма, Мотылёк. Феликс на словах про сперму и задницу окончательно сгорел со стыда и отключился от реальности. Не привёл его в сознание даже общенародный будильник. Он, уткнувшись в подушку лицом, вдыхал запах лимона, сладкой мяты и зелёного яблока, чувствуя, как всё там, внизу непривычно пульсировало. И больнее всего для гордости было признавать то, что ему это понравилось. Погружённый в свои мысли, Феликс пропустил мимо ушей что-то, о чём спросил его Цезарь. Мотылёк, сжираемый смущением, отмахнулся от псины сутулой и бросил небрежное: — Да делай ты уже, что хочешь. О, а Цезарь и сделает. Но позже. Феликсу, конечно, это не сразу понравится. Но он определённо привыкнет. Ведь у него попросту не будет выбора. *** Почти весь день после такого «сладкого» (эй, а откуда это кавычки? было сладко! — примечание влюблённого таракана) пробуждения Феликс старательно избегал Цезаря и его взгляда. В целом, и сделать это было не так уж и сложно. Ведь к отряду «лучших друзей» теперь примкнул и Шут (вернулся в строй после внепланового перерыва по причине заебался). Они в объединении с Питоном и Лисом пристально блюли, чтобы такие персонажи, как Мотылёк и Цезарь не то чтобы взглядом не пересекались, но чтобы даже и думать друг о друге не помышляли! Было принято стратегическое решение этого самого Мотылька в столовой отсадить. Его поменяли местами с Шутом, и тот, оказавшись по левую руку от Цезаря, весь завтрак скандировал: — Повышение! Повышение! — чем дико раздражал весь стол (кроме Питона, у которого к таким выходкам был явным иммунитет). А вот уже после завтрака произошло что-то действительно очень странное. Цезарь отвёл Питона в сторону и сказал тому что-то так тихо, что это мог услышать только Питон. Тот хмыкнул в ответ и вздёрнул одну бровь (отказал!). Цезарь вновь наклонился к нему так близко, что теперь Мотылёк и Лис заревновали и занервничали (Лис начал, а Мотылёк подхватил). В ответ уже на это Питон усмехнулся (заинтересовался!), поразмыслил несколько секунд, кивнул Цезарю (согласился?) и отправился по своим делам, набирая кому-то в телефоне быстрое сообщение. И пропал. Лис всё следующее занятие выглядел каким-то задумчивым, всё сверля пустующее место Питона взглядом. И следующее. И следующее тоже. Питон же объявился только к ужину. Недалеко от входа в столовку его уже поджидал Цезарь. Он скучающе пинал какой-то камушек на земле, засунув руки в карманы. Наши новые лучшие друзья Шут, Мотылёк и Лис с неподдельным удивлением на лице наблюдали за тем, как Питон (пройдя мимо Лиса и Шута) подошёл сразу к Цезарю и передал ему в руки какой-то небольшой чёрный непрозрачный пакет. Цезарь спрятал его под пиджак, и они вместе, будто бы никогда и не были врагами, вошли внутрь. Но новым лучшим друзьям было рано расслабляться, ведь впереди их ждал ещё больший ахуй. Питон с Цезарем шли немного впереди. Они же первыми и подошли к их дальнему столику. А потом Питон, без единой эмоции на лице, сел на место Цезаря, вальяжно закинув ногу на ногу с таким видом, будто бы всегда там сидел. — Блядь. — Ебать. — Ахуеть. Вы трое высказались одновременно. Феликс с содроганием вспомнил, как он в первые дни так же сел на стул Цезаря, за что получил что-то жидкое себе на голову и позже кулак в солнечное сплетение. В воздухе запахло дракой. Феликс и «лучшие друзья» чувствовали это как никогда остро. Они все втроём задержали дыхание, предчувствуя пиздец. Каждый в голове у себя просчитывал, кто из них будет кого растаскивать, а кто влезет между и обязательно поучит пизды (Шут оставил эту роль для себя любимого, ха!). Но пиздеца не случилось. Цезарь, поправив пиджак, уселся на стул по левую руку от Питона (бывший Шутовской, по которому тот так сильно радовался с утра). — Пацаны, а вы не перегрелись? — аккуратно поинтересовался Шут, переводя взгляд с Цезаря на Питона и обратно. Сам он стоял в двух шагах от стола. Не потому, что боялся — нет! Это меры предосторожности. Потому что если какой-нибудь тарелке суждено в тот день было разбиться в чужое лицо, то пусть это будет не его, Шутовское лицо, а чье-нибудь другое. Потому что разнимать драку — это одно. Благородно вроде как! А получить тарелкой по ебалу просто так — пиздец, как тупо. Это понимать надо, да! Но ни Питон, ни Цезарь тарелками пуляться, видимо, были не в настроении. Они вообще-то и на драку настроены не были. Они тихо и мирно взяли вилки в руки и принялись преспокойненько себе кушать свой заслуженный (или не очень) ужин. — Теперь он тут сидит, — прокомментировал Цезарь и кивнул Шуту на бывшее место Лиса, но правую руку Питона, но дальний от него стул, — а ты там. — Да блядь! — в сердцах ахнул Шут, привлекая к себе внимание всей, нахуй, столовой. Но ему на это было плевать. У него на душе происходила настоящая драма. Он с расстроенным видом уселся на старое место Лиса и с обиженными нотками в голосе воскликнул: — понижение! Лис же, долго не думая, сел по правую руку от Питона. Его, судя по улыбке на его лице, всё устраивало. И даже больше, ведь теперь его Питон сидел не где-нибудь, а во главе стола. Мотыльку же оставалось последнее место — рядом с Цезарем и напротив Шута. Он, всеми силами стараясь не смотреть, не думать и не дышать в сторону Цезаря, сел на стул и моментально растаял, когда Цезарь, смотря себе в тарелку, шепнул Мотыльку мягкое: — Привет, малыш. Лис, который услышал это, был не с силах контролировать свои эмоции. Улыбка моментально пропала с его лица. Он скривил губы и пробубнил себе под нос: — Ебануться. Просто поверить не могу. В целом, день можно было считать хорошим. Даже отличным. Спокойным. Безмятежным. Неплохим. Без директора, короче. Тот весь день просидел у себя в кабинете, не показывая оттуда носу. Ну а всем от такого расклада событий было только лучше. До комнат добрались так же без происшествий. Феликс в своей до отбоя даже честно пытался учиться (дописать уже просроченное сочинение для Ангела), но мысли всё возвращались к тому, что произошло с утра. Феликс непременно падал лицом в тетрадь, закрывая пылающие щёки ладонями. В голове у него творился настоящий хаос. Больше не было никаких влюблённых и токсичных тараканов. Все были влюблены и праздновали первое пальчиковое проникновение. И сколько бы Феликс ни тряс головой — те не замолкали, а мысли всё возвращались к тому моменту, когда Цезарь своими пальцами вознёс Мотылька на самый пик наслаждения, подарив ему тот волшебный, приятный момент, который теперь всё никак не отпускал Феликса, делая его бесконечно жадным (и глупым). Потому что, даже если он сам себе не хотел в это признаваться, но его тело хотело ещё. И сам Феликс Мотылькович теперь хотел зайти с Цезарем куда дальше. И после таких мыслей Феликс, доведённый до точки кипения, охладился по средствам перезагрузки — в очередной раз врезался лбом прямо в стол, привозя себя в чувства. Голова у него после такого закружилась, но зато мыслей стало поменьше. Но хватило это ненадолго. Ведь после отбоя пришёл тот, кто занимал все его мысли всё время. И пришёл он не с пустыми руками. В руках у Цезаря был тот самый чёрный пакет.