Третий элемент

Как только близнецы вылетают в Нью-Йорк, у Майка сбивается гормональный цикл. Омега без преувеличений складывается пополам, и по его ногам струится смазка. Прежде Майку никогда не доводилось переживать «эти дни» будучи влюблённым, и теперь он познаёт всю глубину отчаяния текущего омеги, когда вопреки воплям разума лезешь на стену от недостатка члена в заднем проходе. И это в буквальном смысле! Майк так шокирован переменами в себе, что время от времени ему кажется, будто его глаза вот-вот выпадут из глазниц от удивления и укатятся под диван. Когда с помощью собственных пальцев Майк достигает какой-никакой разрядки, и его рассудок проясняется, ему сперва хочется надавать самому себе пощёчин, ведь он до сих пор не озаботился покупкой фаллоимитатора, а потом — чтобы Тони и Эдди поскорее приземлились в Нью-Йорке. Потому что тогда Майк мог бы позвонить им и поблагодарить за то, что они перенастроили его организм своими феромонами. Случившаяся с ним полноценная течка надёжно блокирует способность заниматься самоуничижением, и значит Майк не в состоянии анализировать свой первый секс. Распутный. В общественном месте. Оральный. Групповой. К тому же с одноклассниками, да ещё и приходящимися друг другу родными братьями! Майк наверняка похоронил бы себя в школьной оранжерее, под пальмой, если бы не эта спасительная течка… А вместо мук совести (вот так сюрприз!) ранее асексуальному Майку ощущать себя омегой — нравится! От видений, вроде Тони у себя между ног, и Эдди, посасывающего язык Майка, не терпится сию же секунду почувствовать нежную фактуру их членов под пальцами. Чтобы как следует позаботиться о них. Там, где альфы традиционно ставят свою метку, у Майка горит шея, и от этого по всему телу разливается желание быть собственнически укушенным. Причём дважды. Однако либидо Майка повышается не в два раза, а будто бы в двести. До сих пор ему не требовались впитывающие гигиенические товары для омег, теперь же он вынужден часами безвылазно сидеть в душевой, потому что между ног у него — водопад из смазки. Внезапно Майка заводит всё подряд: и мысль о том, как рассвирепел бы Тим Салливан, узнав о его развесёлом посещении кинотеатра в компании Эдди и Тони, и воспоминания об Алексе Фьюри, загнанно озиравшемся на свой бывший объект издевательств в школе вчера. На этот раз Майк не пренебрегает специальными таблетками своего папы-омеги для снижения интенсивности течки, ведь ситуация стремительно выходит из-под контроля. Однако ничто не заглушает всепоглощающую омежью похоть, пока Майк, наконец, не додумывается, что для каждой задачи, связанной с телом, природой предусмотрено верное решение. Во избежание импульсивного использования средства связи, например, звонков кому попало, Майк нарочно оставляет телефон в нише под раковиной. Прихватив с собой одноразовых клеёнчатых пелёнок, он выбирается из ванной только для того, чтобы сразу же запереться в комнате. Там Майк выдёргивает из электророзетки лавовую лампу на устойчивой подставке и, не дотянув до кровати, прямо на полу седлает её, ведь в штанах у близнецов — очень похожие размеры… Впихивая в себя нагретую лампу, у которой очень кстати имеется утолщение по центру, Майк воображает, как восхитительно приятно было бы заполучить узел от каждого из своих альф по очереди. Он не понимает, как мог потратить столько недель рядом с Тони и Эдди впустую! Потом, едва безумие течки отступает, Майк клянёт себя за легкомысленность на чём свет стоит. Впрочем, тоже недолго, — как только анус поджимается, прося добавки, Майк утрамбовывает своё смущение туда же, куда и импровизированный дилдо-светильник. В результате, после четырёх оргазмов подряд и довольный омега, и осквернённая лампа нуждаются в тщательной санобработке, поэтому Майк отваживается вернуться в ванную. Правда, помыться ему не суждено. Уже через минуту он слышит в трубке голоса своих альф, даже на их будничный рассказ о погоде в аэропорту у Майка встаёт член, и эпопея с посторонними предметами в заднице стартует заново. Испытание полномасштабной течкой для Майка заканчивается аж к двадцать седьмому декабря. Из-за чего ежегодные ритуальные визиты к сварливым родственникам альфа-отца им пропущены, семейные скандалы по поводу неправильно накрытого праздничного стола Майк, конечно, слышит через тонкие стены, но не наблюдает воочию, и вся сопутствующая, по сути, никому не нужная суета проходит в фоновом режиме. Прекрасно и то, что Эдди с Тони ничего не подозревают о гормональном сбое Майка и не настаивают на обсуждении подробностей последних дней. С одной стороны, некоторая поверхностность диалогов с близнецами после их отъезда из города немного царапает Майка изнутри, а с другой стороны, он рад не позориться перед ними хотя бы сейчас. Ведь он не знает, как объяснить Тони и Эдди, почему иногда терпит затрещины от отца-альфы, часто дерётся с ним, чтобы защитить папу-омегу, за которого — круглого сироту — некому больше заступиться, несёт повинность и еле высиживает застолья в окружении родни вместо того, чтобы праздновать… Для Майка очевидно, что близкие люди делятся такими вещами друг с другом. Но всё это — запретные темы даже между ним самим и его родителями. За половое воспитание Майка и то, в основном, отвечает интернет! Так что при мысли об откровенности с Эдди и Тони, тем более безотлагательной, он вжимает шею в плечи и накручивает длинные прядки на палец, пока вырванные волосы не остаются у него в кулаке. Этот декабрь слишком богат на впечатления. — Ты — двигаешь со мной на каток! И на шопинг, конечно же. — без приветствия заявляет Майку Ирвин поздним утром двадцать седьмого числа. — Там и поздравимся со всем сразу. Диктуй адрес, Лавгуд! Я за рулём. Майк абсолютно не готов к выходу, но спорить не хочется. Пусть между ним и близнецами достигнуто соглашение ничего друг другу не дарить, Майк не может не отличиться и берёт с собой накопленную на случай незапланированных трат сумму, потому что кое-какие идеи презентов на Рождество и Новый год у него есть. К тому же, общество по-боевому настроенного Ирвина — не худший вариант, чтобы развеяться. Болтая о своём покровителе и щеголяя выданной им банковской картой, он вряд ли способен вывести Майка на чистую воду. Таким образом эпохальные события, касающиеся и здоровья, и личной жизни Майка — не то, что Ирвин в состоянии разглядеть без увеличительного стекла. В особенности, когда перед глазами у Ирвина то салон его новой, модной машины, то ассортимент бутиков, то зря попавшиеся ему под руку безвкусно одетые прохожие. — Лавгуд, ты ведь уже не так плох, как раньше, тебя должно коробить, если у кого-то шмот хуёвит фигуру. Это ж пиздец. Глянь! — взывает к однокласснику Ирвин, как только они устраиваются в кофейне торгового центра после нескольких часов, проведённых на катке и в магазинах. Какими бы идеальными (со слов Ирвина) ни были чизкейки, которые здесь подают, уставший бета, чьё чувство стиля оскорблено, — неумолим. — На нём ни одна тряпка не сочетается… вообще ни с чем, на самом-то деле! — бурлит Ирвин и возмущённо тычет пальцем в молодого, чуть за двадцать, очень привлекательного омегу. Тот всего лишь смеет идти, повиливая бёдрами, по этажу торгового центра, расположенному под кофейней с прозрачным полом, и улыбаться, как будто он горд тем, как выглядит. — С чего ему взбрело в голову при такой дрищавости, низком росте и нехилом размере обуви напялить эти белые! Из матовой кожи! Плосконосые! С вправленными шнурками! Беговые! Кеды. Чтобы всё это смотрелось, как ласты?! — не успокаивается Ирвин, выделяя каждое замечание к образу незнакомца гневным полушёпотом и звонко шмякая себя ладонью по лбу. Для лучшего обзора он даже свешивается через ограждение кофейни. Майк следует его примеру и тоже присматривается, но не только к жертве полиции моды, а и к фирменным пакетам из бутиков, где сегодня отоварился Ирвин. Никакой связи! Ведь прохожий действительно заслуживает быть мишенью за то, как чудовищно изуродованы его внешние данные. Наверняка собственноручно. Да и пакетов у Ирвина много. «Ничего страшного, если мы тихонечко разберём чужие промахи», — думает Майк. — А кюлоты-то на хуя?! — продолжает неистовствовать Ирвин, повышая голос. — Видать, надеется, что его костлявость нивелирует недостаток роста. Конечно! Силуэт с обложки… Лучше бы ты их сжёг! — Окей, господин Салли, может, нам пора? — со вздохом предлагает Майк и берёт Ирвина под локоть. — Нет, он же, как пить дать, проветривает тут свои козлиные мослы, чтобы мой день не задался ещё больше! — не обращая внимания на одноклассника, шипит Ирвин. — Штанцы до середины лодыжки только подчёркивают низкосракость! Ты гляди, Лавгуд: эта башка с недешёвым, холодным блондом в асимметричном каре рифмуется с его нордическими чертами лица, красками кожи, глаз, и с тюлевой тканью кюлотов выбеленно-лавандового цвета. Основа образа — топ. Но. Мандариново-оранжевые носки на белые лосины вдобавок к кюлотам и кедам? На самом деле?! Сумарь для покупок а-ля авоська из бросовой подделки под грязно-молочный лён с жёлто-чёрной наклейкой в стиле поп-арт?! Салатовый дутый пуховик и футболка расцветки ярко красно-голубой абстрактной блевотины с каким-то, зуб даю, философским посылом? Это даже не кич, Лавгуд. Это краше бы он без нихуя из дома выперся. Такое на себя натянуть — это умудриться надо! Хотя, возможно, он выпал из постели в мусорный бак и так погнал… Эй! Куда ты вырядился? Надеюсь, не на свиданку? — Бля, пацан, ты чё творишь! — ужасается Майк, отдёргивая Ирвина от края ограждения. Но в этом уже нет смысла, ведь незнакомый омега точно определяет место, откуда до него долетают наглые реплики, и близоруко прищуривается в попытке разглядеть крикуна. — А кто ему скажет? Это стыдобище, видать, считает себя неотразимым. — повышает градус наклёвывающегося конфликта Ирвин, речи которого становятся всё громче. — Если твоему парню за тридцатник, учти: инфаркт нынче помолодел! Не сведи его в могилу своим креативным прикидом! От абсурдности происходящего у Майка вырывается смешок. Ирвин расчёсывает ногтями родинки на щеке и натужно сопит, как будто для дальнейшего словоизвержения ему не хватает воздуха. Незнакомец по-прежнему не отзывается на провокации, зато почему-то не спешит уходить и с нечитаемым выражением лица смотрит на своего обидчика. — Он хороший человек, если что. И желает вам добра. — обращается к омеге Майк. — Извините! Просто у него как бы… методы жестокие. — Уёбские! — внезапно возражает незнакомец. — Окей, типа. Вы правы! Простите ещё раз! — сдаётся Майк, пожимая плечами, и бросает страдальческий взгляд на своего притихшего одноклассника. Блондинистый омега тут же показывает им средний палец. — Ой, да катитесь вы к хуям, придурки! — А ты переоденься! — всё-таки не выдерживает Ирвин. Официант натравливает на нарушителей общественного порядка администратора кофейни и охрану торгового комплекса — уже не до чаевых, поэтому приятелям приходится покинуть здание. Как только они садятся в машину, Майк спрашивает: — И чего тебя разбомбило, а? Подопухшие веки и нос, не в меру растрёпанные волосы, капли «Тизин» от конъюнктивита и красноты глазного белка, валяющиеся на приборной панели, бумажные платочки на заднем сидении… Как можно быть таким слепым? Майку становится не по себе. — У моего — любовник, в общем. Я фотки нашёл случайно. Такое же село, как этот вон, крашеный, белобрысый. На моську, конечно, покрасивее меня, но и постарше лет на пять-семь. Омега, само собой. — Ирвин многозначительно цокает языком и расковыривает едва заметный прыщик на лбу. После отработанными движениями извлекает из бардачка какой-то спрей, тональный крем и пудру. Обстоятельно опрыскивается, замазывает, припудривается, чихает. Майк на всякий случай не шевелится. — Неужто мой кобель задался целью наплодить себе наследников?! — взвизгивает Ирвин, и кажется, что он вот-вот заплачет. — А я… учиться после школы не планировал, одноклассничек! Не было у меня такой дури в университеты поступать, мне так-то скрипки хватило. Пусть родичи её напополам сломают и в жопы се засунут! Не буду я с ними жить, в общем, чё бы ни было. — Ого. И что тебя так расстраивает: потеря ли бытовых удобств или всё-таки любимого мужчины? — Ты, Лавгуд, прекращай быть умником, для твоего же блага! — цедит сквозь сложенные негодующей уточкой губы Ирвин, однако вид у него такой, будто он готов расхохотаться. Майк накрывает обеими ладонями свой рот, мотает головой в знак того, что и в мыслях не было, а потом, удостоверившись, что Ирвину уже лучше, застёгивает ремень безопасности. Пока Ирвин вставляет ключ в зажигание и выезжает с парковки, до Майка окончательно доходит, почему за столько часов, проведённых вместе, ни один любопытный бета, ценитель скабрёзных деталей, не допросил его на счёт близнецов! Этот Новый год для Майка состоит из бенгальских огней, лицемерного перемирия отцов, обжорства за полночь, дежурных фраз, поблёскивающей из-под кошачьего хвоста недопереваренной мишуры, немарких, тёмно-серых шерстяных перчаток под ёлкой, стихотворений (как это принято) про мечты и волшебство, рассказанных (потому что так положено) дядям, кузенам, дедушкам, безразличным и к поэзии, и к своему юному родственнику. А ещё на этот раз Новый год состоит из обожания на лицах Тони и Эдди при созвонах с ними по видеосвязи. Всё, что за долгое время Майку по-настоящему по душе в зимних каникулах — это бенгальские огни и его альфы. Наверное, поэтому ему очень трудно не вести себя, как восторженный пёс, которого он выгуливает второго января, накануне встречи с Тони и Эдди. Люк, хозяин своевольного ротвейлера, как обычно, пишет Майку напрямую, в обход приложения. Хотя это большая редкость, когда клиенты настолько доверяют выгульщику! Люди предпочитают постоянно переплачивать, но рассчитываться через официального, зарекомендовавшего себя посредника. В приложении работник сервиса по выгулу проставляет контрольные точки маршрута, фиксирует продолжительность прогулки, делает фотоотчёты, демонстрирующие, что его подопечный в порядке и наслаждается свежим воздухом, а не таскается по гостям за нерадивым выгульщиком. Однако Люку эти опции не интересны, он — исключение из правил. Вручая Майку своего ротвейлера и наблюдая, как тот прицепляет к страховочному поясу дополнительный поводок, Люк беззаботно делится последними выводами учёных, согласно которым псы слушаются омег с высоким тембром голоса чаще, чем остальных людей. Так уж эволюционно сложилось, что на уровне ДНК собачий мозг воспринимает омег, с их зачастую утрированно сюсюкающим стилем обращения и чёткой артикуляцией, как наиболее дружелюбных представителей человеческого рода. К тому же Люк утверждает, что у него отличная интуиция, подсказывающая, что Майк не может быть злодеем. Майку немного льстит благосклонность клиента, или причина в чём-то другом, но он берётся за выгул такой сложной породы, как ротвейлер, да ещё и альфа-пола, то есть потенциально проблемного пса, — в основном, из-за личности его хозяина. Майк прекрасно осознаёт, что животные-альфы, в отличие от бет и омег, повсюду метят территорию и, стоит зазеваться, норовят сбежать. Есть служебные породы, заточенные на выполнение команд, к примеру, лабрадор или немецкая овчарка, и есть псы жутко самостоятельные, упёртые, вроде эстонских гончих. Майк сталкивался и с такими любвеобильными хитрецами, что при средних габаритах создают хаос, которому позавидовал бы исполинский ньюфаундленд. Эти питомцы умудряются снять намордник, ошейник и обслюнявить каждого медлительного человека на их пути. Порой Майк соглашается выгуливать подчёркнуто стайные породы, типа сиба-ину или басенджи. Тогда он выводит сразу несколько псов, и вся эта куча барахтается, растрачивая коллективную энергию, а Майк предоставлен сам себе. Ротвейлер же считается вариантом для многоопытных выгульщиков, ведь псы этой породы непредсказуемы с чужаками. Но обаятельный Люк говорит Майку: — Привет, малыш! Как отдыхалось? Последовал моему совету по поводу братишек? И Майк готов опять гулять с его псом. К тому же, постороннему человеку проще рассказать о сокровенном. А Майку есть, о чём. Он не решается обратиться с этим к папе, к Ирвину или к кому-то ещё, кого давно знает. Люк, с его поистине отеческим отношением, очень кстати и располагает к себе, потому что по части разговоров он всегда «за». Да и кому этот взрослый, состоявшийся омега может растрепать о том, что у выгульщика его ротвейлера такая неординарная сердечная привязанность? Майк видит на безымянном пальце левой руки клиента широкое кольцо и думает, что он наверняка замечательный муж и папа. А Люк, будто это было сказано вслух, предлагает составить им с псом компанию в первые десять минут прогулки. Подбадриваемый тем, как участлив к нему клиент, Майк сообщает ему о своих тревогах. К примеру, что скромники-близнецы имеют подозрительно совершенные тела и почему-то не выставляют их напоказ. Потом, немного посомневавшись, Майк также признаётся Люку, при каких обстоятельствах он это выяснил. На что Люк чуть ли не подпрыгивает, хлопает в миниатюрные ладоши и заявляет, что у всех есть свои причуды, и Майку не о чем беспокоиться. Поскольку вряд ли его альфы — агенты ФБР под прикрытием. А даже если и так. Что плохого в службе на государство? Гораздо важнее, по мнению Люка, то, как близнецы формулируют статус их сексуального партнёрства. Ведь со слов Майка это: «Моногамия, если позволишь. Будем тусоваться, проводить течки, гоны, что угодно. А афишировать или нет, — как скажешь, так и сделаем. На твоё усмотрение». — Что я тебе говорил! — всплёскивает руками Люк. — Когда три человека одинаково сильно хотят быть вместе, когда у них — сейчас скажу своим профессиональным языком — «устойчивое соединение», без соперничества там, без перетягивания одеяла, то почему не попробовать? Если уж на то пошло, не признавало бы наше правительство триады как норму, так их не регистрировали бы загсы! Нечасто, пусть. Но на твой век хватит. Майк потерянно чешет у пса за ухом и не находится с ответом. Люк кладёт ему руку на плечо и легко сжимает. — Знаешь что, мальчик? — говорит он. — Полюби ты моих сыновей, вот я бы за такой союз шампанского выпил. — Пока, Блейк! — обращается Люк к ротвейлеру. — Веди себя хорошо!