Третий элемент

Полторы недели перед заселением в новое жильё Ирвин воодушевлённо суетится. И по делу, и не совсем, отчего Майку хочется на весь этот период пропасть без вести, а потом, когда придёт пора, так уж и быть, найтись. Нет, в кофейне, на знакомстве с родителями, представляя им этого своего будущего и официально единственного сожителя-бету, Майк ведёт себя хладнокровно. Тщательно пережёвывает то, что заказывают ему отцы, согласно или же отрицательно мычит — по ситуации, и почти не разговаривает. Таким образом, ни глава семейства Джонатан, ни его более чуткий муж Финн, не замечают в поведении сына ничего настораживающего. Они, как всегда на публике, заняты тем, что старательно изображают нормальную супружескую пару и излучают фальшивое дружелюбие. Тем не менее, в том числе и усилиями Майка Ирвин умудряется по-настоящему очаровать старшее поколение семьи Лавгудов. Особенно, что предсказуемо, омегу Финна. Растроганные тем, что сын взрослеет и якобы (со слов вызывающего доверие одноклассника) находится в двух шагах от получения перспективной работы неподалёку от арендованной квартиры, отцы с лёгким сердцем передают Майка в руки рассудительного товарища. Однако после этого церемониального обеда, смывая под душем пережитое за день, Майк сознаётся себе, что ждёт переезда с внутренним содроганием и определённо сторонится Тони и Эдди. К счастью, близнецы не навязываются. Как будто понимают: Майку необходимы время и личное пространство, чтобы прочувствовать то, что происходит между ними. Так же, как и чтобы разложить всё по полочкам в себе. Уму непостижимо, на что Майк охотно соглашается рядом с Тони и Эдди! Сперва «внеклассная работа на троих» в кино, потом в примерочной… Видимо, таково действие шоковой терапии, ведь при стыдливо-платоническом толкании локтями с Эдди и Тони в школьной теплице, когда на Майка никто не покушается, реакции его тела почти безобидны. Конечно, Майк в смятении: он то с ностальгией вспоминает свою полную асексуальность, то решительно хоронит её, исподтишка любуясь на Тони и Эдди, то считает своё везение незаслуженным. Но Майку точно нравится, очень нравится. Всё это. В первую очередь, до того, как сделать выводы о чём-то ещё, Майк предпринимает попытки осмыслить свой оргазм. Не тот, что он испытывает в сворачивающем кишки животном помешательстве течки. И не тот, что наступает при самоудовлетворении, которое с недавних пор Майк практикует в кабинке школьного туалета из-за спонтанного оживления его детородных органов при слишком долгом пребывании вблизи Тони и Эдди. Майка озадачивает другой вид оргазма, — от минета и римминга. Насколько он может судить, волшебно исполненного его альфами. Эта разрядка ярче двух вышеупомянутых, но, если быть честным с собой, то Майк описал бы её как щекотку в нижней части живота, затем нестерпимые позывы к мочеиспусканию и, под конец, нечто, вроде мгновенного освобождения от тяжёлого груза. Похоже на абзац об этом явлении из учебника. — И хрен ли тогда каждый омега пузырится от важности и разглагольствует, какие звёзды увидал, кончая, едва пообжимается с альфой?! Причём с любым. Как будто факт наличия альфьей хромосомы у партнёра уже гарантирует кайф! — недоумевает Майк. Он не может определиться: обязательно ли ему чувствовать такой же по масштабу восторг в связи со своим приобщением к половым радостям? Или реакция индивидуальна? Также для полноты картины Майку хочется узнать, как оргазмы ощущаются альфами в первый раз и потом. А главное, каково с ним Эдди и Тони, которые явно опытны, но терпеливы и не считают Майка асексуальным фриком, даже когда порой он сам о себе такого мнения. Сжать в каждом кулаке по возбуждённому члену и, действуя, как со своим собственным, довести двух альф до финала — тут не нужно быть семи пядей во лбу. Тем более, вовремя предоставить рот, чтобы в него попало как можно больше чужой спермы. Члены у близнецов такие лестно твёрдые, длинные, толстые, и к тому же на ощупь, как пропитанный маслом шёлк или тёплый парафин, что, оказавшись напротив них, рот Майка открывается непроизвольно. Сперма на вкус — странная, поскольку Майку не с чем сравнить. А что касается поцелуев, Майку трудно вообразить себя слабее и одновременно всесильнее, чем когда близнецы стонут в его губы. Однако при мысли о Тони и Эдди, трогающих его чаще, у Майка панически перехватывает дыхание. Он не уверен, что готов к этому и создан полноценным омегой. Что бы это ни значило… Майк предпринимает всё возможное, чтобы отвлечься: занимает себя учёбой, подработками, сортировкой нужных и не очень вещей по коробкам, генеральной уборкой освобождающейся комнаты, мониторингом образовательных грантов и даже составлением резюме для Ирвина! Таким образом, на глупости у него нет ни минуты свободного времени. Но хлопоты вокруг необустроенного, только что арендованного жилища всё-таки позволяют папе-омеге вытащить Майка в супермаркет за тарелками, чашками, столовыми приборами, сковородами, полотенцами, вёдрами, шторами, ковриками и прочими мелочами в заранее строго согласованной с Ирвином цветовой гамме и в рамках выделенного всеми причастными бюджета. Дома между супругами Лавгуд устанавливается зыбкое перемирие, которое постоянно фонит затаившейся враждебностью и рикошетит по Майку. Так что он рад для разнообразия побыть с папой Финном без папы Джонатана. Этот их совместный поход в супермаркет как будто исцеляет обоих. Правда, в какой-то момент на них, откуда ни возьмись, то есть из-за стеллажа с бытовой химией, выруливает развесёлый Алекс Фьюри в сопровождении незнакомого Майку беты, примерно того же возраста, наверняка старшеклассника. Алекс неловко замирает, скребёт ногтями щетину. Сморщив лоб и не поздоровавшись, демонстрирует активную мозговую деятельность, однако мечется взглядом между Майком, похожим на него взрослым омегой и своим спутником. А потом, приняв тот факт, что Майк смотрит сквозь него и больше интересуется витриной, бочком отступает обратно за поворот. Но и это обстоятельство не портит Майку с Финном настроение. — Какие стеснительные ребята, да, малыш? — скорее, чтобы поддержать беседу, чем потому что это достойная тема для разговора, размыкает свои тонкие, бескровные губы папа. — Не то слово! — усмехается Майк, памятуя о том, что Алекс Фьюри бывает чудовищем в комфортной для него среде. — Может, по мороженке? Возле отдела виднеется кафе, и там есть простое сливочное, без добавок, и ванильное, которые очень кстати предпочитает Финн. А также фисташковое, для Майка. Хотя сегодня папа, по мнению Майка, и выглядит намного свежее обычного, он куда менее вынослив в забегах по магазинам и, в отличие от сына, традиционно нуждается в передышках, каждые час-два. Поэтому Лавгуды оплачивают то, что уже находится у них в тележке, благо, небольшая очередь к кассе позволяет сделать это быстро, и направляются к выходу из отдела. Внезапно, в шаге от антикражной рамки, кто-то из покупателей с грохотом разбивает неупакованный торшер. Майк успевает инстинктивно загородить папу собой и прикрыть лицо ладонью, чтобы не попали осколки. А там есть, чему попадать: в стороны разлетаются металлические детали, провода, плафоны, кусочки пластика, тонкого стекла лампочек и обломки абажура с острыми краями. Травмоопасная ситуация, но красивая, по мнению Майка. Удостоверившись, что папа в порядке, он улыбается. Пока дети визжат, взрослые кудахчут, а уборщиков поблизости нет, Майк просит разрешения сфотографировать то, что остаётся от торшера, и тут же привычно публикует снимки, выполненные с нескольких ракурсов, в своём инстаграме. Валяющиеся на бетонном полу внутренности торшера, сбрызнутые керамическими осколками белого абажура в синий цветочек, смотрятся высокохудожественно и живьём, и на экране смартфона, даже без фильтров. «Возьми мне такой же» — впервые снисходит до комментария в аккаунте Майка Ирвин. Потом последний пост обогащается сразу тремя лайками, и в личных сообщениях появляется послание: «Если эта хуёвина не дороже пятидесяти баксов, конечно. Деньги отдам в школе». «Наличка» — отмечает про себя Майк. Значит Ирвин не отсиживается без дела, направо и налево тратя отступные, недавно переведённые ему на карту признавшим свою вину предателем-бывшим. Очевидно, что Ирвин придерживает их как резервный фонд, живёт по средствам, продолжает подменять своего кузена в должности баристы и, раз уж ему перепадают неплохие чаевые, справляется. Всё-таки у этого обаятельного лентяя с потребительскими замашками есть неоспоримый плюс: Ирвин старается не быть ничьим должником, а если и требует чего-то от других, то согласно предварительному договору. Как в случае с вынужденно бросившим его пожилым любовником, например. В размышлениях об этом Майк почти врезается в ногу Алекса, вольготно вытянутую им в проходе между столиками кафе, однако вовремя останавливается и перешагивает её. Недолго думая, Финн берёт пример с сына, разве что сопроводив свои действия скомканными извинениями. Рядом с Алексом тот же бета, и судя по мимике, они о чём-то горячо спорят. Но, едва опознав спины перед собой, Алекс умолкает, подскакивает и, шипя объяснения в ухо своему спутнику, успешно волочет его к барной стойке. После чего они пулей покидают супермаркет, как будто через систему вентиляции по зданию распространяется ядовитый газ, от которого нет антидота. Папа смотрит на сына своими рано постаревшими, светло-карими глазами с короткими рыжеватыми ресницами, и у Майка щемит сердце, как если бы они разъехались ещё год назад и мучительно тосковали друг по другу. Майку не найти нужных слов, ему бы сперва в себе разобраться. А папа ни о чём не спрашивает, только понятливо качает головой, хотя вряд ли догадывается о причине этой мизансцены с Алексом и безымянным бетой. Поглощая мороженое, Финн постепенно веселеет, и Майк перестаёт за него беспокоиться. Вместо этого Майк медитирует на помешивание какао брендированной ложкой в форме очень длинношеего лебедя и принимается истолковывать поведение Тони и Эдди, касающееся обидчиков их омеги. «Вот они отгоняют от меня придурка Фьюри, ок. Это чтобы защитить? Или потому что типа соперник?» — думает Майк. «А что, если теперь они так не только с мудаками будут, но и со всеми подряд? Встречаться с говнистыми собственниками — это, наверное, та ещё херня. А ведь мы не добрались до секса с проникновением, не то, что до узла и метки…» Щёки Майка вспыхивают лихорадочным румянцем, и ложка противно брякает о бортик бокала. «Они что ли ревнуют меня?» — не унимается потревоженный мозг Майка. «Да ясен-красен ревнуют! Так, при случае, зыркнут на посторонних альф типа «пшли на хуй!» и дальше себе ботанят, как ни в чём ни бывало, уткнувшись в книгу. Очёчки только поправят и чёлки под кепки запихнут, чтоб там не волосы были, а монолитная плита… Всё-таки они что-то с чем-то! Ни на кого не похожи. Разве что друг на друга. И как они справляются с ревностью, если их у меня — двое? Считай, классическая литература изобилует сюжетами, где за возлюбленного могут разосраться вхлам не то что братья, даже отец с сыном! Я бы на их месте, наверное, ревновал» — подытоживает Майк и мысленно благодарит папу, перенёсшего в своём сложном браке несколько абортов. Майк не в состоянии честно ответить себе: стал бы он знакомить Тони и Эдди с симпатичным братом, будь он у него, или не стал. Сейчас Майку радостно оттого, что его альфы практически не контактируют ни с другими омегами, ни с бетами. Ирвин — не в счёт. Однако Майк поражён тем, что это его вообще волнует! Как выясняется на следующий день, Ирвин трудится не только над освоением нехитрого, но энергозатратного ремесла баристы. Он не из тех, кто долго терпит дискомфорт! Воспользовавшись какими-никакими связями в модной индустрии, этот юноша, чей гардероб ещё месяц назад ломился от люксовых нарядов, просачивается на кастинг моделей для рекламных съёмок в каталог одежды, обуви и аксессуаров от локального дизайнера. По доброте душевной, иными словами, ради обеспечения себе моральной поддержки, Ирвин агитирует Майка отправиться на кастинг вместе. — Там их фотограф, Сэм Тарански, альфа под сорокет, не будет возражать, если ты восхищённо полупаешь на него глазками. Зуб даю. А заодно, глядишь, чему и научишься. Он профи! Попоёшь ему дифирамбы, как следует, — может, ещё и камеру даст потрогать. Майк не надеется на подобную привилегию от фотографа, по слухам, падкого на свеженьких омег. Однако заключает, что побывать на съёмках стоит в любом качестве, ведь его самый смелый план, который всё же теплится где-то в чулане сердца, — не упустить ни единого шанса и побороться за карьеру мечты. Майку достаточно понаблюдать издалека. Конечно, в день кастинга Сэм Тарански никого не подпускает к своему рабочему инструменту, профессиональной камере, и погружён в процесс создания тестовых снимков, пожалуй, больше всех присутствующих. На Майка он отвлекаться и не думает! Чего нельзя сказать о постоянно щипающем край своей футболки Ирвине. — Когда ты уже снимешь эту стыдобу?! — указывает он на пуховик Майка, а после на гору верхней одежды, под которой погребена напольная вешалка. — Повесь туда вон, без крючка, накинь поверх. Ничё с ними не будет, у некоторых такой же тупой шмот. — Так а ты не боишься, что они предпочтут меня? Как модель. — насмешливо поддевает Ирвина Майк. — Поверь мне, Лавгуд, им нужен кто-то пораскованнее. Ни у кого в Арапахо нет времени возиться с омежкой, обмотанным в пять слоёв текстильной брони. Майк избавляется от пуховика, прилаживает его на вешалку, но не перестаёт быть объектом пристального внимания Ирвина. — Чё это? — замогильным голосом спрашивает он и тычет пальцем в грудь Майка, а потом стучит ногтем по пуговице. — Тебя своим дедовским стильком облучили Морстены? — Раньше было скорлупой кокосового ореха… — Само собой. В твоё оправдание, Лавгуд, ты не пытаешься скрывать, что ебанутенький! С этого момента Ирвин упрекает хихикающего в воротник Майка, не делая в речи даже секундных пауз. Оказывается, Майк позорит восходящее светило подиума. Вместо того, чтобы стать для друга опорой в этот знаменательный и очень стрессовый день, он фланирует перед приличными людьми чёрт-те в чём! Уловив изумление на лице Майка, Ирвин раздражённо поясняет, что «фланировать» — это слоняться, и, крутя романы с мужчинами под шестьдесят, ты не можешь не впитывать их лексикон. Кроме того, Ирвин сообщает Майку, что жалеет о своём решении привести его сюда, ведь теперь ему приходится стоять рядом с этой безобразной реинкарнацией хиппи. Никому уже не докажешь, что он не имеет отношения к ущербному внешнему виду друга! Так Ирвин и заливается ужаленным под хвост соловьём, пока не настаёт его пора проходить кастинг. Почти готовая к релизу дизайнерская коллекция марки Арапахо, которую предстоит выгодно продемонстрировать в каталоге с помощью трёх десятков разновозрастных моделей, посвящена закату в высокогорье. Естественно, во многих вещах встречаются оттенки предгрозового кирпично-красного цвета, охры, серо-голубого и фиолетово-коричневого, то есть те сочетания, что комплиментарно смотрелись бы на Ирвине. Поэтому, глядя на бледную кожу без изъянов, блестящие, как будто шоколадные волосы и грациозную походку одноклассника, Майк уверен в его успехе и уже предвкушает, как тот преодолеет отборочный тур и тут же сменит гнев на милость. Однако Майк не знает, куда себя деть, когда откуда-то сбоку к нему подкрадывается модельер Джим Арапахо собственной персоной и внезапно хвалит сперва кардиган грубой вязки, приобретённый пару недель назад в секонд-хенде и слегка усовершенствованный новым владельцем, а потом и самодельные пуговицы. — То есть как это он заценил эту херь, сбацанную из говна и палок?! — осипшим от потрясения голосом брюзжит Ирвин, мгновенно переставая сиять оттого, что отныне он — фотомодель. — А так, что, цитирую: серо-синий в фиолетовую искру, натуральные материалы и индивидуальный подход — это хорошо! В итоге вплоть до самого дня переезда Майк пыхтит над пробной партией пуговиц, приглянувшихся Джиму Арапахо, только несколько усложнённой конфигурации. Он использует шило, нож для чистки овощей, газовую плитку, чтобы раскалить эти предметы; набор напильников, наждачную бумагу для разных типов шлифовки — из залежей отца-альфы в кладовой, наследства от древнего ремонта; ракушки, собранные летом, а также скорлупу некоторых орехов, для которых характерна должная прочность. Майк окрылён идеей выполнить поставленную ему задачу в считанные дни, однако чувствует большую ответственность за результат и, вероятно, поэтому губит одну заготовку фигурной пуговицы за другой. А когда подходит срок покинуть отчий дом, Майк, матеря себя на все лады за медлительность, упаковывает эту фурнитурную мастерскую и лично транспортирует её до съёмной квартиры. То есть в пути он держит коробку с пуговичными полуфабрикатами у себя на коленях в то время, как остальное его имущество беспризорно едет в кузове. Тони и Эдди обеспечивают это мероприятие и мини-грузовиком с учтивым водителем, и помощью в перетаскивании чего бы то ни было из пункта А в пункт Б. Своё деятельное участие они объясняют Майку тем, что люди, перебравшиеся из Нью-Йорка в Денвер несколько месяцев назад, в курсе, как организовать переезд. Вся необходимая мебель и бытовая техника в квартире уже имеется, а после визита клининговой компании там незачем наводить чистоту, так что, частично разобрав богатства Майка и Ирвина, близнецы принимаются за сервировку стола к новоселью. — Тех, кто не альфа, попрошу расположиться в креслах, предварительно выудив себе по бутылочке эля из холодоса! — размахивая руками, изображает заботливого стюарда Тони. — Или же, если вы настроены соблюдать радикальную трезвость, рекомендую лимонад. Ужин, заранее приготовленный Тони и творчески извлечённый Эдди из контейнеров в домашнюю посуду, великолепен. Наевшись чуть не до икоты, все четверо парней разбредаются по квартире, будто это музей. В некотором роде так оно и есть. Им ещё предстоит изучить расположение и функционал многих элементов необжитого пространства. Очевидно, что захмелевший от алкоголя Эдди нестерпимо хочет курить, и потому его то и дело примагничивает в угол, где установлена вытяжка. С учётом того, что это мощное устройство от проверенного производителя, а эль всё-таки плещется в желудке каждого из присутствующих, никто не против даже пачки синхронно дымящихся сигарет. Но Эдди почему-то мнётся, не идёт в магазин, и тогда Тони достаёт нюхательный табак, из-за чего к концу посиделок на кухне нет ни единого обладателя чистого и не чихающего носа. В прихожую они вваливаются в припадке смеха, и сперва Майк не понимает, зачем. А потом Эдди и Тони вдруг отказываются переночевать. Как-то очень целомудренно целуют Майка и обещают вернуться завтра. С одной стороны, Майк вздыхает с облегчением, ведь сегодня ему не до особых гостей в своей спальне. Но, с другой стороны, лежа без сна в удобнейшей кровати королевских размеров за полночь, Майк думает: почему они ушли?