Третий элемент

— Короче. Мало того, что ты был прав: они безупречны, как хуй знает. Как венец эволюции! — Майк захлёбывается воздухом, вываливая на Ирвина накопленные впечатления. — Я и пожамкал, и кой-чего подглядел — проснулся раньше них. У Тони татухи везде. Тут, тут, и тут, рукавом ещё, на ноге внизу, сбоку. Типа большие, цветные. Красота… Ему идёт. А у Эдди мощные ноги — ахуеть, не встать! Я залип минут на несколько. Потом отвис, погуглил. Так это у велоспортсменов похожая мускулатура, прикинь. — Ты разве не должен бы ссаться кипятком от восторга, не? Первая ночёвка всё-таки. Натёрли они тебе там, что ли? Двумя дирижёрскими палочками. Видать, потому и перегрелся. — Даже при моих зачаточных познаниях в симфонической музыке скажу: зря ты так. — Майк настолько поражён сравнением, что не успевает смутиться. — Никогда не видел дирижёрскую палочку толщиной с… твою лодыжку! — Нормальный альфий прибор, то есть. — смеётся Ирвин. — А главная фишка не в этом: ещё у Эдди на заставке телефона — собакен, с которым я гуляю! — С чего ты взял, Лавгуд? — С того, что ротвейлеры для меня — не на одну моську. Это ж не корейские айдолы! Во-первых. И во-вторых, на нём ошейник, как у Блейка, пса моего любимого клиента. — Майк накручивает на указательный палец прядь волос, дёргает за неё, высвобождает палец, снова накручивает, неловко трясёт головой, а потом суёт руки в карманы пижамных штанов и принимается расхаживать по кухне широкими шагами. — Короче, зовут Люк, омега. Добрый, понимающий. Всем бы такого папу! Фамилии в анкете нет, я проверил. А ошейник точно такой же. Ясно тебе? Тут не промахнёшься! Как думаешь, хозяин Блейка — морстеновский батон? — Тебе виднее. Похож? — так и не заразившись детективным настроением, вяло отзывается Ирвин. — Типа того. Сходство есть, правда, какое-то поверхностное, что ли. Вроде как, уши и овал лица. Если б глаза с азиатским разрезом были или губища, как у близнецов, — другое дело! А так… история мутная. Возраст-то подходящий, только одет в свежие коллекции Валентино и Рика Оуэнса, если что. В меру балуется косметологией, носит непошлую ювелирку… Я бы ещё посравнивал, но от этого Люка нихрена нет заявки на выгул! — При этом твои фигуристые очкарики гоняют в обносках? — прищурившись, медленно, с выражением, как будто сам себе проговаривает известные факты Ирвин. — Игнорят спортивные элективы, и из всей их родни в школе появляется исключительно дедок, в таком же говняном шмоте… — Типа да. — Может, они не упоминают родичей потому, что те в хуеватом разводе? — с видом победителя выдвигает гипотезу Ирвин. — Судя по актуальной обложке, их упакованный папанька-омега отжал себе нехилую долю общих баксов. Отец-альфа, зуб даю, пустился в пляс по блядям. Ему ж не привыкать! Чего бы они развелись? А братишки в депресе живут с дедом, которому нихуяшеньки не перепадает… Или близнецы — приёмные! Брак распался — родичи скинули их тому, кто забрал, и в хуй не дуют. Ты бы на них не давил, в самом-то деле. Понаблюдай пока. Для Морстенов это болезненная тема, как пить дать. Майк сморщивает лоб так сильно, что физически ощущает заломы на коже. Он перестаёт наматывать круги по кухне, забирается в кресло с ногами и отупело смотрит на контейнер с яблочными слойками, испечёнными и оставленными тут хозяйственным Тони. Расследовать загадку близнецов тем сложнее, что Майк сам не особо распространяется о семье. Не только со своими альфами. По большому счёту, со всеми. Если ему нужны откровения от Эдди и Тони, а так оно и есть, то, возможно, стоит подать им пример! Для начала, признаться, что папа Финн звонит каждые пару часов, по любому притянутому за уши и прочие части тела поводу. Наверняка в курсе, что это тяготит Майка, ведь Финн — мужчина неглупый, но явно не планирует притормаживать. Школьный психолог рекомендует Майку строго дозировать общение с родителями, ибо оно деструктивно, причём и для взрослых тоже. Хотя бы полгода созваниваться раз в пару недель, а встречаться — и того реже. Потом допустимо чуть подсократить дистанцию, но сейчас настоятельно просить отцов выбрать для себя по специалисту и на регулярной основе посещать терапию. Майку важно как следует абстрагироваться от застойного конфликта родителей, их разрушительных программ и ролей. У него полно своих задач! Как минимум, достойно пройти стажировку и продолжить профильное обучение после выпускного класса школы. А как максимум… у Майка два альфы. И ему так страшно оступиться, что временами он едва осознаёт себя в пространстве. Между тем, пока Майк внимательно присматривается к Тони с Эдди, попутно привыкая к отсутствию прессинга со стороны папы-Джонатана и уговаривая папу-Финна оставить попытки извести собственного сына, вместо чего обратиться за помощью к тому, кто может её оказать, проносится неделя, другая, и Майку становится немного стыдно перед Ирвином. Нельзя сказать, что у соседа по квартире всё идёт гладко, по смазанным рельсам. Прознав о расставании с пожилым спонсором и отказе Ирвина находиться в одной жилплощади со своими отцами, в гости к нему с очевидно воспитательными целями заявляются дядюшки, прямым авиарейсом из Швеции. Это супружеская пара из одинаковой комплекции альфы и омеги чуть за сорок. Оба среднего телосложения, скромные, приятные в общении, истово верующие и неплохо обеспеченные баптисты. — Не сектанты и ладно! — оценивает их Ирвин, но взгляд, горящий лихорадочным блеском, отводит куда-то в угол. — Зато община, с которой они двигаются много лет, поддерживает своих, случись какое говно. Даже подыскивает мужей тем экземплярам, кто засиделся во вторых скрипках… С этим всё схвачено! Карьера Ирвина успехами не вдохновляет, к тому же он не приспособлен ни к экономии, ни к соблюдению каких-либо иных условий самостоятельности. Вероятно, поэтому Ирвин благодарно, но, как само собой разумеющееся, принимает от своих зрелых дядюшек заботу в виде оплаченных счетов, с искренним удовольствием сопровождает их по музеям, паркам аттракционов и вообще предпочитает проводить время с ними, а не на кастингах и, уж тем более, не в фартуке баристы. По сути, Ирвин возвращается к прежнему окружению — контролирующим компаньонам, которые намного старше него. Разница только в том, что с дядюшками у него не романтические, а родственные отношения. Наверное, Ирвину трудно совсем без желчи смотреть на Майка, который постоянно занят обработкой очередных керамических осколков с блошиного рынка для бренда Арапахо. Майк добывает их не наугад, учитывает происхождение, тщательно отмеряет степень цитирования, чтобы не впутаться в нарушение авторских прав, если таковые имеются у битой тарелки или вазы, и, что гораздо важнее, избежать оскорбления приверженцев религиозного культа. Изделия ведь встречаются очень разные! Прежде, чем поместить осколок в новый контекст, следует чётко знать о смысловой нагрузке предмета, которым он был до поломки. После приобретения этого привередливого сырья и сверки с электронными каталогами, Майк непрестанно скоблит его, зачищает, раскалывает на подходящие по размеру сегменты и полирует по краям, чтобы после превратить в бижутерию или фурнитуру. Части одной изумительной, медового оттенка амфоры, Майк без заказа работодателя рискует обвязать толстой фиолетово-синей пряжей, фиксируя их, как картины в рамах, и в результате получает уникальный свитер, который бренд забирает в будущую осеннюю коллекцию. После этого события Ирвин оттаивает лишь, когда прославленный маэстро фотографии Сэм Тарански при всей команде Арапахо обзывает Майка «жопоруким неумехой» и просит его держаться подальше от съёмок людей. Майк не расстраивается, у него иммунитет к грубому обращению, кроме того ему не нравится снимать моделей. Пейзажи и подборки вещей — другой разговор! Но Ирвин не в курсе, достаточного уровня фото-аппаратуры для большей творческой свободы у Майка всё равно нет, так что кажущийся проблемой эпизод с Сэмом Тарански идёт их дружбе на пользу. К моменту, когда дядюшки Ирвина улетают в обратно Швецию, ему фактически становится некому изливать душу, и переключение на Майка, а также иногда и на Тони с Эдди, воспринимается всеми ими как нечто абсолютно естественное. — Сегодня эта ущербная херь с проплешинами посоветовала мне сбросить вес! Он как, совсем сдурел, не? Верит, что парень не из глубинки станет морить себя голодом ради таких перспектив! — размахивая руками и пиная по кухне, подобно мячику, пакет из-под продуктов, возмущается Ирвин. — Он сам-то гонял по этим перманентным кастингам? Тёрся в коридорах среди толп полуобморочных моделек на одну бледную рожу и с вонью изо рта, тоже от недоедания? Или сразу родился модным агентом?! Нет, я согласен, жалкие центы, которые нам платят, эффективнее всякой диеты. И при всех лицемерных трендах на плюс-сайз с бодипозитивом, шмот лучше всего сидит на мощах, когда вместо человека — суповой набор, кожа да кости. Только во имя чего я должен идти на такой экстрим? Даже гастролирующие по миру, относительно состоявшиеся модели в периоды дефицита съёмок вынуждены обзванивать, льстить, интриговать, рассылать предложения, ссаться от ужаса при виде морщин, конкурировать с десятками тысяч ничуть не менее симпатичных кандидатов, решаться на вариант «подставить жопу» и в итоге по первому зову нестись в какой-нибудь Гонконг эконом-классом. Чтобы на время проекта занять там бетонную коробку с другими ноющими звёздами подиума, двухярусными кроватями, клопами и минимумом полезной площади, в самом заблёванном районе города, где на каждом шагу клубы и бордели, и благодарить за неё, будто это и вправду можно считать квартирой. На том основании, что агентство отвалило за халупу, как за циркового слона. Это же Гонконг! А в промежутках между «отдыхом» в этом «стильном, курортном отеле» каким-то хуем умудряться ежедневно оттарабанивать пятнадцатичасовые съёмки! Неудивительно, что Ирвина смущает проза модельного бизнеса. Он представлял себе путь к вершине карьеры куда более поэтичным и стремительным! Конечно, Ирвину известно: в профессии распространён расширенный вариант работы телом — эскорт, зачастую с элементами разного уровня проституции, в том числе элитной. Но это совсем уж радикальное отклонение от его планов на будущее, поэтому Ирвин подумывает сменить сферу приложения своих усилий. Только, к сожалению, не может определиться, на какую. Перед отъездом на родину дядюшки снабжают Ирвина некоторым количеством денег. Этих средств наверняка хватит до конца учебного года, однако на счёт того, что делать дальше, дружелюбные родственники никаких идей не высказывают. Разве что предлагают своему американскому племяннику перебраться к ним, в Швецию и обратиться в баптистскую веру. Постепенно мысли, терзающие Ирвина, отражаются и на его немилосердно нахмуренном лбу, который он обычно бережёт, и на его поведении. Майк отмечает небывалую финансовую сдержанность своего соседа и одноклассника. Причём не судорожную, обещающую вскоре сойти на нет, а явно осмысленную. Из рациона Ирвина пропадают ресторанные блюда, из гардероба — оригинальные, небазовые вещи, а частые свидания с незнакомцами из интернета, которых Ирвин по-прежнему зовёт «кошельками на ножках», вытесняет штудирование самоучителя шведского языка. Естественно, ни Майку, ни Тони с Эдди не приходит в голову лезть к своему приятелю с расспросами. Помимо тактичности, у Майка есть ещё несколько причин уважать личные границы Ирвина: никто из них очевидно не нуждается в этом разговоре; Ирвин не готов сойти с намеченной дядюшками дистанции, даже предполагая наличие у своих приближённых одноклассников трёх альтернативных мнений; и невозможно не то, что сосредоточиться на дилемме приятеля, но и элементарно сделать домашнее задание, когда умопомрачительные альфы регулярно берут член Майка в рот, ласкают его в четыре руки, творят чудеса своими языками и ничего за это не требуют! При этом, если Тони старается дозировать собственный сексуальный напор, чтобы хоть как-то успевать за школьной программой, то Эдди сквозь смех и сопротивление приходится ставить в угол для раздумий, как это популярно среди родителей в некоторых обществах, не отличающихся чадолюбием. Вне дома ситуация обстоит примерно так же. В моменты короткой разлуки Майк получает провокационные текстовые сообщения, фото и видео вздыбленных альфьих ширинок, а порой и процесса самоудовлетворения. В основном, их автор — «неугомонный Эдди», так он записан у Майка в телефоне. Но бывает, в кадре умещаются оба брата… Гораздо сложнее справиться с пылающими щеками в школе, где при любом удобном случае близнецы ловят Майка в клетку из встречных объятий и утаскивают его куда-нибудь под лестницу или в туалетную кабинку, чтобы без посторонних свидетелей избавить от штанов, сомнений, запаса спермы в яйцах и после галантно препроводить на урок. А на большой перемене повторить это упражнение. «Для закрепления пройденного материала», — как иногда ласково шепчет на ухо Майку Тони, тайком поглаживая его по заднему карману джинсов. При таком насыщенном режиме к четырнадцатому февраля Майк достигает кондиции человека с непроходящей повышенной температурой, свойственной омегам в канун тяжёлой течки или больным плохо поддающейся лечению, прилипчивой формой гриппа. Его выбивает из колеи то, что прежде он вряд ли заметил бы. К примеру, представление, которое будто специально для Майка устраивает Алекс Фьюри. В разгар урока с подслеповатым учителем на замену этот самоуверенный обладатель золотистой щетины и неприличной фразы, вытатуированной на правом бицепсе, манипулирует членом омеги, сидящего с ним за партой в последнем ряду. С таким невинным взглядом, как если бы у того из расстёгнутой ширинки торчал джойстик. Одной рукой Алекс методично ублажает омегу, другой — потягивается, играя мускулами и оправдывая короткие рукава не по сезону. А смотрит он в процессе на Майка, неотрывно. Видимо, по замыслу Алекса, это должно быть интригующим шоу, показывающим, как крутой альфа может заполучить любого, по щелчку пальцев, но Майку отчего-то противно. Настолько, что он хочет выйти из класса и отправиться в оранжерею, немного понюхать цветочков наедине с собой. Майк с облегчением выдыхает лишь, когда Тим Салливан появляется во дворе школы в обнимку с обритым налысо, конопатым, громкоголосым омегой выше него ростом и выглядит абсолютно довольным своей пассией. Однако эффект сохраняется ненадолго, ведь рано или поздно наступает момент ознакомления с валентинками… Сам-то Майк их обычно не пишет, и на этот раз тоже. Потому что не понимает: зачем, как. Но в его шкафчике — россыпь посланий. Хочная жопа. Прессуха тож ничё так. Нет, без шуток, Лавгуд, я бы затискал! Всегда такой независимый! Восхищаюсь тобой! Лучше б ты сёдня пропустил всё, это не твой праздник! Туси со щелеглазыми уродами Морстенами! Ох, Лавгуд, вот нахуя тебя папа высрал?! А нам теперь мучиться. Да каждый первоклашка и тот скажет, что ты — дешёвка, каких мало. А у тя пупок не развяжется — с Алексом Фьюри на выпускной? Много на ся берёшь, прошмандовка уёбищная! В зеркало-то хоть иной раз смотрись. Нет зеркала? Твои родичи с пола едят? Воспользуйся лужей! Тя ж, страхолюдина, даже причёсываться не научили! Я так хочу быть с тобой, Майк. Аж стрёмно! Но это вряд ли сбудется… Калейдоскоп смыслов, адресованных ему, поражает Майка своим разнообразием. Впрочем эти эмоции — ничто по сравнению с тем, что он испытывает, дойдя до открытки от Тони и Эдди: Сладкий наш малыш Майки! Мы влюблены в тебя до потери пульса, чтобы ты знал. И в этой связи, не согласишься ли ты на сегодня стать нашим секретным Валентином? Майк чувствует себя героем миллионов молодёжных романтических комедий вместе взятых. От бессилия он прислоняется спиной к дверцам шкафчиков и, иронизируя над самим собой, стереотипно сползает вниз, пока не упирается копчиком в пятки. Он трёт глаза, перечитывает открытку, умывается прохладной водой из питьевого фонтанчика, но так и не находится с ответным признанием своим альфам на международный День всех влюблённых. Когда Тони и Эдди подкрадываются к Майку, зовут его на следующий урок и весьма убедительно делают вид, что не ожидают от него чего-то, вроде картонного сердца с трогательной подписью, Майк готов выпрыгнуть в окно и убежать в лабораторию по химии, чтобы раствориться там в кислоте. Потому что Майк привык к ежегодным пачкам валентинок, однако никто важный для него никогда не говорил ему «я люблю тебя». Да ещё и так просто! Даже родители, деды, дяди, племянники, кузены, немногочисленные друзья семьи… Вряд ли потому что не любят Майка, но так уж у них принято: многое подразумевается, а озвучивать, вроде как, необязательно. Зайдя домой, с порога зацелованный близнецами Майк ошеломлён. Он не может произнести ни слова, зато ощущает, как прямо сейчас становится старше. Тревога отступает. Страх, стыд, обида, недоверие — остаются в прошлом. Майк обвивает руками шею Эдди и благосклонно улыбается ему с Тони, давая понять, что сегодня они идут дальше. Эдди с лёгкостью подхватывает Майка и несёт в ванную, а потом в спальню. Внешние раздражители исчезают: не слышно ни гудков автомобилей с улицы, ни криков ссорящихся прохожих. Мир сужается до постели, в которой Тони красноречиво льнёт спиной к груди Майка и Эдди подносит головку своего монументального члена к губам Майка. Рецепторы лопаются от наслаждения, как наполненная конфетами игрушка из папье-маше — от удара биты. Майк впускает в свой рот член Эдди и в то же время протискивается в смазанный анус Тони. Кожа у Эдди между ног — очень нежная, вкусная, волосы коротко подстрижены, и пахнет альфа так, что не оторваться! Внутри Тони горячо и ни на что не похоже. Когда потный, запыхавшийся, счастливо стонущий Майк кончает, высасывая из Эдди последние капли спермы и вколачивая собственный содрогающийся от напряжения член глубоко в Тони, он прокручивает на повторе одну и ту же мысль: «Они любят меня. Любят. Меня. Они меня любят! И я люблю их».