Третий элемент

Чем мучительнее в висках у Майка отзывается исповедь Тони и Эдди об их покерном долге, тем усерднее он зазывает прохожих в ресторан с морепродуктами. Апрельское солнце плавит Майка внутри ростовой куклы устрицы, хотя из собственной одежды на нём только хлопковые шорты. Тем не менее листовки он раздаёт всем, кто соответствует параметрам целевой аудитории, без задержек. Приветственные реплики же, в строгом согласии со скриптом промо-акции, он произносит сквозь располагающую к себе улыбку. Сегодня это — его работа. Кроме того, через пару часов Майку предстоит занести громоздкий реквизит обратно на склад; ответить за повреждения ростовой куклы, если таковые имеются; отчитаться перед супервайзером о прошедшей смене; удалить пропущенные звонки и сообщения от своих альф, не читая их; возможно, заблокировать Люка, потому что он проявляет непрошеное участие в чужой драме; забраться под душ. И лишь потом с головой рухнуть в осознание открывшейся ему вчера реальности… — Значит оранжерея оплачена Морстенами? — взволнованным шёпотом рассуждает Майк, пока поблизости нет людей. — Феррари же, которые они загнали, чтобы замутить это дело, куплены на какие деньги? Ясен-красен, не на их личные. Нашли себе благотворительный проект, блядь. В лице меня. Удачно нашли, хрен ли! Я ведь, как лошара, напридумывал про говняный развод, бедного деда… А тот дед им — никто. Типа наёмный дед. И с деньгами у них всё ок: один выгул собакена и тот стоит, как три моих ужина! Майку до икоты хочется вывалить свои переживания на папу-Финна или Ирвина, или даже папу-Джонатана, на случай, если для решения этой сложноскроенной задачи оптимален жёсткий подход. Ему кажется, что терять теперь нечего. Под вопросом квартира, потому что только их с Ирвином доходов для её аренды мало. Но Майку трудно определиться, как он сам относится к случившемуся. При этом советы другой заинтересованной стороны могут запутать его окончательно. А школьный психолог по субботам не консультирует. — Да пошли они на хуй, правда. Я ещё сочувствовал им, мудозвонам! Они же охуенные, топовые сыначки своих ахуенных, топовых родаков. Которых, так-то, тоже трое, как и нас. Мда. Не привыкать пацанам, короче. Не то, что некоторым. По собранным в пучок волосам ручьями стекает пот, попадает глаза и прокладывает себе путь вниз, чтобы впитаться в резинку шортов. От раздражения нос шмыгает, распухает, глаза плачут, а лицо от всех этих выделений саднит и чешется. Кроксы благоухают и противно скользят по ступне пыльной жижей. С кислородом в ростовой кукле тоже нездорово. Полуобморочного Майка преследует мысль не то, что срочно понаматывать ненавистные пряди на палец и подёргать их, или выжать мокрый волосяной комок, как половую тряпку, а воспользоваться первыми попавшимися ножницами по прямому назначению. Майк едва дотягивает до момента, когда пора избавляться от жуткой поролоновой дряни с засаленным сетчатым окошком для вентиляции где-то на уровне подбородка. Обувь после себя, несмотря на спешку, приходится опрыскать антисептиком и противогрибковым спреем. Возможность принять душ руководством не предусмотрена, поэтому промоутеры заботятся о гигиене предметов общего пользования хотя бы так, а потом вытираются салфетками и разбредаются по домам. — Куда я влип… — закипает Майк, имея в виду не то, что во вторник и четверг ему предстоит опять изображать устрицу с пачкой листовок в несуразных перчатках. — Эти альфы же без тормозов! Кого только не переебали ещё в Нью-Йорке и даже из Денвера скатались на гон в глендейлский блядюшник! Чтобы потом, как ни в чём не бывало, срать мне в уши про чувства. Дохрена возвышенные, блядь. Типа, а что? От меня же кайфа не дождёшься. Я недоомега! Так, зверушка для пообжиматься. Значит ясно, чё это за любовь… Вваливаясь в квартиру, Майк разрывается между необходимостью смыть с себя признаки лишённого всякого благородства труда и совершить набег на запасы съестного. Побеждает второе, потому что Ирвин, как обычно в последнее время, дома. Бета сидит на столешнице в расшитом чёрными, глянцевыми пайетками кроп-топе, тесных леггинсах и, болтая босыми ногами, ведёт переговоры на смеси английского со шведским. С экрана планшета на Ирвина смотрит какой-то представительный скандинавского типажа альфа в очках, лет сорока. Как очевидно из их диалога, — доктор. Тон у альфы, в основном, бесстрастный, как будто он оперирует человека под местным наркозом, но иногда он позволяет себе флиртующие движения бровями. Даже когда упоминает баптизм! Майку уже без проблем даётся распознавание этого слова на слух В некотором смысле, ситуация для него складывается наилучшим образом, ведь можно не делиться с Ирвином своим потрясением и при этом чувствовать его присутствие рядом. Какая-никакая, а поддержка! Так что Майк запихивает в себя бутерброд с куриной грудкой, огурцом и маасдамом, жестами интересуется у Ирвина, не сделать ли ему такой же, видит протестующее мотание головой, запивает отказ пообщаться банановым йогуртом и перемещается в ванную. — Испытай нас, как угодно, Майки, мы были предельно честны, учитывая обстоятельства! — проникает в его мысли обеспокоенный голос Тони из воспоминаний о вчерашнем дне, пока прохладные струи исцеляюще нежат тело. — Скажи только, мы хоть лес тебе навтыкаем вокруг дома! Договор? Притараним саженцев, высадим своими руками, будем удобрять, пропалывать участки от сорняков, поставим ограду… И вообще. Как мы ещё должны были себя вести, если полюбили тебя? Не ухаживать? — Это да, сладкий. Мы перед тобой душу вывернули! — вторит брату Эдди. — Вывернули… — цедит сквозь зубы Майк, отплёвываясь от вездесущей воды. — Может, мне теперь не считать за мудачество, когда альфы, так-то типа приятели из школы, миляги-ботаны, неадаптированные к агрессивному социуму, пасли меня в «Воинствах» и прикидывались, что мы не знакомы?! Ещё и припахивали меня там вызволять их из плена своим виртуальным стриптизом! Майку сложно простить Тони и Эдди вмешательство в свою заповедную сферу жизни — нечастое, уединённое времяпрепровождение за игрой в «Противостояние великих воинств». Он и сейчас осилил бы пару-другую дерзких вылазок во вражеский стан саксов или венедов, чтобы отвлечься. Но иррационально опасается столкнуться с Эдди и Тони нос к носу. Даром, что месяцами не сталкивается, а теперь, вне всяких сомнений, случайно наступит на косу викинга, которым управляет один из его альф-близнецов! Даже если нет, играть, постоянно вздрагивая и озираясь, — сомнительное развлечение. Поэтому неприкаянный Майк, у которого пустая история переписки с людьми по фамилии Морстен, пустые строки в обычно забитом планами ежедневнике, пустые контейнеры из-под выпечки Тони, пустые полки со сменной одеждой больших размеров, бесцельно плутает по квартире. Майк ставит чайник и добегает до плиты лишь, когда половина его содержимого испаряется. Заливает кипятком заварку и в итоге разбавляет полученную концентрированную черноту, скорее похожую на нефть с угольными хлопьями, чем на индийский чай, в пропорции один к тридцати. Успешно добавляет сушёный лимон и гвоздику, но рассыпает сахар по столу. Накладывает себе печенья с цукатами в пиалу и опрокидывает её на пол. Выходит с кружкой на балкон, чтобы посмаковать бодрящий напиток на свежем воздухе, и через час чай оказывается нетронутым, а Майк выдравшим себе клок волос и обёрнутым пахучим пододеяльником из бельевой корзины. В раздумьях об альфах, которые, если отсортировать шелуху, возможно, действительно любят его. Ведь кроме обмана из-за покерного поражения, случившегося до переезда в Денвер, самостоятельной шпионской выходки Люка, подкарауливания в игре и всплывших подробностей гона, Тони и Эдди чисты перед Майком. Поэтому он причёсывается и, пыхтя, отправляет им смс: «давайте попробуем». В последующую четверть часа Майк безостановочно сгибает суповую ложку туда-сюда, будто это варёные спагетти. Как Нео из Матрицы, только не телекинезом, а руками с впечатавшимися в них контурами столового прибора. «Когда? Где?» — присылает сообщение Тони, и оно тут же перекрывается входящим вызовом от «неугомонного Эдди». Майк не берёт трубку, печатает: «я дома». Через минуту ему отвечает Эдди: «Уже в тачке, оба», и Майк уносит пододеяльник с запахом своих альф обратно в бельевую корзину. Теперь его можно стирать. В квартире тихо, когда срабатывает звонок. Потом ещё раз, и ещё, но Майк борется со светом в комнате, придирчиво занавешивая окно шторами. Чтобы ни единого зазора! А в прихожую не торопится. Майку известно: Ирвин не утруждает себя функциями швейцара, если не ждёт гостей. Вскоре на экране вспыхивает фотография Тони, и Майк, не слушая ни собеседника, ни его брата, инструктирует близнецов по части дальнейших действий. На его жеманно-надменную претензию «зайдите в спальню, у вас есть ключи» в трубке незамедлительно раздаётся характерное лязгание. Майку опять нечем дышать, а ведь ростовая кукла уже несколько часов, как сдана на склад. Он покрывается гусиной кожей чуть не до самых пяток когда из-за двери до него доносится скрип ламината и сдавленный шёпот: — Давай-ка сперва руки помоем? — Погнали. Через мгновение со стороны ванной шумит вода. Напор, мягко говоря, чрезмерный. Такой в санаториях называется «душ Шарко», но вряд ли Тони и Эдди устраивают друг другу лечебные процедуры на дому. Тем более намереваются сломать кран и затопить соседей внизу. При мысли об этом, Майк с хмыкающим смешком прикусывает щеку изнутри. А потом вдруг срывается с места, рыщет по среднему ящику в тумбе, извлекает оттуда широкую тканевую резинку и наскоро заплетает косу. Ящик он вбивает обратно пинком, потому что ручка двери приходит в движение. Вошедший первым, Тони причмокивает губами, спотыкается о собственную ногу, прочищает горло и закашливается. Эдди раскрывает рот, потом закрывает его, скалится и вопросительно смотрит то на Майка, то на брата. Оба близнеца молчат. Майка, который стоит на коленях полностью голый, задницей к двери, потряхивает. Но ему ничего не остаётся, кроме, как обернуться на Тони и Эдди через плечо и хоть немного объяснить, что происходит: — Я же на английском языке написал вам: давайте попробуем! Даже в затемнённой комнате видно, как Тони бледнеет. — Норм. — бубнит он себе под нос и проворно расстёгивает рубашку прямо под свитером, забыв снять его. — Ладушки. А если ты потом пожалеешь? Мы не за этим тут… — С пупырышками или ультратонкие? — параллельно с братом некстати говорит Эдди, шурша презервативной обёрткой в кармане, отчего Тони закатывает глаза. — Я за этим тут! — чуть капризно выдыхает Майк. — В том числе. Без ничего, окей? У всех не по разу сданы анализы, так-то. И в изумлении от перемен в себе Майк выпячивает задницу. Видимо, потому что иногда тело рядом с определёнными людьми — тот ещё диктатор. Особенно на фоне того, что Майк начинает знакомиться с этими самыми людьми заново. Секундное замешательство близнецов позволяет Майку убедиться в произведённом эффекте воочию. Он оборачивается на Эдди и Тони и видит, как высоко поднимаются их грудные клетки прежде, чем сдуться и пойти на следующий цикл. Они встречаются глазами, отчего Тони и Эдди, будто током ударенные, сразу приступают к делу. Тони разбрасывает предметы гардероба, как лопасти вертолёта зазевавшуюся птицу. Быстро и технично. Не заботится о том, куда падают его носки, кепка, очки, пока не раздевается полностью. Близнецы всё ещё носят «костюмы задротов», ведь так меньше внимания со стороны того же Ирвина, который не в курсе последних событий. Да и со стороны всех остальных тоже. Посвящён только Майк. Эдди опережает брата лишь потому, что, экономя время, стягивает с себя штаны с трусами и в таком виде взбирается на кровать. От него непривычно пахнет сигаретным дымом. Майк зажмуривается, кладёт голову на сложенные перед собой вместе кулаки, онемевшие от силы сжатия. Впивается короткими ногтями во внутреннюю сторону ладони. Заставляет себя не скулить. Справляется. Ему страшно и одновременно хорошо, как никогда. Происходит неизбежное. Ануса Майка влажно касается член Эдди и гладит его снаружи, описывает медленные, искушающие круги. При этом половинки задницы Эдди разводит большими пальцами и сминает в своих ладонях, приговаривая, какой Майк конфетка, малыш, и что он зарылся бы в его бампер по самый кадык, если он не против. Майк встревоженно мычит. Эдди вздыхает и плавно перемещает руки с задницы Майка на его поясницу. Обнажённый Тони усаживается на свои пятки напротив макушки Майка и массирует его плечи, шею, трогает своими длинными, чуткими пальцами за ушами, наклоняется, обнаруживая приличную гибкость, целует спину. Приподняв голову, Майк упирается взглядом в поблёскивающий каплей на головке член. Он не увлекается порнографией, но всё же имеет некоторое представление о стандартах альфьей внешности, поэтому уверен: член, мошонка, бёдра, торс и в целом Тони смотрятся превосходно. Покорённый Майк протягивает руку, берёт член Тони за основание и направляет к себе в рот. А сзади в него тычет вторым, таким же красивым, скользким от смазки и солоновато-терпкого предэякулята Эдди. Как только массивная головка погружается в анус полностью, Майк рефлекторно стискивает её собой, до шипения Эдди «нихуя себе гидравлический пресс, больно, а-а-а», и давится членом Тони. Потому что это перебор. Удовольствия, беспомощности, ответственности за тех, кто приручён, и за себя тоже. Тем не менее Майк обсасывает яйца Тони, пристально следит исподлобья за его мелькающей вверх-вниз рукой и старается собрать мысли в кучу. Эдди же со чпокающим звуком вытаскивает пострадавший дюйм своего члена наружу, безропотно вылизывает Майка между ног и пытается повторить авантюру. Однако тело Майка реагирует в том же порядке, что и пару минут назад. Оно приглашает, обволакивает, а потом наказывает. Что-то идёт не так, — это понятно каждому в комнате. Майк порывается сбежать из спальни, чтобы не разрыдаться при своих альфах. Надолго ли своих? Теперь, после такого провала… Но Тони и Эдди ловят его на краю кровати, заламывают ему руки за спину, наваливаются двойным весом и уговаривают продолжить. При условии, что входят они сегодня в Майка по очереди, углубляются только на дюйм, он это видит и контролирует, потому что лежит на спине, с разведёнными ногами, а ещё он дрочит себе. Ведь это то, чего они хотят, все трое! Майк ёрзает под близнецами, открывает рот, чтобы возразить, но в него тут же влетает язык Эдди. Он грубовато целует, прикусывает губы, и Майку надоедает сопротивляться. Тем временем, Тони с хладнокровностью военного хирурга ощупывает анус Майка, вдавливается в него членом и объясняет, что, когда в этой их игре без штанов появятся другие локации, расширенные, — они освоят и их. А пока так. — Ого. — признаётся Майк, едва его сердце перестаёт колотиться где-то аж в солнечном сплетении. — Только не воображайте, что тема с вашими мажорскими мутками себя изжила, окей? У меня много вопросов. — Ох, заебца! — расплывается в кривоватой улыбке Тони и распластывается по кровати морской звездой. — Я уж готовился к облому. То есть с вещами на выход. Думал, ты нас чисто «напробуешься» и выпрешь отсюда. — Ну, я бы не свалил. — нахмурившись, чешет щетину под скулами Эдди. Он делает это левой рукой, а указательным пальцем правой пишет на груди Майка «ты самый сладкий омега». Майк читает, облизывает губы, ощущая, как твердеют соски, стаскивает с себя рубашку Тони и вычёркивает пункт «продуктовая лавка» как из программы на вечер, так и на утро. Существует ведь доставка на дом. К тому же он голоден не до еды! На это раз Майк ложится спиной на грудь Тони, укладывает на себя сверху Эдди и впускает их члены в себя попеременно. Всего на дюйм, морщась с непривычки, зато Майк всё больше уверен в своём выборе. А в понедельник он заявляется в школу со стрижкой, избавившись от фута волос. Майк не предупреждает близнецов. В воскресенье вечером, когда Эдди и Тони тренируются с последующей ночёвкой в особняке Морстенов, он упрашивает Ирвина отвести лохматого соседа к своему виртуозному мастеру ножниц и фена. Вместо себя, по записи, в качестве грандиозного одолжения, само собой. Впрочем, Ирвин соглашается ради очистки пола квартиры от кудрявой волосни и чтобы отныне без стыда ходить рядом с одноклассничком. Хотя, его бы воля, он сжёг бы и гардеробный шкаф Майка. Но тот безнадёжен, так что визит к парикмахеру — уже достижение. На подходе к школе Майк внешне безмятежен, но изнутри его гложет мерзкий страх неизвестности. Нужен ли он своим альфам «оболваненный»? Ведь его отец, Джонатан Лавгуд всегда характеризует таких стриженных омег: «это не человек, огрызок». Майку нет дела до возможных замечаний учеников. Так же, как и до бестактного разглядывания преподавателями. Ему даже удаётся вытеснить из своей головы давно застрявшее там мнение альфа-отца. Он изнемогает только оттого, что смелый эксперимент с имиджем теоретически способен поставить крест на симпатии близнецов. А деться-то уже некуда! Локоны в мусорном ведре. Почти у порога класса Майк, не сбавляя скорости, снимает с себя фланелевую рубашку, красную, в чёрно-белую клетку, и споро повязывает её на бёдрах. В Денвере по-весеннему зябко, но в помещении практически без кондиционеров так дышится легче. Чёрная хлопковая майка и белые полульняные чиносы позволяют чувствовать себя сносно. Майк делает шаг, другой, ищет прядку, чтобы накрутить её на палец, а её нет. Он топчется на месте в смятении, слышит, как кто-то обзывает его кочерыжкой, усмехается, потому что этот эпитет тоже вполне в духе Джонатана Лавгуда. А потом напротив ботинок Майка материализуются две пары поношенных кроссовок. — Бомба. — говорит Эдди тихо. Майк поднимается взглядом по его штанине, лонгсливу, шее, подбородку, дальше. Зрачки огромные. Это искренне! — Ты же не выкупаешь, насколько тебе идёт, да? Ох, Майки… Да приди ты хоть в шрамах! — нараспев мурлычет Тони. То есть, им нравится. Всё, что сейчас важно для Майка, заключено в этой фразе. Короткой, как его стрижка. Он своим альфам нравится! И, может быть, надолго. Вероятно, в любом виде.