Дилемма бражника

За три года Рэйчел узнала о жизни много нового. И по большей мере все, что валилось на плечи мелкими камнями опыта, ей не нравилось. Например, не нравился переезд из уютной квартирки в южной части даунтауна, которую раньше снимал ей отец. И проблема была не в самом переезде, а в конечном пункте — тесной комнате кампуса. Совершенно неожиданным и, пожалуй, единственным плюсом общежития оказалась лишь соседка — разговорчивая сокурсница, ставшая проводником в студенческий мир на ближайшие годы. Кристи Дейхолт — сияющий энерджайзер, которая таскала с собой Уэст везде, даже если та не хотела. Первые пару месяцев сожительства дались Рэйчел тяжело. От чрезмерной говорливости соседки и ее дурных причуд хотелось лезть на стенку. Тех самых причуд, вроде пения по утрам или постукивания барабанными палочками по любой поверхности, до которой удастся дотянуться. Но когда Рэйчел получила запрет на соревнования по состоянию здоровья и засела безвылазным плаксивым овощем в комнате, именно Кристи растолкала ее и выдернула в свет. Иногда они общались натянуто, иногда — на повышенных тонах. А моментами и вовсе не общались. Дулись друг на друга, засев по разным углам комнаты, а потом приходили мириться. Рэйчел — с шоколадными кексами из городской кондитерской, Кристи — с банкой пива и вялеными кальмарами. Иногда Рэйчел даже позволяла себе думать, что тесная комната куда лучше квартиры, за которую она беспросветно чувствовала себя должной. «Да не надо, пап, я поднакоплю денег с репетиторства и сама сниму себе квартиру», — так обычно она говорила Ричарду Уэсту. Но на том далеком первом курсе отец окончательно рассорился с матерью, и Рэйчел пришлось съехать. Удерживаться на плаву между этими двоими оказалось нелегко. Мать бесконечно причитала и обижалась на то, что Рэйчел общается с «этим неблагодарным ублюдком», да еще и берет у него деньги. Расставляя приоритеты, приходилось опираться на собственные пожелания лишь в самую последнюю очередь. Решать вопросы и становиться перед выбором, который ей совершенно не нравился. За три года у жизни Рэйчел появились новые нежеланные привкусы — отчаяние и бессилие. Они горчили на языке и заставляли забывать, как ежедневная рутина смакуется без их присутствия. На втором курсе умерла бабушка. И Рэйчел, рассматривая падающие комки грязи на деревянную крышку, впервые задумалась о том, что боялась смерти. Боялась опоздать на ускоряющийся поезд собственной жизни. Она не успевала, потому что жить в постоянной спешке ее не научили. И чем больше она об этом думала, тем сильнее ей казалось, что ее жизнь ничего не стоила — Рэйчел не преуспела ни в чем. Училась неплохо, работала неплохо, шутила неплохо и так же неплохо играла в теннис. Даже друзьями за три года не успела обрасти, не говоря уже о шумной компании, с которой можно было бы колесить по всем штатам. Как в давно припрятанных детских мечтах. Проблемы с Ларри начались сразу после смерти бабушки. И вместо того, чтобы уткнуться в чье-то плечо и реветь, Рэйчел пришлось самой стать подушкой для слез и поддержки. Она все делала сносно, и потому собственная рутина в какой-то момент оказалась до ужаса скучной. — Ну что, Уэст-сайд, готова с новыми силами бороздить угрюмые воды факультета? — Кристи плюхнулась на ее кровать, подминая под себя ноги в полосатых носках. Рэйчел обернула подушку вокруг головы, втягивая носом запах пыли, и закачала головой. — Да брось, пару литров тональника — и будешь как новая. Хотелось ответить, что ей не поможет ни пара литров тональника, ни даже пара литров тех шотов, которыми их вчера угощали выпускники прошлого года. Голова гудела. Через опухшие веки едва просвечивался внешний мир. — Не пойду. — Рэйчел упрямо качнула головой и сильнее сжалась под одеялом. — Что за дурная привычка на пьяную голову вспоминать о проблемах, а? — Кристи вытащила ее за шкирку из-под одеяла и всучила стакан воды. Как будто это помогло бы. Как будто каждый раз, когда Дейхолт удавалось уломать подругу развлечься, все не заканчивалось примерно одинаково. Слезами, соплями и простуженной задницей, которую Рэйчел себе отсиживала на ступеньках, бездумно пялясь в какой-то замызганный угол переулка у заднего входа в бар. Нет, Кристи понимала. Она тоже любила набрать кого-нибудь из бывших, тыкая под градусом на кнопки телефона, чтобы устроить очередные разборки. Одни абоненты Кристи даже не помнили. Другие шипели в динамик, чтобы она больше не звонила, и бросали трубку под возмущенные вопли женщин где-то на фоне. Но с Рэйчел — с ней все оказалось иначе. Ларри был для нее особенным. Романтичным, нежным. Первым. Может, не самым понимающим, не самым красивым, зато тем самым. У Кристи тоже такой был. У каждой был паренек из школы или соседнего квартала, первое касание рук с которым вспоминалось отчетливо даже спустя годы. Рэйчел многого не рассказывала, не делилась вещами, которых отчего-то стеснялась. Стеснялась сильнее, чем тошнить над унитазом, пока Кристи подбирала вещи из сумочки, рассыпанные по всей кабинке туалета. Кажется, Ларри не пришелся по вкусу ее отцу, и тот приехал без спросу на одно из свиданий, чтобы лично побеседовать с избранником. Надо ли говорить, какой скандал тот закатил, застав их под одеялом. Будто Уэст все еще была его маленькой дочуркой. После этого все начало ломаться, и не то что бы Рэйчел жалела — в конце концов, первая влюбленность часто проходила скомканно. Просто начал ломаться еще и Ларри — и Уэст, конечно же, таскалась за ним еще год. И второй. И третий. Потому что «он не виноват». В чем именно не виноват и каким образом дурная жалость помогала Ларри, Рэйчел так и не смогла внятно ответить даже самой себе. Кристи пару раз хорошенько промывала подруге мозги, но ни к каким кардинальным изменениям это так и не привело. И она смирилась. Пускай уж так. Даже истерики и распухшее от слез лицо были хоть какими-то эмоциями. Лучше, чем сосредоточенная до нервных спазмов недоотличница. Они внеслись в бурлящий говорливый поток в самый пик столпотворения. Кристи — с растрепанным ежиком волос, лезущим в глаза, Рэйчел — с задумчивым хмурым взглядом и попытками собрать себя по частям. Не потерять учебники. Не забыть записать, что сегодня у нее занятие с девчонкой из Германии. Высокие стены здания пахли сырными сэндвичами и предвкушением нового учебного семестра. Первогодки таскались стройными группками за теми, кто мог бы указать путь или провести внеплановую экскурсию. За три года Рэйчел узнала много нового об однокурсниках и преподавателях. Одни так и остались безликими тенями на задних рядах, другие посещали все мероприятия до единого: обмен опытом с другими университетами, соревнования, научные конференции. Иногда и Уэст рвалась быть в той же гуще событий, что и звезды потока. Что-то делала, кому-то писала, где-то выступала. Но пока многие уже присматривали себе рабочие позиции, Рэйчел висела в вакууме. Думала, что за пару лет придет понимание, уверенность в том, куда двигаться дальше. Думала, что к концу четырех лет перед ней откроются двери и перед глазами замерцает табличка. Возьмут по первому же собеседованию и скажут, что всю жизнь ждали именно Рэйчел. Но чем чаще однокурсники сталкивались с проблемами в поисках работы, чем больше они растекались по городу официантами, развозчиками еды и клининг-рабочими, тем сильнее Уэст хотелось залезть в уютную ракушку и больше оттуда не вылезать. Проще было плыть по течению: после четырех лет пойти на магистра, потом получить докторскую степень. Может, здесь же и остаться преподавать, чтобы мозолить глаза профессорам, которые недолюбливали ее. Просто потому, что так было проще. Просто потому, что при таком раскладе жизнь не требовала от нее принятия решений. Как игра на легкой сложности, в которой нет нужды заморачиваться. Вот только и финальный приз окажется посредственным. Нет, Уэст явно была не из тех, кто чего-то добьется в жизни — и она это твердо знала. Рэйчел открыла немало нового обо всех, с кем пересекалась за эти годы в университете. О шумных дебоширах, любителях травки и даже о суровых преподавателях, которые на самом деле оказывались отпетыми весельчаками. Рэйчел открыла немало нового обо всех, кроме Беркшира. Он так и остался отражением светлых глаз за стеклами очков в толстой оправе. Размашистым, неразборчивым почерком. Следами от мела на тетрадях и ироничными высказываниями в сторону студентов. Она не узнала о нем ничего. Только то, что ему было не меньше сорока трех и когда-то он был капитаном волейбольной команды. Когда их поток перешел на третий курс, профессор вдруг покинул университет на целый год, и половина факультета вздохнула с облегчением. Одни утверждали, что среди преподавателей был конфликт за место декана, другие — что он взял отпуск по семейным обстоятельствам. — Как думаешь, кого поставят нам в этом году на замену Англии? — пробормотала Кристи, с любопытством склоняясь над учительским столом. Она любила придумывать клички и почти никого не звала по именам — со временем преподаватели смирились с этой чудаковатостью. Даже Рэйчел привыкла к ежедневному «Ну что, Уэст-сайд, как там погодка на берегу Мичигана?» Некоторые ее фразочки настолько плотно въедались под штукатурку университета, что оставались и на младшие курсы. — Дейхолт, вот уж не ожидал, что с таким острым языком вы решите пойти на столь недостойное вас педагогическое направление. — Чужой голос отдался внутри Рэйчел гулким эхом, и она застыла на месте, упрямо разглядывая короткие заусенцы у ногтей. — В этом году обошлись без замен Англии и прочих далеких стран. — Не думала, что вы так высоко оцениваете мои ораторские способности, — кокетливо склонив голову, мурлыкнула Кристи. Вот уж кто умел держать лицо в любой ситуации. — А мы все боялись, что вы и в этом году не вернетесь с обещанными угрозами о сложных дисциплинах. Дейхолт умела быть везде и сразу. Умела попадать в тон разговора, читая собеседника по губам, и говорить всегда так, что любая глупость спускалась ей с рук. Она была забавной и честной. Иногда даже слишком. Болезненно прямолинейной. Настолько, что не всем это было по душе, но Рэйчел — Рэйчел сошлась с ней именно из-за этого. — Увы и ах. — Беркшир в притворном извинении развел руками и жестом отогнал толпящихся у его стола любопытных студентов. Сел за стул, тут же просматривая список учащихся. — Половина из вас наверняка пошла на этот курс в надежде, что на работу я не выйду и на четвертом году? — Он кинул взгляд на аудиторию поверх очков и тихо усмехнулся опустившейся тишине. — Спешу вас огорчить. Рэйчел позволила Кристи утащить себя в сторону парт. Сколько бы она ни прожигала профессора взглядом, тот смотрел, казалось, куда угодно, но только не на нее. Вот Беркшир насмешливо приподнял бровь, когда Уоррен — капитан футбольной команды — подошел поздороваться. Вот коротко кивнул мнущимся у первого ряда студентам. И прошелестел взглядом мимо, будто Рэйчел была куском парты или любой другой частью интерьера. Беркшир хватку совсем не растерял — лекцию вел именно так, как все запомнили еще с прошлых лет: тихо, доступно и чертовски интересно. За все три года это был единственный преподаватель, которого каждый студент не переносил на дух ровно настолько же, насколько и боготворил. Единственный, у кого получить долгожданный зачет можно было едва ли не с меньшей вероятностью, чем поступить в Гарвард. Он откладывал учебник и рассказывал истории. Живые истории, совершенно не те гипотетические ситуации, которыми их пичкали остальные. Беркшир не уставал говорить, что зачастую теоретические знания разбиваются об острые скальные берега реальности. «К каждому человеку требуется искать свой подход. Иногда действовать по четко предписанной методичке не выйдет, даже если ситуация кажется классической, — говорил он на первом курсе, медленно меряя шагами возвышение у кафедры. — Клиент, пришедший на консультацию, развелся. Ваши действия? Одного знакомство с новым человеком взбодрит, второго — расстроит, третьего — толкнет на прыжок с крыши». Беркшир не раз объяснял, что задача таких, как они, не лечить, а подталкивать. Выслушивать. Направлять. Но не лечить. И вовремя замечать, если проблемы, с которыми сталкивается человек, серьезные. Через силу отправлять к врачам, а не думать, что теплые слова вылечат запущенную депрессию. Нет. «Мы с вами можем справиться лишь с малой частью. — Беркшир усиливал каждое слово громким стуком ручки по столу, будто вложить в чужие головы эту истину было критично важным. — Запомните это и не играйте в спасателей». Чаще всего профессор садился на уголок аудиторного стола, скрещивал руки на груди и рассказывал, рассказывал, рассказывал. Говорил, что однозначных ситуаций почти не бывает. Однажды даже сказал, что иногда изменивший — прав. Тогда на лекции начался знатный спор. Многие повскакивали с мест, кричали друг на друга. Делились на маленькие группки со схожими мнениями, кто-то едва не подрался. Гам стоял все занятие и даже перерыв. Рэйчел наблюдала за Беркширом, уложив голову на сгиб локтя. Покручивала гранатовое кольцо на пальце, с долей любопытства пытаясь уловить смену эмоций на лице профессора. Планка ее собственных умений ощутимо тянула на самое дно. Как она могла разбираться в незнакомых людях, если не понимала даже того, с кем пересекалась два курса подряд? Когда в аудитории поднималась волна споров, Беркшир довольно скрещивал руки и наблюдал. Будто ему нравилось кидать кость своре оголодавших псов и смотреть, как они перегрызают друг другу глотки из-за нее. Так Рэйчел думала на первом курсе. И даже на половине второго. Пока не стала меньше участвовать в спорах и больше наблюдать за ними со стороны, как Беркшир. И тогда, на одной из вечерних пар где-то в середине февраля, она вдруг уловила то, на что так упорно смотрел профессор. Рэйчел даже упустила на пол ручку, которую до этого лениво покатывала по парте. Когда срывать горло в попытках доказать правоту она устала, Рэйчел поняла, что их разговоры являются самой продуктивной частью обучения. Она тогда перевела взгляд на профессора, и на мгновение — на короткое мгновение ей показалось, будто он смотрел прямо на нее. Словно Беркшир заметил медленный процесс озарения в ее глазах. Почудилось, будто в его взгляде проскочило довольство, почти озорной блеск. Но когда она пару раз моргнула, пытаясь сбросить усталость и сфокусироваться, профессор уже смотрел в другую сторону. Поначалу она думала, что Беркширу нравится бардак на лекциях, нравится не говорить, а слушать. Нравится демонстрировать очевидно безысходную ситуацию и смотреть, как все собачатся вокруг нее. Но раньше Рэйчел просто не замечала, как к концу обсуждения все немного замедлялись и успокаивались. Беркширу нравился не бардак, а то, как студенты находили из него выход. Ему нравились свежие, не прикрытые ничем эмоции — искреннее огорчение и непонимание в глазах тех, кто был уверен в своей правоте. Профессор внимательно слушал, как каждый доказывал свою точку зрения, чего хотел добиться и насколько умел внимать чужим словам. Иногда он поправлял тех, кто говорил откровенные глупости, а иногда и давал поправлять другим. Крики опускались до повышенных тонов. Обвинения перерастали в обмен мнениями, пережитыми ситуациями и опытом. Кто-то начинал прислушиваться к соседу, а кто-то молча переваривал то, что услышал. Беркшир этого никогда не говорил, но Рэйчел видела: профессор интересовался мнением своих студентов обо всем, что происходило вокруг. На его занятиях мало писали и много говорили; приходили со стаканчиком кофе — себе и ему; вставали посреди монолога Беркшира, чтобы размять плечи, потому что он был не против. А еще от профессора можно было получить смятым листом по голове, которым он всегда попадал четко по затылку заснувшего, будь тот хоть в дальнем конце аудитории. Сейчас, вернувшись после годичного перерыва, Беркшир казался немного иным. Осунувшимся, уставшим. Кожа на пальцах стала заметнее обтягивать костяшки, будто он плохо ел и мало следил за здоровьем. Было еще кое-что. Точнее, не было. Не было обручального кольца. Это оказался первый и последний раз за всю лекцию, когда профессор словил взгляд Рэйчел. Момент, когда она все же убедилась, что не является предметом интерьера. Хотя лучше бы она так и сидела, уткнувшись взглядом в тетрадь. Рэйчел мазнула взглядом по манжетам Беркшира, торчащим из-под пиджака. По металлическому браслету на запястье и голым пальцам. Запнулась о что-то невидимое в своих мыслях и на короткое мгновение приподняла брови. На этом моменте следовало отвлечься или фыркнуть на очередную колкость подруги. Но она зачем-то подняла глаза наверх, встречаясь с тяжелым взглядом Беркшира. Стало не по себе. Вот же, он стоит на виду у всей аудитории. Отсутствие кольца — не секрет и не тайна. Рэйчел стыдливо вздрогнула, будто влезла своими короткими пальцами во что-то личное. Сокровенное. В то, на чем не должна была заострять внимание, но почему-то заострила. Она не сделала ничего плохого — определенно точно не сделала, но стыд уже нашел лазейку и бескомпромиссно грыз ее изнутри. Беркшир раскрыл учебник и закинул ногу на ногу, умостившись на угол стола. Туфли у него сменились, но вот узор — нет, такой же дурацкий. С ним привычно недружелюбная аудитория вернула свой забавный вид. Будто выпавший из стены камень, образовавший уродливую дыру посредине, встал обратно на место. — Поговорим о ваших планах на будущее? — спросил он вдруг и захлопнул книгу, поднимая взгляд на аудиторию. — Куда будете двигаться после четвертого курса? Продолжите учиться или уже присматриваете себе рабочие места? Первой подала голос Кристи, иначе и быть не могло. Она начала говорить едва ли не раньше, чем профессор закончил предложение. Беркшир слабо усмехнулся. Чтобы не запомнить говорливую Дейхолт с ее амбициозными взглядами, надо было постараться. Кристи очень любила детей, что было весьма неожиданно для ее вызывающей латинской внешности и пристрастию к мужчинам, алкоголю и прочим студенческим порокам. Она закинула ноги на пустующий соседний стул и болтала минут десять, пока Беркшир, сдерживая улыбку, не попросил ее остановиться. Потом он спросил Уоррена. Потом — Кэрол. Тихоню-художницу, от которой за три года можно было услышать разве что с десяток односложных предложений. Оказывается, она хотела развивать особое течение — поддержку людей с помощью творческих кружков. Все тогда знатно удивились и наперебой полезли к ней, чтобы полюбопытствовать под смущенный взгляд самой Кэрол и ее слабую улыбку. Беркшир расхаживал по аудитории, время от времени задавая кому-то вопросы, вспоминая детали о студентах, которые, казалось, были совсем незначительными. Рэйчел видела, как загорались глаза у любого, когда профессор вдруг спрашивал именно их. «Эй, Сьюзи, как продвигается тот самый благотворительный проект, который ты начала на первом курсе?» «Тео, твой отец все еще готовит те невероятные вафли в ресторанчике напротив оранжереи?» Рэйчел вдруг подумалось, что если бы она хотела быть преподавателем, то только таким. Некоторые студенты, активно жестикулируя руками и запинаясь, рассказывали о желании помогать людям. О том, как строят грандиозные карьерные планы на будущее и видят себя в списках известнейших людей, двигающих социальный прогресс. На такие ответы профессор снисходительно фыркал и называл студентов глупыми детьми с такими же глупыми мечтами. Старый Беркшир, раздражающий своими колкостями весь факультет, никуда не делся. Рэйчел молчала, сминая губы в задумчивости. Она много размышляла о собственном выборе. О том, куда завернет ее жизнь после окончания четырех курсов. Ответ, всегда казавшийся самым очевидным, сейчас растворялся в ее мыслях как кубик рафинированного сахара в газировке. В голове было пусто — позорно пусто. Беркшир окатывал хмурым взглядом каждого второго, если вообще не каждого первого. Любой ответ, который только мог нарисоваться в ее голове, казался заведомо глупым. Мелочным. Недостойным. Профессор подошел к краю первого ряда, и мысли Рэйчел сжались в плотный комок. Она должна была ответить что-то цепляющее. Достаточно умное, чтобы привлечь внимание Беркшира. Ей нравилось выстраивать приятельские отношения с преподавателями. Чтобы спустя семестр они пересекались где-то в кампусе, и о ней говорили: «О, Рэйчел, одна из моих самых перспективных учениц. Как поживаешь, крошка?» Она всегда знала ответ на вопрос Беркшира, но отчего-то именно сейчас, в пределах аудитории, его не было. Не существовало. Под молчаливым взглядом профессора, который отправлял всех в словесный нокаут, Уэст впервые по-настоящему задумалась, зачем учится здесь. С этим каверзным вопросом он обращался не ко всем студентам, но к ней — к ней наверняка должен был подойти. Беркшир просто обязан помнить девочку, о которой сложил ошибочное мнение. Девочку, которая так и не сдалась. Но он прошел мимо, даже не взглянув в ее сторону. Точно так же, как мог бы пройти мимо Нильса, прогуливающего занятия. Или мимо Руби, которая половину пары проводит за марафетом перед крохотным зеркальцем. Но только не мимо нее. — Эта аудитория напоминает мне огромный террариум с бабочками, — сказал профессор. Кажется, на задних рядах кто-то фыркнул от подобного сравнения. — Знаете, сколько существует разных видов? Наверное, тысяч семь. И вот вы все… — Вообще-то, их больше ста пятидесяти тысяч, — негромко перебила Рэйчел, и Беркшир замер на полушаге. Кристи многозначительно пихнула ее локтем под бок, прошипев, что сейчас Англия выкинет ее из аудитории за шкирку. Уэст не знала, зачем поправила его. А впрочем, знала. Потому что у нее про планы на будущее он не спросил. Потому что с ней даже не поздоровался. Рэйчел сжала ручку в пальцах и добавила еще тише, будто ей срочно требовалось объясниться. — Отец увлекался бабочками, у нас была большая коллекция. — Значит, вы из тех, кто в детстве отрывал крылья насекомым, чтобы потом рассматривать их под стеклом? — Беркшир хмыкнул, и по аудитории прошелестел тихий рокот смеха. Вот и все, чего Рэйчел удостоилась — короткого смешка. Он даже не обернулся. Просто продолжил размеренно вышагивать дальше вдоль рядов. Конец занятия застал Рэйчел врасплох. Она неотрывно глядела на короткие записи в блокноте и ногти, нервно царапающие ладони. Беркшир уже заканчивал свой монолог, когда в шутку сравнил кого-то с бабочкой. Тильду, кажется, с парусником. Недавно перешедшего к ним паренька — с адмиралом. Руби — с чертовым махаоном. У Рэйчел дернулся глаз. Она продержалась три года. Три. Сто пятьдесят тысяч видов бабочек, и не один из них Беркшир не удосужился сравнить с ней. Ни один, кроме бесполезной бабочки-однодневки.