Дилемма бражника

Клавиши ноутбука тихо клацали под равномерное гудение вентилятора. Рэйчел не умела работать в тишине — такой, которая плотно давит на уши. Свет от экрана освещал часть комнаты с раскиданными вещами, плакатами и фотографиями на стенах. Уголок плохо заправленной кровати криво выделялся средь угрюмой темноты комнаты. Рэйчел устало провела по лицу, вчитываясь в текст на экране. Красными сносками то тут, то там были выделены слова, подчеркнуты ошибки. — Ну что там немецкая фрау? — сонно донеслось с другого конца комнаты, и Уэст кинула взгляд на часы, потирая глаза. — Не устала от твоего нудного бубнежа? — Мы с ней почти нагнали упущенный материал, она неплохо старается. — Рэйчел тихо хмыкнула и обернулась. — Разбудила? Кристи только перевернулась на другой бок, неразборчиво что-то пробормотав, и засопела уже через пару мгновений. Она, кажется, умела спать в любых условиях, и даже проехавший рядом бронепоезд не нарушил бы ее сон. На часах было три утра, а рассветом за окном даже не пахло. Ночи становились все длиннее, выходить на улицу теперь приходилось затемно. Единственным, за что Рэйчел любила лето, были теплые ночи и ранний восход солнца. Тогда недосып ощущался не так сильно. Ее режим образовался ближе к третьему курсу, Уэст была ночным человеком. После университета — сон. Крепкий, благо, как у сурка. Подъем ближе к полночи для докладов и заданных на дом эссе. Тогда же, на втором курсе, она стала набирать себе учеников из Европы через друзей и их друзей. Рэйчел прорабатывала их английский, рассказывала о вступительных экзаменах и пыталась вытянуть на поверхность все подводные камни. Ее удивляло, как многие грезили поступлением в престижный университет, в то время как для нее занятия стали лишь частью повседневности. Ей нравилось учиться. С таким же успехом ей нравилось заниматься репетиторством, гонять мяч по корту или смотреть старые пленочные фильмы. Ей нравилось в жизни многое. Но, глядя на однокурсников, чьи глаза горели неземным огнем, когда они рассказывали о своих увлечениях, Рэйчел чувствовала себя незавершенной. Девочка с горящими глазами. Как давно это перестало быть правдой? Когда в ее глазах в последний раз проскальзывало восхищение — такое же, как у Кристи, когда та рассказывала о практике в детском саду или младшей школе? Рэйчел нравилось, когда занятия с ее учениками заходили чуть дальше. Когда они ставили чашку чая на стол рядом с камерой и говорили не только об учебе. Ей нравилось вплетать в обучение вопросы о жизни. О планах на будущее и мечтах. Где-то на этом моменте она с досадой прикусывала язык и чертыхалась. Еще одна поганая манера — перенимать чужие привычки. Не просто чужие, а именно Беркшира, будто он был эталоном преподавания. И ей хотелось, чтобы это было не так, хотелось найти хоть одну лазейку, на которую можно победно вскинуть взгляд и подумать: «Так вот, какой вы на самом деле, профессор». Но она, нарочно или нет, прислушивалась к его темпу речи, к темам, которые он обсуждал на лекциях. Рэйчел говорила об этом же со своими учениками и с досадой понимала — работает. Вот только даже эта досада не перебивала привкус радости, когда кто-то вдруг писал ей с совершенно очаровательной просьбой о совете. С вопросом, как лучше подкатить к той крутой девчонке; какие туфли купить к выпускному платью или как унять головную боль после веселой ночки. К ней обращались за советами как к человеку за океаном. К той, кто не спит в три часа ночи и никогда не сдаст родителям за мелкие подростковые грешки вроде припрятанной травы в комнате. Иногда Рэйчел думалось, что она бы занималась этим и бесплатно. Но чаще, когда ей приходили счета матери, она вспоминала, зачем вообще занималась этим. Не по зову сердца, как Кристи, а по нужде. Может, если бы стипендию можно было тратить только на свои крохотные радости, все было бы проще. Может, тогда Рэйчел и ходила бы на вечеринки с подругой и наконец нашла бы себе кого-то попроще. Без валунов проблем за спиной. Кого-нибудь яркого и легкого. Счастливого. Чтобы можно было сесть рядом и разныться обо всех невзгодах. Рассказать, какая Руби скотина. Рассказать о проваленном тесте по истории. О том, что она хочет себе новое осеннее пальто — зеленое, как у Кристи — а вместо этого откладывает деньги на домашний кинопроектор. С Ларри они не были вместе вот уже больше года. Технически не были вместе. А на деле Рэйчел ездила к нему пару раз в месяц. Прибирала разбросанные по дому вещи и открывала настежь окна, чтобы проветрить его квартиру. Готовила чего-нибудь простенького на пару дней вперед, лишь бы он хоть изредка не питался полуфабрикатами. Чаще он бездумно пялился в потолок с блаженной улыбкой. Что-то бормотал и смеялся. Он не нравился Рэйчел таким, но с незатуманенным какой-то дешевой дурью разумом все было еще хуже. Ларри пытался выпроводить ее из дома, кричал и кидался посудой. Рэйчел хотелось назвать его истеричкой, но выходило только выдавить из себя печальный взгляд. Она хватала его за руки, просила прийти в себя и уговаривала снова попробовать программу реабилитации. Рэйчел Уэст, которая училась на факультете психологии, твердо знала: ее вины тут нет. Может, их отношения и впрямь не задались, но то, что от недопониманий и обид он ушел в вещества, никак не граничило с ее ответственностью. Однако Рэйчел Уэст, которая всю жизнь прожила в Вудстоке и впервые столкнулась с проблемами, этого не знала. Все думала, будто что-то можно сделать. Изменить. Надавить. Ведь иногда — иногда Ларри падал на колени, обхватывал ее талию и со слезами утыкался в живот, хныча извинения. И Рэйчел верила, что он попробует снова. Что он бросит. Что однажды все станет так, как было. На самом деле она знала, что лгала себе. Знала, что ездит к нему просто по привычке. Это напоминало посещение родственников в доме престарелых. Привезти еду, доложить о событиях последнего месяца, глядя в пустые глаза, не понимающие ни единого твоего слова. Принять, что вот-вот — и они умрут, но все равно приезжать по привычке. Ларри стал предметом мебели в жизни Рэйчел. Частью, которую молча вырезать казалось чем-то странным. Больной уличной собакой, подобранной по ошибке, выкинуть которую Уэст так и не решилась. Но что-то менять — обрывать привычные вещи — было сложнее. Когда Рэйчел пересекла двор кампуса и направилась к спортивным площадкам, наручные часы показывали половину пятого. Мяч на теннисном корте прыгал как кузнечик, отбивался от прорезиненного покрытия с мягким звуком. Это было ритуалом. Ежедневным молитвенным часом, во время которого можно было отключить мозг и впустить в себя уличную прохладу. Позволить мыслям немного улечься, освежиться в голове и подготовиться к новому дню. Всего час или два умиротворения — ранним утром, когда те, кто возвращаются домой с вечеринок, уже разбрелись по домам, а парковые бегуны еще не вышли. — Неплохая подача, — сквозь гулкий пульс в ушах послышался голос, и Рэйчел интуитивно дернулась. Обернулась на какого-то неспящего недоумка, наверняка забредшего на спортивные площадки только для того, чтобы нацарапать на лавочке очередную похабную вещь про свою бывшую. Прежде, чем Рэйчел успела сообразить, что мяч она только что направила ракеткой в стенку, тот уже просвистел у нее над ухом в сторону зеленого газона с низкими, вычурно стриженными кустарниками. Благо, по затылку не попал. — Беркшир. — От растерянности она запнулась, забыв обратиться как подобает. — Девочка без манер. — Казалось, его забавляло в этой ситуации все: от укатившегося мяча до выражения крайней озадаченности на лице Уэст. Она выглядела так, будто ее застали врасплох за ограблением. Или разбудили посреди ночи с намерением отправить на зачет. — Почему не выступаете от университета на соревнованиях? Рэйчел растерянно перевела взгляд на ракетку и снова на профессора, будто встретить его в ночное время суток на территории парковой зоны близ университета было чем-то невозможным. — Меня не взяли в команду. — Она поежилась и, сбросив оцепенение, полезла в сумку за запасным мячом. Подкинула его пару раз в воздухе, проверив на вес. И запустила о стенку — раз, второй, третий — с плохо прикрытой злостью на себя и Беркшира. У него было умение спрашивать именно о том, о чем лишний раз говорить не хотелось. Рэйчел словила мяч после очередной подачи и обернулась на профессора, будто до сих пор не до конца верила, что он взаправду стоял здесь и ждал подробностей. — Какая-то паскудная мелочь с почками, а на соревнования все равно не допускают. Что вообще Беркшир делал здесь ранним утром? Кажется, такие, как он, совершенно не следили за здоровьем — дымящаяся сигарета никак не сочеталась с ранними пробежками. Да и выглядел он помято и сонно. Прятал от прохлады руки в карманах и приподнимал плечи с едва прослеживающимся недовольством. Чего еще можно ждать от требовательных зануд с самомнением, пробивающим высокие университетские потолки? Странный тип. Рэйчел замахнулась и подкинула мяч для удара, так и не дождавшись ответа. — Сто пятьдесят семь, если быть точным, — сказал вдруг Беркшир, и Рэйчел промахнулась по мячу, вновь оборачиваясь на него в непонимании. Почти в раздражении. Он нарушил ее утренний ритуал и, кажется, был этому только рад. Будто ждал того самого момента, когда Уэст потеряет интерес к его присутствию и вернется к делу. Неужто не очевидно, что она занята? За пару мгновений на лице Рэйчел непонимание сменилось напряжением и снова перетекло в растерянность. Беркшир, видно, прочитал это в ее глазах, оттого и добавил: — Я о бабочках. Она какое-то время молчала, хмуро покусывая щеки изнутри. Хотелось вопросительно поднять брови и переспросить. Сказать, что она не понимала, о чем речь. Но Уэст ведь понимала. И было это совсем уж незрелым. Как будто одна та фраза, брошенная пару недель назад, въелась ей под корку, да там и засела дурной обидой. — Так вы знали? — Рэйчел слабо похрустела пальцами, спрятав руки за спиной. — Зачем тогда назвали другое число? — Чтобы какая-то заучка почувствовала себя умной, поправив меня. — Если и было выражение лица, въевшееся Беркширу под кожу, так это только едва заметное, хорошо скрытое удовольствие. Оно прослеживалось в острых морщинках у приподнятого уголка губ и в прищуренных глазах. В блеске, который зрачки отражали даже от тусклых фонарей. — Я не отрывала крылья бабочкам, — проговорила Рэйчел, будто это была не безвредная шутка, а обвинение по всем статьям. Словно этими словами он протащил ее лицом по грязевой луже, и Рэйчел до сих пор отплевывалась песком, застрявшим между зубов. — Значит, отрывали вам? — Усмешка на его губах уже жила своей жизнью. Беркшир сощурился, словно что-то знал. Будто у него в рукаве было припрятано устройство, способное считывать людей по слогам. Сканировать от и до и выдавать вердикт. — И что же нового за последний год у Рэйчел Уэст? — выдохнул он дымом, почти не разжимая зубов. Расчертил светлеющее небо некрасивым тусклым цветом. — Вам же все равно не интересно. — Она пожала плечами и качнула головой. От бессмысленных бесед, забивающих эфир, сейчас, пожалуй, воротило. — Что вы здесь делаете в такое время? Третий год хожу на корт и никогда вас здесь не видела. — Ведете ночной образ жизни? — Вместо ответа он только повесил между ними очередной дурацкий вопрос. Возникало чувство, будто они просто перекидывались бестолковыми фразами в тихом шелесте раннего утра. Без смысла и цели, даже не слушая, что говорит собеседник, лишь бы просто сказать хоть что-то. Будто тишина спортивных площадок не умела быть длинной. И вселенная столкнула их здесь носом к носу по какой-то дурной ошибке. Сейчас где-то там наверху небесная канцелярия сидела и перебирала бумаги, пытаясь судорожно придумать, о чем им вести диалог. Его не было прописано в это время. В этом месте. Разговора вообще не должно было существовать, это просто чья-то досадная опечатка. Беркшир помнил еще с первого курса: Рэйчел была не из болтливых. Смотрела на него воровато, как недоверчивое лесное зверье. Будто весь их разговор был какой-то проверкой. Тестом, после которого профессор мог бы с легкостью исключить Рэйчел. А ведь теперь он наверняка мог на это повлиять. «Уэст-сайд. — Пару дней назад Кристи плюхнулась к ней прямо на парту во время перерыва. — Ты не поверишь, кого нам поставили деканом». Она и впрямь не поверила. Вместо мисс Рипли, милой женщины, напоминающей булочку с заварным кремом, поставили этого заносчивого ублюдка. И хотя ублюдком Рэйчел его не считала, мысленно называть так профессора и прожигать в нем дырку взглядом на лекциях было особо приятно. Как глупая компенсация за то, что на его предмете она была никем. Уэст чувствовала себя противной лающей собакой, которая умела разевать пасть только на руках хозяев или через окно дома. Беркшир, так и не дождавшись ответа, вытащил руку из кармана — Рэйчел только сейчас заметила болтающийся вокруг его запястья широкий поводок. Крупный, с плотной вязью, будто где-то там на другом конце был привязан носорог. Профессор вытянул сигарету из зубов и слабо присвистнул. Из шевелящихся кустов показался поблескивающий нос. Потом — оттопыренные щеки и уши. Вслед за мордой из-под густых веток выполз ротвейлер по размеру походящий если и не на носорога, то как минимум на пони. Рэйчел вздрогнула и отступила на шаг назад, пока не присмотрелась — тот с громким чавканьем жевал закинутый ею в кусты мячик. Говорят, собаки частенько походят на своих хозяев. Рэйчел могла поклясться, что они оба — слюнявый пес и профессор — смотрели на нее с одинаково довольным выражением. И если ротвейлер просто наслаждался резиновой трапезой, то Беркшир — Беркшир наверняка наслаждался недовольно поджатыми губами Уэст. — Вы же видели, что она делает. — Рэйчел в непонимании махнула рукой в сторону кустов, и профессор только кивнул, с забавой глядя на ее жестикуляцию. Беркшир казался ей механической куклой. Репликантом, которому забыли вложить эмоции и социальные навыки. — Весело теперь? — Отнюдь. — Он пожал плечами и посмотрел на нее расслабленно. Устало. Будто от взгляда трещины мерной паутинкой расходились по лицу. В его таких же светлых, как и прежде, глазах удивительным образом смешивались едва ли не старческое сожаление и покалывающие искры. Вся эта смесь неприятно царапала глотку, стоило задержаться взглядом чуть дольше. — Ей тринадцать лет, и она уже несколько месяцев не может терпеть до утра, вот и приходится выгуливать ее пару раз среди ночи. Не думал, что эти площадки кем-то забронированы под утро. Рэйчел неуверенно поджала губы, от неловкости ковыряя кедом резиновое покрытие корта. Беркшир не был похож на того, кто так беспокоился о собаке. Да вообще хоть о ком-то. Не настолько, чтобы выходить на улицу среди ночи. Но что она вообще о нем знала? Ровным счетом ничего. — Я работаю репетитором по ночам. После пар сплю. Перед — кидаю мяч в стенку, — она отчиталась как по плохо выверенному шаблону. Вместо попыток сказать «простите» или «мне жаль». Это — максимум, который она могла бы из себя выдавить. Старая собака, пожеванный мяч — глупость. Почему слова профессора вообще вызывали в ней желание извиниться и тут же ответить на все вопросы, будто она сделала что-то постыдное, смолчав? — У Рэйчел Уэст нет благотворительного фонда или отца, который печет вафли напротив оранжереи. Ее жизнь не такая интересная, чтобы вспоминать о ней на лекции. У Рэйчел изо рта едва заметно тянулся пар от горячего дыхания. Пот блестел у виска и казался, скорее, замерзшей корочкой среди раннего влажного утра. У Рэйчел, Беркшир видел, гольфы слегка перетягивали ноги, тугие перчатки — руки. Настолько, что пальцы наверняка покалывали от немоты. Профессор отчего-то смолчал — то ли ответ не понравился, то ли просто не считал нужным реагировать на ее незрелый выпад. Хмыкнул только, коротко кивнул на прощание и развернулся было, когда у нее тихо завибрировал телефон. Почти не слышно, но в парковой тишине непроснувшегося города этот гул назойливо бил по ушам. Разговор доносился обрывками и уставшими вздохами. Виделся — покусыванием раскрасневшихся губ и раздраженным встряхиванием свободной ладони. Уэст уткнулась взглядом в оставленную на лавке ракетку и слабо пинала газонную траву. — Да, мам, — бубнела она себе тихо под нос. — Конечно, сейчас приеду. Рэйчел пожевывала щеки изнутри, выслушивая очередную речь. Это было глупым — настолько, что ей самой хотелось хоть раз дать себе по лицу и привести в чувство, но храбрости хватало только на угрюмые кивки. Будто телефон мог бы передать всю ее вселенскую усталость от этих бесконечных разговоров. Карен Пирс, после развода вернувшая себе прежнюю фамилию, была чудесным человеком и никудышной матерью. Но Рэйчел так не считала — своих родителей она боготворила и в пять лет, и в двадцать, и даже сейчас. После крупного коррупционного скандала юридическая фирма матери распалась. И Карен уже второй год сидела на пособии в ожидании, что вот-вот ей позвонят и позовут в престижную компанию на должность, не меньше той, которую она занимала. Рэйчел понимала ее огорчение — потратить двадцать лет на карьеру, чтобы потом принимать предложения биржи труда на работу в задрипанном супермаркете? Но понимания иногда не хватало. Не хватало, потому что на жизнь, к которой привыкла Карен, пособия было мало. И Рэйчел все хотела с этим что-то сделать: собиралась серьезно поговорить, а вместо этого приезжала по выходным, чтобы привезти продуктов. Размышляла, как бы предложить ей попробовать себя в чем-то новом, но в итоге предлагала оплатить счета. Говорить правду глядя в глаза, как Кристи, Рэйчел не умела. Особенно, если эта правда кусалась и царапалась, как бешеный кот. Уэст отключила звонок и в последний раз с досадой примяла траву, замечая любопытно прищурившегося Беркшира. Он мог поучать студентов этике сколько угодно, а сам манерами был явно обделен. — Не стоит ли ослабить перчатки, а? — спросил он вдруг, и Рэйчел в непонимании уставилась на Беркшира, краем уха слушая, как собака профессора доедает ее несчастный мяч. — На прохладной погоде таким лучше не баловаться. — Мне и так нравится. — Рэйчел потерла запястья и недовольно поджала губы. Хотелось огрызнуться еще сильнее. Хорошенько пнуть его псину, да вот разве виновата она в том, что ее хозяин такой неприятный тип? — Что нравится? — Он приподнял бровь. — Нравится, когда больно? Профессор качнул головой и развернулся, будто, что бы она ни ответила, ее слова заведомо прозвучат жалко. Рэйчел потерла покалывающие пальцы. Легкий дискомфорт всегда успокаивал рассудок. Как алкоголь. Как запах травы Кристи, которым часто наполнялась их комната. Как сгрызанные под корень ногти и расцарапанные от нервов локти. Уэст смотрела ему вслед. Взлохмаченные волосы хаотичным узором высвечивались ночными фонарями и рассветом, светлеющим в редких щелях между многоэтажками. Хотелось запустить в профессора мячом. Ротвейлер, неритмично перебирая лапами, ткнулся ему в руку, и Беркшир на ходу погладил мокрый песий нос. Рэйчел видела, как его пальцы скользнули по собачьему лбу, почесали холку. Это движение показалось слишком интимным. Совершенно «не беркшировским». Кажется, это — единственный жест, которым он вообще смог бы выразить привязанность. В голове проскочила совершенно абсурдная своим наличием мысль — женщину он так же гладил бы? Впутывался пальцами в волосы, массажировал мягкую кожу шеи на пересечении с волосами. Потирал бы за ухом, вызывая утробное довольное рычание. Уэст встряхнула головой. — Какая бабочка? — крикнула она вдруг вдогонку, когда Беркшир уже ступил вглубь парка. — Вы нарочно не сказали мне тогда, на лекции, на какую бабочку я теперь похожа. Профессор усмехнулся ей через плечо, и Рэйчел захотелось уткнуться носом в подушку прямо сейчас и больше никогда не выходить из дома. Нарочно? С чего она вообще это взяла — с чего взяла, что разбирается в людях? Только потому, что ей так захотелось? — А Рэйчел Уэст до сих пор так важно, как о ней думают окружающие? — Беркшир оглядел ее с ног до головы и пожал плечами. — Не мог точно определить. — А сейчас можете? — На ночную бабочку. — На бражника? Страшную бледную тварь? Ну, спасибо. Рэйчел развернулась, недовольно качая головой, и со всего размаху запустила мяч о стену, отбивая удары один за одним. — На бражника, — тихо повторил Беркшир и вздохнул. Все в движениях Рэйчел говорило о разном и одновременно об одном. Вот она подтянула гольфы, одернула спортивные шорты. Вздрогнула, будто его взгляд покалывал у нее между шестым и седьмым позвонком, но так и не обернулась. С такой же яростью отбила мяч, словно хотела раздробить им что-то. Снаружи или внутри себя. Что-то, что она считала беспочвенным и поспешным. Беркшир устало прикрыл глаза: кажется, минут десять назад все еще можно было притормозить. Одернуть себя, и этот разговор забылся бы на следующее утро. Но сейчас — Уилл слишком хорошо себя знал — сейчас уже было слишком поздно. — Бестолкового бражника, летящего на свет.