Дилемма бражника

Рэйчел массировала виски пальцами, упорно игнорируя нарастающую головную боль. Бланк, исписанный почти до самого края, двоился у нее перед глазами — занятия у Беркшира никогда не проходили легко. Если не очередные дебаты, так проверки и тесты. Особенно неприятным это было по вечерам пятниц. Вдвойне обидным, потому что чаще на такие мероприятия стекалась от силы половина группы, и спрятаться за чьей-то широкой спиной не выходило. И одно дело, когда о таких паршивых днях профессор предупреждал заранее, другое — внеплановые ситуации, как сегодня. Аудитория пустела. И чем дальше продвигалась минутная стрелка к половине шестого, тем сильнее Рэйчел клевала носом над листом. Обычно в это время она уже спала крепким сном, но в первой половине дня на цокольном этаже прорвало трубу, и часть занятий перенесли на вечер. Уэст было подумала, что Беркшир смилостивится над ними и отпустит пораньше. Но надеяться на такое было по меньшей мере глупым. Она бы с большей вероятностью поверила, что профессор задержит их до глубокой ночи. Часть студентов даже не доползли до его занятий — кто вообще в здравом уме останется в университете до вечера? Так что на неудобных скрипящих стульях сидели только особо отважные счастливчики, которым совершенно не повезло попасть в растерзанном состоянии на вечернюю пару не менее уставшего профессора. Рэйчел глядела в лист и гипнотизировала последние пустые строки. Один вопрос. Один чертов вопрос, который никак не получалось вспомнить. Ну что за неудачница. Она подперла щеку рукой и расстроенно вздохнула. Кристи, коротко настрочив по паре предложений на каждую из тем, чмокнула ее в щеку и вылетела из аудитории еще час назад. Не забыв при этом, конечно же, послать воздушный поцелуй Беркширу под тихие смешки одногруппников. Это была Кристи, мать ее, Дейхолт, которой спускалось с рук едва ли не все. Уэст была удивлена, что от ее взгляда лист еще не загорелся. Это же надо. «Генетическая психология» и еще пару строк уточняющих деталей. Элементарно. Настолько, что она угрюмо сидела и перечисляла про себя все темы из учебного пособия за последний месяц. Рэйчел могла бы встать среди ночи и рассказать каждый раздел с идеальной точностью, потому что зубрила их дольше, чем сидела на занятиях. Но один-единственный вопрос почему-то вылетел из головы именно сейчас. Может, потому что Беркшир поднимал эту тему в тот день? В то внезапно теплое октябрьское утро, липнущее к телу одеждой и запахом университетской затхлости. Когда наглухо застегнутый костюм профессора, напоминающий, скорее, литую рыцарскую броню, вдруг превратился в обычную рубашку с закатанными рукавами. Рэйчел тогда стало дурно — то ли от кабинетной духоты, то ли от темных волосков, торчащих поверх вздутых вен. Хуже, чем от жары и нехватки воздуха. — От повторения губами одного и того же вопроса в сотый раз яснее он не станет. Особенно в вечер пятницы. Особенно, если вы его не учили. — Голос Беркшира вывел из сонного транса. Он глядел на нее поверх очков, продолжая наотмашь ставить какие-то пометки в толстой рабочей папке. По его недовольному тону можно было легко считать желание поскорее сбежать домой, а не нянчиться с теми, кто не в силах ответить на вопросы. — Закругляйтесь, Уэст. Ей хотелось ляпнуть что-то поострее — что-то, способное поставить в тупик самого профессора. Хотя бы вызвать легкий смех у пары оставшихся с ней неудачников, работающих в энергосберегающем режиме на последних рядах. Что-то о том, почему он вообще смотрел на ее губы, раз подметил это. Делать было нечего. Рэйчел скривилась и уткнулась лбом в лист, пару раз шумно вдыхая пропахший пылью и сухими чернилами воздух. Подумаешь, получит оценку чуть ниже идеальной. Делов-то, верно? Она сгребла в сумку раскиданные по столу вещи одним движением и уныло поплелась к преподавательскому столу. Шмякнула бланк перед Беркширом, и он тут же подцепил его пальцами, вчитываясь в текст. Сейчас Рэйчел отдала бы все сокровища мира за то, чтобы остановить время и поднести пальцы к его лицу. Разгладить вечные складки на лбу, опустить вниз насмешливо изогнутую бровь. Сделать что угодно, лишь бы его взгляд не прожигал ее вдоль и поперек так, будто она — глупейшее создание мира, непонятно каким чертом прицепившееся на этот курс. — Пусто. — Лукавый тон профессора просачивался под кожу и застывал там, как теплый воск на холоде. — Ну что же, Уэст, не отчаивайтесь. Зато вам известно, сколько всего существует видов бабочек. — Я могу взять любой другой билет и ответить по нему устно, — упрямо выдавила Рэйчел. — Конечно, можете. — Он глядел на нее с привычным прищуром, покручивая ручку между пальцев. Даже не отрицал. И по его повеселевшему виду все сразу стало ясно. — Мы же проходили эту тему еще на первом курсе, — это прозвучало не вопросом и даже не утверждением. Тихим, выплюнутым сквозь зубы обвинением. И смешинка в глазах Беркшира стала почти осязаемой — будто он забавлялся мелкой гавкающей собакой, которая недопрыгивала даже до его колена. Рэйчел шумно втянула носом воздух. На языке вспыхивали и растворялись с десяток оскорблений, каждое из которых хотелось озвучить вслух. Каждое из которых можно было смело засунуть куда подальше, потому что ее слова не изменили бы ровным счетом ничего. Разве что отправили ее прямиком на пересдачу еще в самом начале семестра. И зачем она тогда вообще раскрыла рот? Перебила профессора, тыкнула носом в какую-то глупую ошибку при всех. Подумаешь, бабочек на деле оказалось на сотню тысяч больше. — Давайте, Рэйчел, расскажите, какой из меня некомпетентный преподаватель. Я ведь посмел выборочно завалить студента, такое не может спуститься с рук. Уж точно не вами, борцом за справедливость. Рэйчел угрюмо молчала, поджимая губы. Скажет она, и что дальше? Как потом вообще закончит этот год? Как Роззи: в слезах и истерике из-за отчисления, вот только у Уэст не было влиятельных родителей, которые могли бы восстановить ее по одному звонку ректору. В голове настойчиво пульсировала мысль: это все было мишурой для самоуспокоения. Чего ей стоило молча проглотить глупые слова не менее глупого преподавателя? Она ведь выше этого. Собственные нервы были определенно дороже, именно поэтому она прикусила язык и не отвечала с гордо вскинутым подбородком, верно? Вот только настоящая Рэйчел знала: она просто-напросто боялась. Боялась того, что скажет какую-то дурость. Боялась, что ее слова будут нести последствия. Последствия. То, что пугало Рэйчел сильнее любых других жизненных трудностей. Понимание, что за любое действие ответственность теперь лежала на ней, и прийти пожаловаться родителям, усевшись на коленки, больше не выйдет. Она чувствовала себя бестолковым щенком, которого тыкали носом в лужу посреди дома. Словно одного раза Беркширу было мало, и он не отыгрался еще на той лекции. Как будто и не отбил ее подачу одной рукой, даже не глядя. По сравнению с ним она была новичком, но его это почему-то не устраивало. — О бражниках можно найти пару занятных фактов, но обычно все знают только одно: ночные бабочки летят на свет. Бьются о лампы, а иногда и вовсе сгорают в кострах, — сказал вдруг профессор, как ни в чем не бывало. Постучал задумчиво ручкой по бланку и вернулся к ней взглядом. — Почему они так поступают, Уэст? — Думают, что это солнце? — растерянно предположила она, будто от ее ответа зависело что-то важное. Рэйчел осмотрела пустующие строки третьего вопроса и нахмурилась, когда профессор тут же поставил ей жирный прочерк. — Неправильный ответ, — он черкнул посреди бланка сухую «В» и отложил лист. — Вот вам и пример дилеммы новой психологии, Рэйчел, которую вы не в силах понять. Недостаточно знать то, что преподают в университете, чтобы понимать окружающий мир. — Но другим вы не давали вопросы, которые мы проходили Бог знает когда, — горячо воскликнула она и тут же сникла под его тяжелым взглядом. — Может, я решил, что вы хоть раз в жизни справитесь с чем-то, что не требует тупого зубрежа, и включите фантазию. Но, увы. Свободны, Уэст. — Что за дилемма? — все же спросила она, когда уже занесла ногу над порогом. Рэйчел стояла спиной, но могла поклясться, что Беркшир усмехнулся. Замолчал ненадолго, растягивая время, как сладкую нугу. — Не смогли ответить на элементарный вопрос, а прыгаете выше? — Он пошелестел рабочими бумагами и хмыкнул. — Дилемма бражника. Почему ночные бабочки летят на свет, который их убивает?

***

Рэйчел неуверенно шаркала ногами по каменной кладке, выложенной неровным узором. Рассматривала отколотые камешки с бо́льшим интересом, чем покрытые густой влагой листья. И что она здесь забыла? Какие-то пальмы, кусты, липкая жара. Воздух, забивающийся плотными комками на дно легких. Запахи, кружащие голову и кусающие ноздри изнутри. Могла бы сейчас таскаться по магазинам с Кристи. Или глазеть на обновленный кинопроектор, продающийся в винтажной лавке за стоимость ее полугодичных накоплений. «Ну и любишь же ты старье собирать, — недовольно косилась Дейхолт, когда Рэйчел притащила домой коллекцию винила. — Не хочу однажды вернуться в нашу комнату и увидеть здесь Беркшира. Ну а что? Он та еще раритетная развалюха». Уэст пнула какой-то сухой травяной комок и уперлась носками в бордюр. И все же, что она здесь забыла? Редкие выходные, которые можно провести в городе, она тратила на чертовых бабочек. В субботу в городской оранжерее людей было чуть меньше, чем на аптаунской распродаже. Да и то на блошином рынке можно было сбежать от толпы людей в любой момент. Здесь же, между снующих туда-сюда туристов и детей со школьных экскурсий, Рэйчел чувствовала себя затоптанным насекомым. Как вон тот крохотный жучок с алыми усами, размазанный чьей-то неосторожной ногой по каменной дорожке. Глупо было приходить сюда в такое время. Рэйчел смахнула с плеча опавший лист и пошла чуть глубже. Интересно, работала ли оранжерея по ночам? Сколько видов насекомых здесь ползало? Были ли среди них бражники? Обо всем этом она узнала через неделю, когда пришла сюда снова чуть позже полуночи. Через две — Уэст уже бродила по зеленым лабиринтам, не путаясь в поворотах. Через три — записывала себе в блокнот о бражниках все, что видела. Бестолковые создания, кучкующиеся возле ламп. На тусклом свете было видно, как воздух поблескивал от их пыльцы. Рэйчел потерла пальцы, то сжимая, то разжимая немеющие кисти. Насколько глупым было ее сравнение с бабочками? Насекомые, на короткие секунды подлетающие к яркому свету, вызывали у нее интерес. Недостаточно близко для переломанных лап и крыльев. Но этого наверняка хватало, чтобы боль пропитывала каждую отдаленную клетку тела. Заплывала внутрь и оставалась там, больше никогда не исчезая. Вот только у людей отношения с болевыми рецепторами были куда более сложными и запутанными. — Будь я героиней кинофильма старого Голливуда, уже решила бы, что вы следите за мной, — Рэйчел аккуратно довела строку до конца и захлопнула блокнот, поднимая взгляд на Беркшира. Он стоял в нескольких метрах, сложив руки за спиной, и беззастенчиво осматривал ее. — Будь вы героиней кинофильма, не тратили бы столько времени на то, чтобы ответить на глупый вопрос старого заносчивого профессора. — Я бы не сказала, что вы заносчивый. Скорее, просто бестактный, — ответила она, и Беркшир улыбнулся одними глазами на ее колкость. Неупомянутую деталь о возрасте не заметить было сложно. — Зачем же вы задаете эти вопросы, если сами считаете их глупыми? — Ну вас же оскорбило, что я не спросил о планах на будущее во время первой лекции этого семестра. — Он приподнял бровь. — Вот я и дал вам другую тему для размышлений. Или вам было, что сказать? Не было. — Профессор Беркшир. — Уилл. — Он чуть склонил голову, будто впервые знакомился с ней. Представлялся как тогда, на первом курсе, пока еще ни черта не знал о ней. Наверняка за три года ничего так и не изменилось. — Мы же не на лекции, верно? Верно. Рэйчел посмаковала его имя и тут же мысленно выплюнула обратно. Горькое. Острое. Невкусное, как касторка, от которой хотелось промыть рот. Как перец, жгущий на языке. У Рэйчел действительно не было ответа ни тогда, ни сейчас. Она об этом знала. И даже Беркшир знал, потому и спрашивал. Его слова как ботинок на лице, вдавливающий в грязь. Уэст вскинула на него взгляд, прокатывая по деснам звучание. Уилл. Ему бы она никогда не рассказала, что планы на будущее затоптались под ногами где-то на середине второго курса, если не раньше. Позабылись. У нее не было цели, как у Кристи. Она просто делала то, что приносило удовольствие. А если копнуть чуть глубже, то Рэйчел и вовсе не была уверена даже в этом. Нравилась ли ей учеба? Любила ли она копаться в людях, если боялась срезать верхний слой мыслей даже с самой себя? Беркшир точно был последним, с кем она бы поделилась подобным. Наверняка. И никак иначе. Именно поэтому, когда он повторил свой вопрос о планах, Уэст раскрыла рот и вытащила из себя все, что думала. Все, что прорастало внутри влажным, щекотливым мхом. Забивалось под ногти, когда она расцарапывала себя в нервозности. Все ее тело было покрыто этим — последствиями неуверенности: что надеть на занятия, что приготовить на ужин, во сколько вернуться с корта, чтобы не разбудить Кристи. Мелочи, не несущие никакого смысла и значения, становились паразитом, когда прокручивались в голове в сотый раз. «Да какая разница, Уэст-сайд, какого цвета пиджак ты наденешь? Синий или серый — не имеет значения», — с долей раздражения говорила ей Дейхолт. «Не имеет», — мысленно вторила Рэйчел и все равно тратила еще с десяток минут, молча пялясь на себя в зеркало. И чем дольше она смотрела, тем сильнее подрагивали руки, будто от такого мелочного выбора зависела судьба всего мира. Одно Уэст знала точно: что бы она ни выбрала, все равно сомнения о верности решения нагонят ее за следующим поворотом. Зачем Рэйчел поступила на факультет психологии? Вопрос пощипывал у уголков надтреснутых губ. Все, о чем говорил Беркшир, отдавало кислинкой. Она и сама толком не знала, что забыла в этом университете и даже городе. Может, подобное жизненное увлечение казалось необычным. Свободным. Это не бухгалтерский учет, о котором так мечтал отец. И не прокурорское дело, которым грезила мать. Что-то настолько далекое от родителей, что сбежать в другой город показалось лучшей идеей. Назло. Как очередная мизерная попытка доказать, что она могла принять самостоятельное решение. Пусть это решение и было сделано случайным образом. Зато ее личное. Тыкнуть пальцем наугад в список профессий ума много не надо было. Она так и говорила Беркширу, пока они брели узкими тропинками среди экзотической листвы, — говорила о том, что приходило в голову. — Поддерживать тех, кто окружает меня, вполне достойная мотивация, — пробормотала Уэст синхронно со взметнувшейся бровью профессора. — Одни из худших друзей, которых только можно найти, это психологи. — Он слабо улыбнулся. — Поверьте, вы устанете от постоянных фраз: «Хватит вести себя так, будто ты на работе». А вот попытка быть полезной всем, как швейцарский нож, который можно всунуть в любую дырку, — противопоказана, Рэйчел. — Я не пытаюсь быть полезной. — Да что вы. — Уэст скосила глаза в сторону. Даже сейчас, в густой тени широких листьев, можно было рассмотреть его насмешку, прорезающуюся в глазах. — Пытаетесь, еще и как. А также верите, что вы — милая, почти святая домашняя девочка. Намного лучше остальных. Ведь вы не шастаете по вечеринкам, как ваши одногруппники, не ошиваетесь в компании подозрительных личностей и убеждаете себя, что ведете праведный образ жизни. Вот только то, что вы считаете показателями непотребства, является обычной молодостью. А через пару лет те, кто зажимался в подсобке офиса с незнакомцем или стоял на коленях в грязной кабинке туалетного бара, остепенятся. И будут жить обычную жизнь, вспоминая студенческие годы со смешком. А вы — вы, Рэйчел, так и будете думать, что остались лучше остальных просто потому, что никогда не поступали как-то не так по вашей странной градации. — То, что вы прожили немногим больше меня, не дает вам права считать, что люди до такой степени очевидны. — Это звучало так жалко, что Рэйчел прикусила себе язык до цветных кругов перед глазами. Лучше бы вообще молчала. Глупая и слабая защитная позиция, разбиваемая одним многозначительным хмыканьем в ответ. Они обходили оранжерею уже по третьему кругу, когда наконец свернули к выходу. Рэйчел старалась держать руки за спиной, но все равно забывала об этом время от времени. Неосознанно касалась своих скул и шеи. Вгрызалась взглядом в его запястья, выглядывавшие из карманов, и чувствовала себя заболевшей. У нее в сумке болтались блокнот с письменными попытками разгадать бессмысленную задачку и пара билетов на собачью выставку. На языке было с полсотни выработанных за годы колкостей, которыми хотелось отбивать его слова, как ракеткой — удары. И все эти колкости стирались подчистую одним-единственным словом. Уилл. Имя продолжало горчить, но стоило ему проскользнуть чуть глубже, в глотку, как оно сбивало дыхание и наглухо въедалось в легкие эрозией. Оно вызывало жар, как после укуса ядовитой змеи. И Рэйчел становилось не по себе, словно его имя, как в старом пейнтболе, отбивалось от любой другой ее мысли. Резонировало эхом по всему телу. «Беркшир» звучало пусто и покинуто. Зато имя — имя заполоняло собой все, и Рэйчел хотелось окунуться лицом в ближайший фонтанчик, чтобы сбросить с себя поганое наваждение. — Прекратите, — сказал он вдруг, даже не поворачивая к ней головы. Уэст почти услышала хруст рвущейся шелковой ткани — с таким же звуком Беркшир ворвался в ее утягивающие на глубину мысли. Она в непонимании встряхнула волосами и вскинула на него взгляд. — Учитесь считывать знаки не только чужого, но и своего тела. Может, хотя бы это даст вам возможность продвинуться в ремесле. Несложно читать вас между строк, Рэйчел. — Теперь я понимаю, почему вы так говорите о друзьях-психологах. Все в этой сфере настолько же неприятные, как и вы? — Рэйчел спрятала руки в карманы и слегка поджала плечи. — От того, что вы проговорите любой факт о человеке с дурной уверенностью, он не станет правдивым. Потому я совершенно не понимаю, о чем вы. Уэст и впрямь не понимала. Такое чувство, что Беркшир говорил через слово. Или это она обрабатывала лишь половину информации, поступающей к ней. Знаки тела. Ей захотелось фыркнуть и закатить глаза. Это Рэйчел всегда могла по мимике человека сказать, был он смущен или растерян, а Беркшир — Беркшир просто любил раздражать людей. Она не понимала, о чем он. Не понимала. Нет. И ей не хотелось, чтобы он задержал на ней взгляд на пару мгновений дольше. Просто так. Потому что это можно было воспринять как собственную победу над ним. Хоть где-то. Хоть в чем-то. — Почему ваши родители развелись? — спросил он у самого выхода, и Рэйчел так и не донесла свой шаг до порога. Замерла возле мигающей таблички. Быть может, Беркшир ждал, что она удивится. У таких, как он, глаз был наметан на любые недосказанности и трудности. По линиям на руке профессор мог прочесть, как часто тебя оставляли одного дома или макали головой в унитаз в средней школе. Но Рэйчел не собиралась откровенничать. Не собиралась давать ему и капли наслаждения. Он говорил это не из интереса, а ради очередной попытки ублажить себя чужой горечью и надорванной растерянностью. На дверную ручку приземлилась сбежавшая с другого зала бабочка. — Почему вы назвали это дилеммой? — спросила Рэйчел так, будто его вопрос зацепился за одну из веток, да так и повис в воздухе. Не добрался до нее, не дополз, как бы профессор того ни желал. — Бражники — примитивные существа, они не становятся перед осознанным выбором: лететь на смерть или нет. — А если бы мы говорили о каких-то других бабочках? Более разумных. — Он смахнул насекомое с дверной ручки. — Которые наверняка знают, что светлый огонек впереди неизменно приведет к печальному концу, но все равно летят туда снова и снова. Зачем же? — Может потому, Уилл, — она застегнула ворот пальто повыше и открыла дверь, — что никто их не предупреждал, что свет — это плохо.