Дилемма бражника

Моросящий дождь танцевал по ржавому козырьку. Причудливыми дорожками слизывал въевшуюся в асфальт пыль. Рэйчел глядела на неизбежно намокающие носки кроссовок с унылым смирением. И кто ее тащил в такую погоду на другой конец кампуса? С медленным приближением зимы ночные тренировки имели свойство прерываться паскудством погоды. Противные маленькие капли вызывали больше раздражения, чем ощутимого дискомфорта. И даже ее дурное упрямство проигрывало в этом бессмысленном поединке. Рэйчел поджала носки и натянула бафф на шее повыше. Уперлась пятками в самый край стенки, чтобы ручейки, расчерчивающие покрытие спортивной площадки, не заливались под хлюпающую подошву еще сильнее. Она присела на корточки, утыкаясь подбородком в колени. Ракетка одиноко стояла у стены, переливаясь крохотными каплями в холодном свете фонарей. Подумаешь, вернется в комнату похожей на луизианского утопленника. Делов-то. А если еще и сляжет с простудой, так придется отменять ночные занятия. Еще хуже — пропускать пары. Некоторые преподаватели с отстраненной невозмутимостью не принимали никаких оправданий. Болен, при смерти или убит — будь добр прийти и сдать зачет. И если потеря нескольких десятков долларов на карточке беспокоила ее на уровне надоедливого комара, то пропуск лекции Беркшира мог стать смертельным приговором. В руку ткнулось что-то влажное и теплое. Горячий воздух щекотливо скользнул по пальцам, и Рэйчел брезгливо одернула ладонь, вскидывая голову. — Если приедете на сегодняшнее занятие в соплях, я выгоню вас к чертовой матери и не пущу до самого зачета, — проговорил Беркшир откуда-то сверху, придерживая собаку за поводок. Кажется, та намеревалась слизать с лица Рэйчел все дождевые капли. Помянешь черта. — А если не приду? — Уэст чувствовала, как сырость от стены пробиралась к ней под кофту, сковывала лопатки. Как немели от холода стопы. И как собака профессора дышала ей в щеку с глупым выражением морды. — В таком случае даже на зачет не допущу. — Не находите это странным — игнорировать уважительную причину пропуска занятий? — Рэйчел хмыкнула и снова уткнулась носом в поджатые колени. — У вас, как ни странно, была возможность посмотреть прогноз погоды или хотя бы выглянуть в окно. Запах грозы ощущался еще с вечера. Так что ваше намеренное желание оказаться ночью вне стен кампуса кажется мне сомнительным. — Дым от его сигареты клубился под козырьком и перебивал запах свежего дождя. — Выходить в такую погоду было вашим решением, а не стечением обстоятельств, потому такую причину я не считаю уважительной. Рэйчел мысленно перекривляла его снобизм. Беркшир ведь даже не дразнил ее. Отвечал с такой раздражающей прямотой, будто действительно считал своим долгом объяснить подобные вещи. Так ей казалось. Но потом уголок его губ дрогнул, и Рэйчел захотелось сделать что-то в ответ. Что-то, что могло бы вызвать ответное раздражение. Могло бы хоть немного дотянуться до противных колкостей профессора. Но она ведь не глупая. Если бы Беркширу не было дела, он прошел бы мимо. Не остановился, дабы перекинуться с ней парой слов. Но он остановился и даже задержался. Смотрел лукаво, будто неумелость Рэйчел приносила ему короткое легкое удовольствие. Как наспех выкуренная сигарета с целью привести мысли в порядок. Рэйчел не глупая. И эти выкинутые фразы, фехтование не на равных больше подошли бы нахальному дамскому угоднику с аспирантуры, любящему подцепить первокурсниц. Но не ему. Беркшир все не уходил, хотя и мог — на его запястье висел сложенный зонт-трость. Один из тех, которые обычно стоят на выставках двадцатого века подле восковых фигур. И смотрятся как влитые. Впрочем, Рэйчел должна была признать, рядом с профессором резная рукоять выглядела естественнее, чем в музее. Да и сам он иногда походил на призрака университета, который преподавал там лет пятьдесят назад. В дурацких старомодных туфлях и с зонтом-тростью, который отчего-то вызывал у Рэйчел дрожь в руках. Кончик покачивался совсем рядом. Не дальше, чем в футе от ее носа. Интересно, насколько он был твердым? Насколько холодным? Пропитался ли металлический наконечник запахом его квартиры? А если положить на язык, удастся вызвать покалывающую немоту? Кажется, теперь она понимала, что имел в виду Беркшир. В ту недавнюю встречу, когда говорил о знаках тела. Рэйчел какого-то черта думала о его зонтике, будто коснуться его было равно коснуться профессора. Но ей не хотелось его касаться, нет. Хотелось, чтобы он тронул ее. Именно поэтому Уэст в который раз натягивала рукава кофты на озябшие пальцы и согревала их дыханием. Поэтому она ужимала плечи. Раньше Рэйчел никогда бы этого не заметила, но теперь — теперь она замечала все. Она двигалась, говорила, смотрела так, потому что эти крохотные вещи заостряли на себе внимание. Взгляд в глаза дольше положенного с неосознанным, но четко выверенным покорным вызовом. Не тем, который бросаешь по-настоящему. Скорее, таким, чтобы разозлить сильнее, прощупать предел и заставить сорваться. А потом лечь лапами кверху, позволяя кому-то другому победить тебя с насмешливым взором на попытки бороться. Но и эта борьба была наигранной. Почти театральной. Беркшир сказал «знаки тела», а до Уэст только сейчас эхом донесся настоящий смысл сказанных слов: «Провокации». Она правда провоцировала его? Наверняка Рэйчел просто было интересно, сможет ли она выдержать защиту от нескольких подач подряд. Сможет ли сказать что-то, способное вызвать у профессора плохо скрытое восхищение. Одобрение. Хоть у кого-то. Чтобы хотя бы он посмотрел на нее так. Будто она совершила петлю Иммельмана без подготовки. Рэйчел просто тянулась к знаниям. С кем продуктивнее устраивать тренировочные спарринги, если не с профессором психологии? Уэст училась у того, кто понимал чужие умы — значит, и она должна найти нужные точки. Надавить. Могла ли она вытащить наружу что-то совершенно неожиданное? Заставить Беркшира сойти с привычной ему траектории? Как только эти вопросы тронули ее мысли, Рэйчел тут же нахмурилась и устало потерла лоб. Ну что за глупость? Если он распознал ее намерения до того, как она сама подобралась к ним на расстояние вытянутой руки, любые действия с ее стороны будут вызывать смех. Впрочем, если она заставит Беркшира смеяться, это уже станет галочкой в списке личных достижений. Она могла поклясться, что смеется он заливисто. Звонко, совершенно нехарактерно для его возраста. Так, что в уголках глаз проступает влага. В сжатые пальцы снова ткнулся влажный нос, и Рэйчел скосила глаза на собаку. Та шумно дышала, поддевая Уэст под руку, и пыталась добраться до поясной сумки с мячами. И не только с ними. Рэйчел нырнула ладонью в карман и вытащила несколько сублимированных гранул. Кажется, это были сушеные легкие какого-то скота, но о таком она предпочитала не думать. Вспоминала только, что прочла пару десятков статей, прежде чем купить собачье лакомство. Безвредное, гипоаллергенное — кто же знал, что у четырехлапых бывают такие капризные вкусы? Ладонь неуверенно подрагивала. Рэйчел боялась не животного, а Беркшира. Он с большей вероятностью мог накинуться на нее и оттяпать руку по локоть, а то и целиком сожрать. Она в этом не сомневалась. Но профессор только тихо присвистнул, и собака, услышав дозволение, слизнула лакомство с ладони Уэст. — И как давно вы носите это с собой? Рэйчел поджала в ответ губы. Его прищуренный взгляд был куда красноречивее слов. Она понимала, о чем говорил Беркшир — спрашивал одно, а смысл, как всегда, вкладывал совсем иной. Смысл, поступающий в ее голову даже без зрительного контакта: «Так вы ждали меня, Рэйчел? Думали, что я снова приду сюда, чтобы перекинуться парой слов, как в ту ночь на теннисном корте?» Она вновь сжала ладони между колен, когда собака довольно дохрустела над ухом и переключила интерес на мокрые птичьи перья, сбившиеся где-то у водостока. Рэйчел уныло надеялась, что вопрос был риторическим. И тот, который профессор задал вслух, и тот, который подразумевал. Но ее надежды разбило холодное прикосновение к подбородку. Беркшир умел нырять в мысли через царапины и открытые раны. Глаза, уши, нос или рот. Она почти чувствовала, как он медленно вскрывал ее черепную коробку, чтобы с исследовательским интересом вытянуть кусающийся клубок мыслей. Как из игрушки, которую ребенок потрошит в детстве, дабы понять, что скрывается внутри. Интересно, профессор так же воспринимал и ее? Как порванную мягкую куклу или поломанного механического робота с заржавевшим голосом, заедающим на каждом слове. Игрушку, которую можно было разобрать по частям и посмотреть, что же с ней случится. Как долго проживет, пока не надоест. От такой вещи не оставалось никакого прока. Уэст вздрогнула, когда Беркшир приподнял ее подбородок краем зонтика. И рвано вскинула голову, повинуясь требовательному движению. Наконечник съехал по подбородку дальше, уткнулся в мягкую кожу на шее и застыл. В дождливой ночной темноте глаза профессора отливали седыми облаками. Если бы Беркшир только захотел — а Рэйчел видела, он хотел, — то мог бы проткнуть ее горло острым кончиком зонта. Беркшир хотел, потому что уперся чуть сильнее — так, что боль разлилась по горлу куда-то внутрь, утихая только на ключицах. Она так и смотрела на него снизу вверх, сидя на корточках в промокших кроссовках. Чувствовала, как дергается кадык под острым наконечником. Беркшир рыскал в ее глазах в поисках чего-то, способного его позабавить. Хотя бы принести толк от поломанного механического робота. Будто он пытался понять, стоила ли Уэст его пребывания здесь. Рэйчел не двигалась. Если бы захотела, все равно не смогла бы пошевелиться — как собака, которая и шагу не ступит без команды хозяина. Беркшир ждал ответа, и она не смогла ослушаться. Только ответила совсем на иное — на вопрос, застрявший где-то на середине зонтика. Потому что профессор с ловкостью трюкача вытянул из ее головы одну-единственную пульсирующую мысль, которую она прокручивала с момента, как Беркшир подошел. Прокручивала и делала вид, что ее не существует. Рэйчел с абсурдными словами на языке здесь нет. — У меня есть два билета на собачью выставку, — выдавила она. Это было так жалко. Так жалко. Рэйчел просто сказала, что у нее есть билеты, она ведь их даже не покупала нарочно — ей достались от кузена. Уэст всего лишь озвучила эту информацию, а глухой смех Беркшира уже звенел в голове. Зачем она это сделала? Рэйчел даже таскала с собой эти билеты каждый раз, как посещала оранжерею. Она ведь знала. Нет, не так — она ждала, что профессор придет туда. Не зря же Беркшир так много болтал о бабочках. И когда они вдвоем брели по каменной дорожке, Уэст стискивала билеты в кармане, чувствуя, как в голове зарождаются непонятные ей идеи. Почему Рэйчел думала об этом тогда и думает сейчас? Почему профессор молча ждал, пока она выдавит из себя мысли через силу, будто пропускала их через мясорубку? — Вы ведь хотели сказать не это, Рэйчел. Это было неправильным. Неестественным, что Беркшир сканировал ее размышления раньше, чем у нее самой получалось преобразовать их из бесформенного клубка во что-то понятное. И если профессор все равно понял, что она намеревалась сказать, то зачем вручную вытаскивал это наружу? Сидеть сейчас на корточках перед ним и силиться озвучить настоящие мысли было тяжелее, чем выступать перед кафедрой. Тяжелее, чем просить автограф у кумира. Тяжелее, чем пройтись по натянутому канату между многоэтажками. Потому что Беркшир всегда смотрел так, что Рэйчел забывала об умении мыслить как взрослый человек. — Не это, — тихо пробормотала она и смяла билеты у себя в кармане. Достаточно для того, чтобы их испортить. Достаточно, чтобы не делать этот выбор самой. Нет билетов — нет проблем. Усмешка на губах Беркшира стала слишком явной. Он все понимал, даже дал возможность пригласить его. Дал ей шанс сказать это вслух самостоятельно, но Рэйчел не смогла. Потому что надеялась, что он, как и все, ответит раньше ее слов. Не заставит доводить свою мысль до конца. Рэйчел рассчитывала, что профессор качнет головой и скажет сам: «Это свидание, Уэст?» И конечно же рассмеется. Быть может, даже окажется достаточно этичен, чтобы впустить в глаза толику извинения или человеческого сочувствия. Позволит себе выкинуть изо рта пару слов о том, что он наверняка ровесник ее отца и преподаватель. И скажет, что она напоминает криво нацарапанное на парте имя, а не человека. Без своей воли, мыслей и желаний. Уэст двигалась вслед за толпой и не понимала, почему все вокруг ищут выход из зоны комфорта. Ей бы найти туда вход. — Так почему разошлись ваши родители, Рэйчел? Теперь, после нескольких минут тишины, раздевающей ее догола, говорить о таком казалось куда проще. О чем угодно проще, только не о дурной идее с выставкой. — Потому что моей матери нужна была вторая она, только в мужском обличии. Идеально подстраивающийся под нее механизм, который не будет выбиваться из графика и сможет точно знать, когда следует говорить, а когда молчать. Так что в какой-то момент отец просто ушел, но у них сохранились… Сносные отношения. — Рэйчел искривила губы в мимолетной неприятной усмешке. — Пару раз в месяц они стабильно созваниваются, чтобы обменяться любезностями и решить, куда мне потратить свою стипендию, с кем пойти в кино и почему я не должна ходить в городскую библиотеку. Так что в эти моменты я просто предпочитаю делать вид, что очень занята, чтобы лишний раз не выслушивать их поочередные звонки. А еще не говорить, что в кино я не хожу, библиотеку посещаю и стипендию трачу на старые кинопленки. — Значит, вам важна похвала? — Нежелание делиться с ними чем-то, что по их мнению является неудачными решениями, не имеет ничего общего с нуждой в похвале. — Рэйчел чуть двинула головой в сторону, когда Беркшир наконец убрал зонтик с ее шеи. Опустил снисходительно взгляд, словно не собирался спорить. Он позволял ей верить в то, о чем Рэйчел убеждала себя вслух. — Тем более, что в детстве у меня было ее достаточно. — Это вы сейчас так считаете, потому что повзрослели. Потому что уверены, будто знаете, как работает человек. Теперь вы можете дать здравую оценку и понять, что родители уделяли вам достаточно времени с учетом загруженности. Но еще вы знаете, что вам всегда хотелось больше. Это желание не сможет исчезнуть только от одного лишь понимания, что оно иррационально. — Его слова прервал тихий звонок. Рэйчел полезла в карман кофты, услышав вибрацию, и едва не выронила телефон из рук от мгновенного вопроса профессора: — Снова мать? Уэст не ответила. Глянула только на него исподлобья и клацнула на кнопку, вслушиваясь в речь на том конце. — Я же купила лекарства, — голос Рэйчел звучал с тихой, надтреснутой усталостью. — Давай я лучше вызову врача, от него будет больше проку, чем от меня, мам. Динамик в ответ выплюнул спешное бормотание, и экран засветился окончанием вызова. Рэйчел вздохнула, глядя на угрюмое небо сквозь завитки волос профессора. Он вопросительно приподнял бровь. — Ваша мать чем-то больна? — Беспросветной хандрой, — криво дернув губой, проговорила Рэйчел. Сгребла ракетку одной рукой и встала, отряхивая спину. От собственного уныния становилось только поганее. Дождь накрыл спортивные площадки глухой стеной. Конечно, Беркшир мог выглядеть джентльменом, но уж точно не является таковым. Наверняка наблюдение за Уэст, бредущей под ливнем в кампус, принесет ему незабываемое удовольствие. — И вы ездите к ней среди ночи даже перед занятиями, — он не спрашивал, скорее, констатировал факт. — Вы не из Чикаго? — Вудсток. Не заметить осуждения в его глазах было трудно, но Рэйчел стойко проигнорировала этот молчаливый выпад. Не следовало быть картографом, чтобы навскидку прикинуть: от Чикаго до Вудстока было больше часа езды. — Вы один из самых проигрышных вариантов человека, которые только поступают на этот факультет. — Беркшир неодобрительно качнул головой. — Я же говорил, психология — беспристрастная наука. А у вас вся жизнь связана с попытками разгадать что-то свое. Вот только ничего не выйдет: вы можете отменно разбираться в других, но никогда не поймете себя. — Я могу понять себя, — с долей раздражения проговорила она, стискивая в пальцах ремешок сумки. — Я знаю, что смогла бы разгадать что угодно. — Да неужели? — в его голосе слышалось искреннее веселье. — Тогда вам, конечно же, не составит труда разгадать и это. Рэйчел не успела придумать достойный ответ. Даже образ толком в голове не сформировался, только царапнувшее дыхание Беркшира вдруг обожгло щеку, и она инстинктивно опустила голову. Не удержалась — испугалась, как загнанное в угол зверье. Профессор мазнул губами по скуле. Ткнулся в крохотный шрам под самым глазом — след от парикмахерских ножниц из далекого детства, когда Рэйчел попыталась подрезать себе челку. Беркшир не двигался. Не отстранялся. Только коснулся губами и замер. И Рэйчел медленно повернула голову, возвращаясь в прежнее положение. Было интересно, куда он целился? Куда пришлась бы точка соприкосновения, не дернись Рэйчел? В самый уголок губ, который обычно пощипывал от пота после часовой тренировки. Который обрамлялся сухой, слегка покрасневшей от нервных покусываний кожей. Дальше Уэст не двинулась, прикрыла только глаза, чувствуя, как тонкие волоски на лице покрываются влагой от теплого дыхания профессора. Рэйчел цепенела, и это было так очевидно, что Беркшир уловил бы ее мысли даже с закрытыми глазами. Будто она пыталась впитать в себя каждую деталь окружения, вплоть до стекающей по ладони капле дождя или скрипа проржавевшего козырька. Это был голод. Голод, с которым человек внезапно смаковал что-то давно забытое, почти стертое из памяти. Ее ресницы подрагивали, и для Беркшира это оказалось намного слаще. Как стружка шоколада на кофе. Как фруктовая смола. Как утробная нужда в чужих прикосновениях, искрившаяся в глазах Рэйчел. Он отстранился, и Уэст едва ощутимо потянулась вслед, будто ей не хватило самую малость. Детская растерянность в ее глазах стоила многого. — Зачем вы это делаете, Рэйчел? Она так и не поняла, о чем он спрашивал. Отвлеклась лишь на снова зазвонивший телефон и метнула расфокусированный взгляд на экран. Затем на профессора, разглядывающего ее со склоненной вбок головой. Беркширу не хватало только оскалиться по-звериному, чтобы соответствовать своему взгляду. Недоброму взгляду. От такого следовало бежать, уж Рэйчел знала наверняка. Она снова нещадно сжала в кармане испорченные билеты и нырнула под дождь. Точка соприкосновения покалывала все сильнее с каждым коротким вздохом.