Дилемма бражника

Рэйчел нещадно грызла кончик карандаша. Деревянный привкус горчил на языке и вызывал противную тошноту. Впрочем, может, дело было совсем в другом. Например, в Беркшире, который с непринужденным видом покачивал ногой и читал газету, сидя за преподавательским столом. Газету. Разве их сейчас вообще выпускали? Он раздал тонкие тетради с заданиями, оставшимися до конца семестра. Вещал что-то, потирая переносицу, и перечислял фамилии тех, кому следовало нагнать материал. Обычно необязательные организационные занятия приравнивались к «окнам». Кому из студентов придет в голову слушать очередные нудные наставления? Но у Беркшира всегда был аншлаг. Возможность прояснить свои пробелы мигала последним спасительным шансом — чтобы знать, кому из приспешников преисподней следовало нести жертву. Зачеты у профессора пугали даже некоторых старожилов университета, которые работали с ним рука об руку не первый год. То ли Рэйчел начала смотреть на него иначе, то ли Беркшир просто стал чуточку мягче к студентам. На первом курсе он, кажется, не давал ни единой поблажки. Дополнительные семинары выпрашивались только у декана — в слезах и клятвенных обещаниях больше не пропускать лекции профессора. Сейчас же он глядел на всех, как на бестолковых детей, и вздыхал с заядлой периодичностью. Его было очень легко разочаровать, и даже когда вслух этого не звучало, темнеющий взор все равно безошибочно просматривался из-под редких ресниц. Рэйчел скорее откусила бы свою руку, лишь бы не словить подобный взгляд на себе. Все углубились в чтение тем для предстоящих семинаров, черкали в заданиях ручками и время от времени подзывали профессора. Одна Рэйчел грызла карандаш и неотрывно глядела на свою закрытую тетрадь. Там, между второй и третьей страницами лежали два билета. Два билета на собачью выставку. И Уэст могла поклясться, что когда профессор положил перед ней сложенное задание, то в его глазах загорелся насмешливый огонек. Он мог бы вложить всего один билет, и Рэйчел, несомненно, покраснела бы. Покраснела, потому что один — это приглашение. Два — очередная попытка тыкнуть ее носом в собственную инфантильность. Намного проще было думать, что ее куда-то позвали, а она согласилась. Просто согласилась, ведь сходить со своим преподавателем поглазеть на собак вполне законно, верно? Но Беркшир оставил два билета, вновь заставив делать этот выбор самой. Видимо, ее ночная трусость пару дней назад пришлась ему по вкусу. Она так и не взглянула на него, когда покидала кабинет вместе со всеми. Глупость какая, она могла позвать на эту выставку Кристи. Или симпатичного паренька с литературного клуба. Ведь Беркшир отдал два билета вместо порванных ею. Не пригласил, а отдал — выбор был за Рэйчел. Той ночью она остановилась в нескольких метрах от профессора, когда вышла под дождь. Касание его короткой, едва отросшей щетины все еще фантомно раздражало кожу. Уэст показательно выбросила порванные билеты в ближайшую урну, чтобы доказать себе, что у нее просто помутнел рассудок от стресса. Учеба, работа и прочие мелкие неурядицы — только это и заставило ее вдруг увидеть в профессоре мужчину, стоило ему сказать пару проницательных фраз. Верно? Но у нее в кармане снова лежали билеты. Рэйчел не собиралась идти. Точно не собиралась. И на следующий день, в субботу, стояла у входа в выставочный центр за пару минут до открытия. В голове все еще искрился хитрый голос Кристи: «Куда это ты намылилась, Уэст-сайд, а? — протянула она с лисьим прищуром, закидывая в рот пару сладких орехов. — Ты выглядишь как-то… иначе. И это, — Кристи вдруг беспардонно оттянула лямку ее кружевного лифчика и отпустила с громким шлепком. — Перед кем ты там раздеваться собралась? Только не говори мне, что малышка Рэйчел наконец идет на свидание!» Уэст тогда кинула в подругу мятой подушкой и поспешила натянуть гольф. Еще чего. Под заливистый хохот Кристи собираться было проще. Напряжение, сковывающее ее тело, медленно отпускало. Не заряжаться подколами Дейхолт, которые та автоматной очередью выпускала изо рта, было невозможно. Рэйчел ковыряла декоративную заплатку на пиджаке. Воровато осматривалась по сторонам. В огромном городе жило больше двух миллионов людей, а ей казалось, что все вокруг смотрят только на нее. Будто весь Иллинойс внезапно уменьшился до крохотного клочка земли здесь, напротив широченного входа в «Маккормик Плэйс», и ее мог бы увидеть кто угодно. Словно все знали, почему она здесь стояла: умница Уэст, как последняя дура, действительно пригласила своего профессора на выставку, даже не сказав ничего вслух. Как она докатилась до такого, а главное — зачем? Ведь если размышлять всерьез, то Рэйчел считала красивым солиста местной регги-группы, которая выступала по пятницам и субботам в подвальном баре недалеко от Бронзвилля. Она считала красивым молодого аспиранта, который вел у них французский язык. И, может, совсем немного — Ларри. Но не Беркшира. Он определенно точно не был красивым. Плотно натянутая на скулы кожа и складки над губами придавали ему лишних лет. Вот только профессор смотрел на нее в аудитории, и Уэст отводила взгляд, будто ей было, что скрывать. Он смотрел на нее и под дождем. А когда потянулся поцеловать в сухую покусанную кожу, Рэйчел не отказалась. Не отказалась, потому что пару раз ловила себя за любопытством: пропитались ли его губы тем же горьким ядом, каким были пропитаны его слова? Она не считала Беркшира привлекательным. Но он, несомненно, ее привлекал. Вспомнилось, как на ее шестнадцатилетие мать поставила большую бутылку вина на стол, и они распили на двоих несколько бокалов. Непривычное опьянение Уэст помнила плохо. Но первую неприятную правду из уст матери — хорошо. Карен была недовольна браком и несчастлива с мужем. Рэйчел тогда мало задумывалась о том, что такое семья и как легко ее было разрушить. Но слова матери отчего-то запомнились лучше всего: «Рэйчи, знаешь, почему я вышла замуж за твоего отца? Он был на три года младше, и мои одногруппники звали его полуросликом. Ричард добивался меня месяцев пять, пока не бросил это дело. А следующей зимой, на катке, который открыли под открытым небом, он шлепнулся на льду прямо посреди толпы. А затем мгновенно подхватился с разбитым носом и выдал настолько беспечную глупость, что я залилась хохотом. Сейчас я даже не помню, что он сказал. — Улыбка тронула ее полные губы с размазанной поверх помадой. — Рэйчи, крошка, запомни простую истину: нельзя спать с человеком, который не может тебя рассмешить». Беркшир мог довести ее разве что до слез, но только не до смеха. Слова матери не были универсальной формулой, скорее, пьяными бреднями женщины, разочаровавшейся в браке. И никак иначе. Когда родители развелись, подобные советы приняли облик иронии в воспоминаниях Уэст. Предупредительные лампы с красными мигалками о том, как делать точно не стоит. Рэйчел метнула нервный взгляд на карманные часы. Щелкнула несколько раз шаткой крышкой, пошкрябывая коротким ногтем объемный рисунок. В конце концов, Беркшир не сказал ей ни слова о том, что он объявится к началу выставки. Что вообще придет. Наверняка он не станет утруждать себя — это упростит задачу, почти урежет трудности до нуля. Уэст облегченно вздохнет и смирится с тем, что надумала себе лишнего. Спокойно закончит этот год. Будет поглядывать на профессора с улыбкой и вспоминать, как она едва не вляпалась в очередные неприятности. Но спустя пару десятков самоуничижительных мыслей Рэйчел все же поняла, что надеяться на такой исход было уже крайне поздно. Беркшир ступил на затертую плитку площади и скривился, когда проезжающая мимо машина забрызгала его брюки. Издалека не было слышно недовольного бормотания, но фырканье прозвучало в ее голове даже по памяти. Он рваным жестом поправил волосы, и Рэйчел улыбнулась, потому что сейчас профессор почти не был похож на себя. Пока он не видел ее, сквозь кожу проступал кто-то другой. Уставший. Раздраженный. Выбившиеся из сумбурной прически пряди наверняка щекотали веки. Губы были привычно изогнуты в пренебрежении, будто мир вокруг его не заслуживал. Нет, он неизменно оставался собой в любой ситуации. — Я не люблю собак, — проговорила Рэйчел вместо приветствия, неуверенно постукивая пальцами по билетам. Настолько жалкая показательная гордость, что ей захотелось натянуть на лицо шарф и раствориться в воздухе. — Я люблю, — в тон ответил профессор, даже не поднимая глаз с экрана мобильника. — И это единственное, что вас сейчас волнует. Они встретились взглядами, и Беркшир выдернул билеты из ее пальцев. Где-то между этим промелькнуло едва ощутимое касание к ладони. Настолько слабое, что до Рэйчел оно дошло только спустя пару минут, когда они ступили в большой зал. Ладонь обожглась от скользнувших по ней подушечек с постыдным запозданием. Громкий лай и мускусный запах пропитали помещение до самого отдаленного уголка. Стенды, подписи, полосы препятствий и бесконечные ряды с собаками всех пород и мастей. Рэйчел замутило от разнообразия. Она действительно не любила собак — ни маленьких, ни больших, ни даже жутко дорогих плюшевых щенков, по которым Кристи часто пускала слюни. Уже на этом этапе следовало развернуться и уйти. Уэст была наслышана о таких вещах на лекциях самого же Беркшира. Камни преткновения. Крохотные мелочи, которые, как снежный ком, накатывались с каждым днем. Чем ближе становились два человека, тем ощутимее эти мелочи мозолили глаза. Почему-то она размышляла о профессоре так, будто после выставки он планировал позвать ее к себе. Рэйчел этого совершенно не хотела, она просто допускала подобные мысли. В увеселительных целях, конечно же. Так было проще — забить эфир беспечными предположениями. С таким же успехом обычно раздумывают о жизни на других планетах. Рэйчел позволила этим мыслям на короткое время обосноваться у нее в голове. Мыслям о том, будто у них с Беркширом могло быть нечто чуть большее похода в выставочный центр и поцелуя в краешек губ. Вот только она могла бы загнуть все десять пальцев на руке, перечисляя причины, почему нет. Например, собаки. Во взгляде профессора, рыскающему по бесчисленным мордам животных, легко считывалась совершенно непривычная для него эмоция — умело припрятанный восторг. Уэст же собак не любила. Это казалось мелочью, сущим пустяком. Но Рэйчел прекрасно знала, к чему приводили даже такие незначительные детали. Если два человека не умели разговаривать друг с другом, то один рано или поздно молча собирал вещи и уходил. Потому что хотел собаку. Хотел детей. Хотел лучшей жизни. Или просто потому, что супруг храпел во сне. Эти мелочи ежедневно разрушали сотни семей. Беркшир не был похож на того, кто разговаривал о проблемах. Рэйчел отчего-то была свято уверена: он требовал от окружающих идеального результата, и права на ошибку не оставалось. Не важно, о ком шла речь: о его студентах, коллегах или любовниках. Уэст встряхнула головой от бурного потока мыслей и глотнула паршивый кофе, который они купили в местном автомате. Надо же, куда завели эти глупые предположения. На ее тихое бормотание себе под нос Беркшир скосил взгляд. — Рвение студентки видеться со своим профессором вне занятий вызывает у меня большие вопросы. — Рэйчел хотелось ответить что-то остроумное. Хотя бы просто достойное. Вообще-то, билеты были его. Вообще-то, она даже не приглашала его никуда. Но, попытавшись просчитать вероятность выигрыша, Уэст только уныло поджала губы. Беркшир наверняка вывернет все наизнанку за пару броских фраз. — Сначала оранжерея, теперь — выставка. Я всего-то сказал вам поразмышлять над дилеммой бражников, а вы уже пошли искать меня среди бабочек. — Не выкручивайте все так, будто вы сами привели меня туда, — она угрюмо протянула руку к первой попавшейся собаке, лишь бы унять неприятную дрожь. Будто она провинилась в чем-то. Словно ее отчитывали за какой-то пустяк. — Но вы ведь запомнили, что я бываю в оранжерее, разве нет? Иначе бы не упомянул, что отец Тео готовит вкусные вафли в кафе напротив. Я знаю, что Рэйчел Уэст обладает достойным вниманием к деталям. Не говорите мне, что не думали об этом. Не говорите, что таскались в оранжерею три недели подряд просто так. У нее почти вырвался возмущенный возглас. Он знал. Видел ее и раньше. Наблюдал и наверняка забавлялся бестолковыми прогулками между диковинных густых деревьев. Уэст была уверена: в его мыслях потрескивало тошнотворное самодовольство. «Попытка незаметно просочиться в места моего обитания провалилась с треском, малышка Рэйчел». — Так новый декан факультета психологии и впрямь любит наблюдать за бабочками? — Она пыталась урвать у него хоть клочок собственного достоинства. Крохотную часть. — Только никому не говорите, — он шутливо сощурился, и Рэйчел постаралась сделать вид, что такой расслабленный Беркшир не казался ей сбоем в матрице. — А то меня поднимут на смех. Но, в конце концов, разве не может быть у человека хобби? — Я думала, ваше хобби — свежевать студентов и готовить их себе на обед, — Рэйчел даже не шутила. Не удивилась бы, окажись это правдой — Беркшир мог скрывать любые скелеты в шкафу, на полках и даже под кроватью. Любое из предположений звучало тычком наугад. Любое, кроме одного: — Вам нравится делать людям больно. — Вы недалеки от истины. — Он дернул уголком губ. — И где же я так беспощадно прокололся? — Когда приставили мне зонтик к горлу. — Это было несложно. Сканировать его манеру речи, улавливать тон и воспроизводить по-своему. Показывать в словах и жестах, что она ничем не хуже профессора. — Поэтому вы развелись? — Рэйчел, вы — аматор. Не пытайтесь играть по моим правилам. — В ее растерянном взгляде наверняка блестели судорожные попытки придумать ответ. В конце концов в ней действительно прорастали семена уверенности, что, раз они разгуливали где-то вдвоем, Уэст имела право задавать такие вопросы. — Вы думаете, раз я вас поцеловал, то жду встречи с вами? Я очарован? Влюблен? Конечно, Рэйчел так не думала. Профессор ждал встречи? Скорее, просто интересовался. На самом деле все пошло под откос намного раньше. Ей хватило и того, что Беркшир пару раз взглянул на нее. Хватило незаурядного факта, что он был немногим лучше остальных в ее глазах. Как мало Рэйчел оказалось надо для того, чтобы позволить кому-то коснуться себя. Умения проникать в голову и рыскать в поисках ответов. Умения указывать на ее слабости. Умения унижать. В этом Беркшир был до удивительного похож на Ларри. Уэст усмехнулась себе под нос — она и впрямь была паршивым специалистом, раз пришла сегодня сюда. Рэйчел и сама знала, что любой теплый взгляд могла воспринять по-своему. Особенно от такого холодного, почти неживого человека, как Беркшир. Потому что это заставляло ее чувствовать себя особенной — ощущение, за которое она отдавала больше, чем могла. Как заядлый наркозависимый. Уэст и без чужих слов понимала, как легко подцепить ее на крючок. Как легко сделать к ней пару шагов и заставить замереть в ожидании, а не бежать. Потому что она льнула к заботе из любого источника. Даже самого ненадежного. Даже самого паршивого. Рэйчел все это знала. Знала и не останавливалась, потому что искренне верила: эта иллюзия — короткая и хрупкая — была намного лучше реальности. — Вы похожи на проблему Гольдбаха — недоказанную гипотезу. При всей своей очевидности нет ничего, что могло бы утвердить ее. Ни одной формулы, подтверждающей ее право на существование. Как нерешаемая задача, которую хочется разгадать. А если не выйдет, значит, все годы в университете были бесполезными. — Она проговорила это на одном дыхании. В любой другой раз у нее, возможно, не хватило бы смелости. Профессор не мог не понять, не мог. Сказать какую-то чушь про задачки было намного проще, чем признаться, что ей не нравились мазки старости на его лице, но восхищали морщинки у висков. Ее отвращал снисходительный блеск глаз и нездоровый оттенок ногтей, но от его запястий она не могла оторвать взгляда. Все в профессоре было пропитано противоречием. — Я решила так еще на первом курсе. На вашей первой лекции. — Задачки — это одно, Рэйчел. Люди — совсем другое. К ним нельзя подобрать универсальную формулу, у вас не выйдет. Не все, что спрятано между строк и чисел, следует вытаскивать наружу. Особенно таким, как вы — тем, кто искренне верит, что у любых поступков есть припрятанная меж мыслей причина. — Вы же профессор, втолковывающий нам о причинах с первого курса. Как вы можете говорить об этом так… Так… — Рэйчел запнулась, пытаясь подобрать слова. — Непрофессионально? — Вы учите догмы, на которых строится понимание людей. Без них не выйдет ступить и шагу за стены университета как профессионал. Потому что вас мгновенно сожрет первый попавшийся клиент. Но когда за вашими плечами будет пара сотен таких клиентов, вы научитесь различать полутона человеческих проблем и трудностей. Далеко не все люди поступают нехорошо, потому что у них есть на это причины. — Например, вы? — она подняла на него широко распахнутые глаза. Где-то там, за их поверхностью, плескалась плохо скрытая нужда. Ей хотелось, чтобы он рассмеялся и качнул головой. Убедил ее в своей добродетели. Поверила бы она в это? Определенно нет. Может, и хорошо, что Беркшир выплевывал только кусающуюся правду. — Я могу заразить вас. Медленно, как болезнь пробирается в легкие. Как разлагается мясо под кружащими стервятниками. Это будет легко, и мне это понравится, Рэйчел. Понравится наблюдать, как вы будете приходить ко мне, злиться, кидаться вещами и обвинять во всем, чего вы так и не получили. — Он насмешливо скосил на нее глаза. — Вы ведь считаете, что это свидание, разве нет? Верите, что, раз я сейчас здесь, это делает вас особенной. Но вы не вправе считать себя лучше других, раз позволили преподавателю себя поцеловать. — Это просто… — Просто что? Случайность? «Всего лишь поцелуй»? Рэйчел, я залезу к вам в трусы, и вы не откажетесь. Потому что вы не особенная. И не то чтобы это было чем-то плохим, просто пора бы смириться с тем, что мир не вертится вокруг вас. У всех свои проблемы: разводы, долги, смерти близких, болезни. Для вас пара тех самых моментов с профессором запомнятся чем-то особо порочным. Один на это пожмет плечами, второй — осудит. Кто-то на вашем месте забудет о произошедшем под дождем через пару дней, а вы три года помните мои выкинутые слова про бабочку-однодневку. Хотите разгадать задачку? Тогда подумайте лучше вот о чем: разве мы не похожи? Вы — со своими грязными и порочными грехами, я — со своими. Вам нравится смотреть сверху вниз на однокурсниц, которые хоть чем-то хуже вас. А мне приносят удовольствие ваши дрожащие глаза, потому что в них медленно чернеет разочарование. — Он хмыкнул и коротким движением стер каплю от кофе с ее губы. Поднес палец ко рту, слизывая подсохший сахар. От его внимательного взгляда хотелось бежать. Ради его внимательного взгляда можно было и умереть. — Эти вывернутые наизнанку надежды выглядят так, что я хотел бы вспороть вас, Рэйчел, и насладиться их вкусом. Она не ответила. Не ответила, потому что этот выпад позорно проиграла. Опустила взгляд раньше, чем он закончил длинную тираду, но пугающий блеск в его глазах успел отпечататься на подкорке. Наверняка дело было в ней самой: в ее мыслях и изломанных надеждах. Но он все смотрел, прикусывая кончик пальца, и Рэйчел слышала насмешливый вопрос: «Какая вы на вкус, малышка Рэйчел Уэст?» Когда пара стаканчиков с кофе были позади, а дрожь в руках постепенно сошла на нет, только тогда Рэйчел выдохнула полной грудью. Чужие голоса, сплетающиеся в единый поток гула, отвлекали от странных словесных дебатов. Заставляли дышать глубже и не обращать внимания на профессора, погрузившегося в свои мысли. Ему ведь было о чем подумать. И, в отличие от нервного звона в голове Уэст, его мысли были уложены по полочкам. Пусть вразброс и совершенно неаккуратно, но хоть какой-то порядок был лучше хаоса. Только что он недвусмысленно угрожал Рэйчел, а через мгновение она уже потягивала очередной приторно-сладкий напиток, отдаленно пахнущий жареными зернами. Потом она встряхнула головой, словно ничего не произошло, и защебетала о чем-то своем. О зачетных неделях, долгах и неудобных стульях в новом корпусе. Рэйчел часто хмурила брови, когда говорила, и тянулась пальцами к переносице, будто пыталась поправить несуществующие очки. Только что он указал ей на то, что бродить с ним здесь, сейчас — крайне глупое решение для наивной студентки вроде Рэйчел. А через мгновение она уже рассказывала ему, как в детстве выезжала на природу с отцом. Как умеет разделывать рыбу. Она рассказывала о десятках видов бабочек. И о том, что у профессора Прэтта с соседней кафедры завышенное самомнение и противная слюна, которой он брызжет в попытках оспорить любое решение студента. После разговоров об университете она, правда, приникла. Кинула на Беркшира неуверенный взгляд, будто такие слова в сторону преподавательского состава вызовут у него разочарование. Рэйчел перебивала саму себя и много, раздражающе много болтала. Постоянно грызла ногти и цитировала песни пятидесятых. Несколько раз упоминала винтажный магазинчик и пленку с вестерном «Билет в Томагавк», которую не успела купить. Половину слов он пропускал мимо ушей, но ее фоновое бормотание обладало успокаивающим эффектом. Возможно, слушать Рэйчел оказалось немного интересно. Возможно, даже не немного, просто Уилл не мог позволить себе знать о ней все. — … и даже меня? — Рэйчел уставилась на него в ожидании, и Беркшир понял, что наверняка пропустил какой-то вопрос. Он ожидал обидчиво поджатых губ или хотя бы разочарованного вздоха. Но она только с насмешливым пониманием дернула уголком губ. — Я говорила о том, что у вас ведь был частный кабинет несколько лет назад. Наверное, вы могли бы разложить всех студентов до атомов с нашими маленькими проблемами. И даже меня, верно? — Вас куда проще остальных, — рвано ответил Уилл, возвращаясь из размышлений. — Тогда расскажите, что же во мне не так? — Так вы просто не знаете? — Он вопросительно хмыкнул. — Значит, вы переживаете, что затягиваете перчатки туже нормы не просто так. Но при этом не боитесь, что я сейчас толкну крохотную домино, и она утянет вас на самое-самое дно? Лучше жить в неведенье о себе, Рэйчел. Потому что стоит вскрыть один невинный факт, и все остальное потянется друг за другом, пока не доберется до самой сердцевины. И вам не понравится увиденное, потому что вы даже не знаете, почему учитесь копаться в людях уже который год. Даже не знаете, почему вообще поступили в этот университет. — Потому что больше было некуда? — Ее предположение заставило Беркшира качнуть головой и опустить плечи. Почти устало. Почти разочарованно. — Потому что у меня неплохо получалось. Потому что кроме большого спорта я почти ничего не умела делать. Беркшир многозначительно промолчал в ответ, ведь ни на йоту не верил. А еще по той простой причине, что его молчание огорчало Рэйчел. Отгонять Уэст от себя, как надоедливое насекомое, у него получалось довольно долго. Пока дарить ей крохотные отблески надежды не оказалось таким приятным занятием. Незначительные моменты, которые она считывала, даже не задумываясь. Конечно, Рэйчел замечала. Она ведь не глупая. И, что бы он ни говорил вслух, Уэст была серьезнее многих на потоке. У Рэйчел были большие глаза. Грустные глаза. Как у брошенной на свалке собаки, которая покорно ложилась пузом кверху перед любым, кто протянет руку. Жест болезненной доверчивости. Нет, он определенно не пытался отталкивать ее с момента, как она перебила его на лекции. Ведь было кое-что получше. Уилл оставил ее на крохотном изящном крючке. Достаточно крепком для того, чтобы Рэйчел верила, что она ему небезразлична. Недостаточно, чтобы догадаться: каждый жест был четко выверен. Уэст думала, что изредка ловила его взгляд, когда Беркшир случайно уходил в себя. Он спохватывался только через несколько тягуче долгих секунд и спешно отводил глаза, будто не желал быть пойманным. И Рэйчел верила. Но он смотрел нарочно. Нарочно, потому что ее собачьи глаза были редким интересующим явлением. А еще потому, что у Рэйчел была расчесанная кожа на внутренней стороне локтя. Кровоточащие губы. И много мест на теле, болезненные прикосновения к которым могли заставить ее скулить, как щенка. И ей это нравилось, просто Рэйчел об этом пока не знала. Никто не показал ей, не объяснил саму себя. И кто мог бы донести нагляднее, чем преподаватель? Эта мысль прозвучала в его голове совершенно не так, как должна была. Она не успокаивала, не оправдывала, а делала только хуже. Проблема была в том, что чем отвратительнее казалась идея, тем сильнее она вгрызалась в мысли. Уиллу нравилось невзначай касаться ее. После лекций, когда она протягивала листы с работами группы. В небольшом кафетерии, заказывая мясной сэндвич в очереди после Рэйчел. Нравилось, потому что каждому касанию она приписывала свой смысл. Уэст не была глупой, просто в этом году ей стукнуло двадцать два, и понимать такие вещи она пока не умела. Даже если очень старалась. Даже если искренне верила, что различала мотивы профессора. Он проводил ее до ближайшей транспортной развязки на полпути до кампуса. Дальше она замедлила ход, пока и вовсе не остановилась. — Я думал, что выходные вы проводите не в городе, — сказал он вдруг, наслаждаясь неловко мнущейся Уэст. Она растерянно подняла взгляд и тут же юркнула им обратно к грязным носкам ботинок. — Как для той, кто позволяет матери манипулировать собой и занимать любое свободное время, это весьма рисковый шаг. От совершенно неприкрытой иронии у Рэйчел болезненно закололи веки. — Вы не понимаете… — Это называется слабохарактерность, Уэст, — отчеканил Беркшир. Не собирался же поучать ее, а вырвалось как-то само. — Человек не вправе давать советы о том, как следует жить, если у самого эта жизнь не сложилась, — тихо пробормотала она. Рэйчел не хотела огрызаться в ответ. Не хотела давить на что-то, что могло быть еще совершенно свежим. Просто она правда так считала, вот и все. Беркшир без проблем отследил ее прозрачный намек. Метнул взгляд к безымянному пальцу и, вопреки ожиданиям Рэйчел, беззлобно хмыкнул. — Представьте, что вам в два раза больше лет, чем сейчас. Вы ходите на одну и ту же работу. Каждая ваша неделя вылита из одинакового трафарета. Маршруты, прогулки, магазины, продукты. Те же друзья, те же места для пикника, те же разговоры о детях, политиках и ценах на фасоль. Не все могут пережить монотонность. И не все готовы с ней бороться. Можно сказать, я не из тех, кто прилагает усилия к поиску решения или выхода из проблемы. Особенно, если есть путь меньшего сопротивления. — Развод — это путь меньшего сопротивления? — Рэйчел не могла скрыть разочарования. Идеальный, почти эталонный образ преподавателя вдруг дал трещину. В стенах университета не было никого, кого она бы считала умнее его. Сейчас он казался ей… Не собой. Хотя на самом деле все было ровно наоборот. Любой человек, переступая порог работы, натягивал на себя шкуру того, кем должен быть. А не того, кем он был на самом деле. — Это называется слабохарактерность, профессор. — Я же говорил. — Заостренные уголки его глаз пустили тонкую паутинку морщинок по вискам. — Мы с вами похожи. Они так и стояли у развилки, покрытой мхом и мертвыми листьями. Беркшир смотрел прямо в глаза. Ждал, пока она сама попросит. Пока скажет то, что вертелось у нее на языке. Но Рэйчел молчала. Из-за гордости, страха и совсем немного — от понимания, что на выставке он говорил чистую правду. Беркшир здесь, потому что, возможно, совсем слегка заинтересован. Рэйчел всего лишь забавный, податливый экспонат, в котором можно покопаться. Который можно посадить на цепочку, подвесить руки за веревки и играться, как марионеточник играет деревянной куклой. Поэтому Рэйчел молчала, и Беркшир сдержанно кивнул на прощание. В его глазах искрилась насмешка. Какая разница, говорит ли она вслух, если все ее мысли и желания просачиваются сквозь кожу? Он развернулся на пятках, направившись в сторону жилого комплекса недалеко от университетского кампуса. На один его размашистый шаг Рэйчел сделала три и замерла, нырнув за ним под узорчатую тень от бука. Беркшир остановился, когда кончик ее носа коснулся грубого воротника пальто. Рэйчел тихо — так, чтобы он не услышал — втянула носом воздух. Ноздри защекотало от запаха дегтярного мыла, орехов и почти невыносимой боли. Ей потребовалась не меньше минуты в тишине и его близости, чтобы заставить себя выдавить хоть что-то. — Профессор… — ее голос предательски просел на последних буквах. Слишком длинное и сложное слово, чтобы выговорить его на коротком выдохе. То ли дело имя. — Уилл. Где-то позади автомобиль с громким визгом остановился у перехода. Послышалась отдаленная ругань, гавканье собак и потрескивание ветра на вершинах деревьев. Все смылось в неточную массу на краю сознания, стоило Беркширу повернуться и схватить ее за щеки пальцами. Он давил так, будто намеревался запихнуть ей кожу между зубов, и Рэйчел дернулась. — Откройте рот. — Профессор говорил с такой уверенностью, будто они не стояли посреди улицы. Словно тень от дерева могла бы скрыть их от внешнего мира. Но Рэйчел об этом даже не думала. Не думала, что существует ненулевая вероятность встретить кого-то из группы. Студенты, знающие декана, исчислялись в сотнях. До кампуса было чуть больше мили. Рэйчел разомкнула губы и ощутила, как неприятно тянется кожа. Из-за частого дыхания рот пересох. Беркшир надавил сильнее, сжимая челюсть до простреливающей боли в висках. — Шире. Это могло прозвучать комично, если бы не серьезное выражение лица профессора. И голос, которым обычно отдают команды. Беркшир любил собак. И Уэст начинала догадываться, что любой, кто не был похож на какого-нибудь дрессированного фоксхаунда, интересовал его не больше грязи под ногами. А Рэйчел — Рэйчел любила нравиться людям. Любила, когда другие улыбались, благодарили ее за сущие мелочи и ощущали в ней нужду. По большому счету она просто любила, когда ее любят. По-разному. Даже если она напоминала себе льстеца, желающего нравиться всем. Ей казалось, что дрожащие колени со стороны выглядели нелепо. Было проще думать о том, как пожелтевшие листья слетают с веток под каждым порывом ветра. О том, что какое-то не уснувшее к зиме насекомое сейчас залетит ей в рот. О чем угодно, только не о дыхании профессора, которое короткими рывками щекотало ее горло. Он не целовал ее. Только продолжал давить на челюсть, пока Рэйчел не ощутила, как немеют десны. Только тогда Беркшир скользнул языком в ее рот. Подобрал слюну, скопившуюся под уздечкой, пощекотал зубы. Отстранился, так и не коснувшись ее губ. От довольного причмокивания, как после сытного ужина, стало совсем дурно. Этого было достаточно, чтобы Рэйчел забрала документы из университета и уехала из города навсегда. Этого было достаточно, чтобы Рэйчел поняла: у него был интерес. Не тот, о котором она размышляла просто так. И даже не тот, который можно было представить у преподавателя к студентке. Его интерес был другим. Болезненным. Унизительным. До поганого необходимым. Этого так же оказалось достаточно для смирения: ее домино уже упало. Еще тогда, когда она поправила Беркшира на лекции. Уже в тот день Уэст смотрела на него и думала о том, что хочет быть особенной для всех преподавателей. Для всех. — Зачем вы это делаете, Рэйчел? Сколько кусочков себя ей придется отдать за то, чтобы стать любимицей у Беркшира? Рэйчел не знала. С ним было недостаточно получать отменные оценки и считаться лучшей на факультете. Напиши она диплом, сдай все зачеты на отлично, хоть выгрызи место в преподавательском ложе Чикагского университета — этого будет мизерно мало. У Беркшира стояли другие расценки. Рэйчел была не в силах по ним заплатить, поэтому брала авансом. О последствиях она собиралась думать потом.