Дилемма бражника

Если бы кто-то спросил у Рэйчел, что ей нравилось в университете больше всего, она бы без сомнений ответила: «Кристи». Особенно в те паршивые дни, когда погода портила планы или голова раскалывалась уже к первой паре. Не было никого, кто обладал таким же уникальным умением исправлять любую ситуацию. В ее сумочке можно было найти что угодно: обезболивающие, контрацепцию всех существующих видов, многостраничный справочник аргентинской кухни и даже какой-нибудь тяжеленный мультитул. И если бы у Рэйчел спросили, что она не переносит больше всего в стенах университета, она, наверное, ответила бы идентично. Больше в шутку, конечно. Конечно. Кристи была хорошим другом. Отличным человеком. Но иногда ее бывало слишком много. Дейхолт, привыкшая следить за тремя младшими сестрами, опекала Рэйчел по привычке. И не то чтобы Уэст это не нравилось, просто иногда ее посещали паскудные мысли, а не являлась ли она сама в этом виноватой. Забота Кристи вызывала запоздалое осознание, насколько сама она была беспомощной. Заказать столик в шумном ресторанчике? Кристи делала это за нее. Сходить к врачу? Дейхолт тут как тут. Почему-то после разговоров с Беркширом, все эти вещи вдруг всплывали в ее памяти одна за другой. Кристи потряхивала ее за плечо вот уже битый час. Многозначительно приподнимала брови, пыталась отдавить ногу под стулом. Нужно быть полным дураком, чтобы открывать рот на занятиях Беркшира. Но если Дейхолт что-то взбрело в голову, то остановить ее не смог бы и танк. — Ты бегаешь от меня третий день, — прошептала Кристи, толкая краснеющую Рэйчел под бок. Попытки отгородиться, скрыть лицо за домиком ладоней были не столь смешны, сколь тщетны. — У тебя колени подкашиваются до сих пор, Уэст-сайд. Боже, он что, настолько хорош? И ты даже не намекнешь мне, кто это? Ну ты и обломщица… — Заткнись, — пробормотала Рэйчел, потирая виски. Возможно, она прозвучала чуть громче положенного. Возможно, мистер-гребанное-совершенство только и ждал момента, чтобы влепить ей словесную пощечину. — Уэст, — Беркшир даже не взглянул на нее. Глаза на макушке, что ли? Кажется, половину занятия он провел, уткнувшись взглядом в потрепанный блокнот с каким-то декоративным плетением. Глупый ежедневник, которыми в эру телефонов никто давно не пользовался. Наверняка с нечеткими фотографиями котиков на полях и мотивирующими цитатами. — Я знаком с умением Дейхолт приседать на уши. Но, позвольте узнать, каким образом ее болтовня связана с особенностями конформизма в студенческих группах? — Никак, профессор, — угрюмо пробормотала Рэйчел, обводя по контуру клетки в тетради. — Досадно, — Беркшир с ощутимым недовольством цокнул языком. — Ну что ж, раз вас настолько заинтересовала сегодняшняя тема, будьте любезны подготовить этот материал на следующий семинар. И задержитесь после занятия, раз вам так не терпится размять язык. Он глянул на нее поверх очков, и по аудитории прокатилась волна смешков. Это звучало по меньшей мере глупо. По большей мере — рискованно. Так можно было пошутить в сторону Кристи. Или Руби. Или в сторону любой другой выскочки, которая невнятно прожевала бы собственный ответ. Похабные фразочки — один из многих коньков Беркшира, потому что все знали: за его шутками не скрывалось ровным счетом ничего. И любой студентке, решившей построить профессору глазки, на зачете пришлось бы несладко. Вот только пару дней назад он засунул язык ей в рот, и теперь Рэйчел чудилось, что такие фразы были недопустимы. Очевидны и настолько же прозрачны, как граненый стакан с водой. Стоит задержать взгляд на Уэст, и кто угодно почует неладное — так ей казалось. Но Беркшир вел себя так, будто мелочные проблемы смертных его не интересовали. Это почти не считывалось, но Рэйчел чувствовала нарастающую уверенность: он забавлялся проклевывающейся паникой в ее глазах. Ему было интересно — что же станет, если все вдруг зашепчутся о ней? Как она себя поведет? Что скажет? Рэйчел чувствовала себя неизведанной букашкой, которую с детским любопытством рассматривали под лупой. Беркшир — тот самый мальчишка-забияка, натыкающий бабочек на булавки и забавляющийся их дрожащими от страха и боли лапками. Как будто, если Рэйчел пойдет на дно, она не потянет за собой профессора. Как будто слухи о романе с преподавателем принесут ей более разрушительные последствия. Но ведь это было не так. Почему же тогда он не боялся? Почему смотрел на нее дольше положенного и позволял глазам улыбаться так? До конца занятия она просидела в полной тишине. Даже Кристи, надув щеки, отвернулась в другую сторону. Буквы и строки плыли перед глазами — это было уже слишком. Вместо мыслей о предстоящем экзамене — рыскающие мурашки по телу от воспоминаний о боли в челюсти. О впивающихся в скулы пальцах. Она закусила щеку изнутри, пытаясь прочувствовать то же самое хотя бы на доли секунды. По ощущениям как дешевый сахарозаменитель. Седативное, притупляющее утробную нужду только поверхностно. Этого было жизненно недостаточно. Рэйчел подошла к преподавательскому столу, краем глаза рассматривая активную жестикуляцию Кристи, которая последней покидала опустевшую аудиторию. Она что-то эмоционально ей показывала, тыкая то на нее, то на Беркшира, пытаясь воссоздать непонятную сцену. — Дейхолт, если вашей подруге понадобится команда поддержки, я об этом непременно сообщу. — Профессор заполнял документацию группы, сосредоточенно бегая глазами по строкам. — Так что закройте дверь с обратной стороны, пока Уэст будет компенсировать мне ваше неумение держать рот закрытым. Дверь в аудиторию захлопнулась еще раньше, чем Беркшир успел договорить последние слова. Помещение заполнилось скользкой, противной тишиной. — Я читала о таком приеме, — сходу пробормотала Рэйчел. — Кажется, его используют для детей. Надо уговорить ребенка съесть ненавистную брокколи? Достаточно упоминания, какая это вредная и невкусная вещь, чтобы разжечь интерес. — Вы слишком высокого о себе мнения, Уэст. Делать мне больше нечего, использовать какие-то приемы. Я, если вы не заметили, сделал все, чтобы обезопасить вас от пагубного влияния старого заносчивого профессора, вам так не кажется? А вы все равно стоите здесь, мнетесь с ноги на ногу, потому что мы остались наедине. — Он поставил точку в предложении и вскинул внимательный взгляд. — И все еще пытаетесь выставить меня виноватым в этом? Виноватым в вас? — Вы сделали это специально, — она поджала губы. Способ, использующийся для детей. Хотелось смять листы на столе одним движением. Высыпать стружку из точилки ему за шиворот. Забавно было бы, наверное. — Специально завели разговор на выставке в то русло, зная, что… Она пыталась подобрать слова, рывками глотая воздух. Беркшир, покручивая карандаш между пальцев с довольным блеском в глазах, не облегчал ситуацию. — Так вы боитесь, что я понимаю вас лучше самой себя? Хотите, чтобы я разобрался в чужих мыслях, потому что сами сделать это не способны? Ждете от меня разъяснений, почему вы здесь? Рэйчел царапала металлическое кольцо на пальце. Размышляла о том, как сильно ноют суставы после напряженной тренировки. Как муха потирает лапки на углу стола. Уэст не любила много вещей. Сладкий перец, крафтовую бумагу. Не любила мелодию на будильнике Кристи и оральный секс. Больше всего ее раздражал вопрос «Кем вы видите себя через пять лет?». Никем. Она не знала, чем заняться завтра. Не знала, сможет ли закрыть все зачеты на «отлично» и не решит ли завтра рубануть себе волосы под мальчика. Хотя кому она лгала — не решит. Из самого непозволительно опасного Рэйчел могла покрасить кончики волос. Нанести жутко вызывающую помаду и никуда с ней не пойти. Кем она видела себя через пять лет? Она даже не знала, кем была пару лет назад. Не знала, кто она сейчас. Любое решение, любое ее действие сопровождалось сомнением. Зачем она это делала? Потому что хотела сама или потому что отец много лет назад сказал что-то на эту тему? Сказал, что ей не стоит широко улыбаться, чтобы не было видно криво выросший клык. Сказал, что психология — для жалких людей. Сказал, что длинные платья выглядят на ней топорно. Хотелось, чтобы кто-то вытащил ее мысли и разложил по полочкам. Объяснил разницу. Рассказал, как можно отыскать настоящую себя и существует ли она вообще. Или все, чем становится человек — отражение тысяч людей, с которыми он встречается на протяжении жизни? Механический робот, собранный из чужих деталек. Рэйчел молчала, потому что Беркшир был прав. Конечно, черт возьми, прав. Иначе и быть не могло, и он это прекрасно знал. Поэтому даже не дождался ее ответа. Уселся поудобнее на скрипящем стуле и заговорил с едва заметной долей снисходительности. Не явной, но достаточной, чтобы вызвать у Рэйчел чувство собственной ничтожности. — Я расскажу о вас кое-что, Рэйчел. То, что вы, вероятно, знаете и так, но просите меня озвучить это вслух. Мелочи, которые многие забыли бы с годами. Многие, но не вы, потому что кто-то очень любит себя жалеть. Скажем, какой-нибудь мальчик, за которого вы мечтали выйти замуж в младшей школе, на выпускной бал позвал другую. Или, может, молодой учитель, в которого вы были влюблены, не оказал вам нужного внимания. Казалось бы, эти вещи могут остаться в прошлом и не волновать вас сейчас, но они волнуют. Давайте, Рэйчел, докажите, что ваш высокий балл — не заслуга нелепо дрожащих ресниц и неловкого поцелуя. Почему люди помнят такие вещи? — Потому что некоторым нравится быть несчастными, но это… — у нее едва вышло вставить слово между его поучений. Беркшир посреди аудитории неизменно оставался лектором.  — Это не про вас? А как же следующая ситуация: вы давно разошлись с парнем, но неизменно ощущаете себя должной ему? И вам даже удается аргументировать это, и почти здраво, в определенном понимании. Ведь бывают отбитые придурки, а он — не такой, я прав? Ни разу не поднимал руку, не оскорблял. Всего-то втаптывал в грязь и был ревнивым ублюдком. Зато не бил, — с неприязнью цокнул Беркшир, будто ему приходилось объяснять одно и то же в сотый раз бестолковому ребенку. — Значит, его можно пожалеть. Значит, это с вами что-то не так, ведь кому-то не повезло еще сильнее. Проблема в том, Рэйчел, что «бывает и хуже» — только оправдание, чтобы терпеть поганое к себе отношение. Вы думаете: «Кому-то не повезло больше», — и пытаетесь смириться с проблемами только потому, что вам страшно что-то менять. — Откуда вы… — Рэйчел впилась пальцами в край стола. — Откуда вам все это?.. — Ваша подруга — сама невинность, — хмыкнул Беркшир. — Бесконечно пытается помочь утопающим. Как и вы. Пришла ко мне перед лекцией, попросила тему на семинар о видах зависимостей. Все бормотала про бывшего, какие-то мелкие проблемы, а сама на вас поглядывала. Мялась и путалась, как нашкодивший ребенок, делающий что-то за спиной. Она не глупая, но уж очень болтливая. Ей бы научиться не совать нос в чужую жизнь. Иначе у вас так и не выйдет жить самостоятельно. Все время будут те, кто тащит вас на себе: мать, отец, бывший бойфренд, Дейхолт. — Вы не понимаете… — выдохнула Рэйчел. — Нет, это вы не понимаете, — нетерпеливо перебил профессор и указал ручкой в сторону пола. — Вот где-то там, на уровне моих ботинок затесалась ваша самооценка. Настоящая, а не та, в которую вам наивно хочется верить. Думаете, вы бегаете помогать вашему чудесному… Как его там? — Его зовут Ларри, и он… — Рэйчел не успевала ему отвечать. Не успевала отрицать его глупые, неправдивые слова. — Это даже не имеет значения, — Беркшир зачесал волосы назад непривычным для стен университета жестом. Усталым. Таким он мог быть под ночным дождем на корте. Или на выставке. Так он наверняка мог выглядеть где-то дома, но только не здесь. И потому это порождало странную двойственность. — Так вы думаете, что таскаетесь к бывшему, потому что вам его жаль? Нет, вы делаете это потому, что это делает вас жалкой и дает привилегии. Никто не давит на вас, никто не заставляет найти себе пару и не тащит на вечеринки, ведь «у вас непростая ситуация». А то, что вы можете выйти из нее по щелчку пальцев — это ведь сущие пустяки, о которых остальным знать необязательно, верно? Думаете, в тот вечер вы открыли мне рот и позволили попробовать вас на вкус по какой-то особой причине? Нет, просто я — не парень с потока, которому можно робко отказать. Вы считаете меня авторитетом, поэтому молчите. Поэтому я захожу дальше. Вы же не думаете, что позволяете мне это, потому что вас интересуют мужчины средних лет с редкими волосами, иссохшими легкими и разводом за плечами, верно? Вы стоите здесь только потому, что падки на любое проявление симпатии. А еще потому, что вам важно, чтобы вас заметили все. Рэйчел угрюмо молчала. Упрямые попытки не раскисать прогибались и рвались под колючим взглядом Беркшира. Хотелось хоть раз не дать ему возможности насладиться… Как он там говорил? Чернеющим разочарованием в ее глазах. Наскрести бы в своих мыслях правдивый ответ. Объясниться. Оправдаться. — Я хочу помочь человеку, который был мне когда-то важен, — ей едва хватило воздуха, чтобы выдавить из себя это. И все равно Беркшир медленно закачал головой, будто этот ответ его не устраивал. И чем дольше он смотрел на нее, тем явнее Рэйчел видела себя его глазами. — Вы хотите сделать себе хорошо, сбросив эту ношу на чужие плечи. Ведь просто перестать таскаться к нему вам не по силам. Тогда вы станете той, кто бросил человека в важный момент, да? — Он тихо хмыкнул. — Рэйчел, я, конечно, не эксперт, куда уж мне. Но, кажется, это все же называется эгоизмом, а не помощью. Только из-за того, что вы не хотите очернять себя в глазах других, вы портите жизнь тех, кто вас окружает. Боюсь даже предположить, сколько раз Дейхолт срывалась к вам, когда вы в очередной раз напивались до беспамятства и истерили в баре. — Это она вам тоже рассказала? — Не сразу, конечно. Пришлось выжать из себя месячную дозу обаяния. — Он смотрел не моргая. И только по вздрогнувшим ресницам у уголков глаз вышло догадаться о том, что он шутил. Шутил. Рэйчел не была уверена, что хоть раз слышала, чтобы он так шутил. Так паршиво. И Беркшир, будто спохватившись и вспомнив тему разговора, снова закрутил карандаш между пальцев. — И все же вы пришли в оранжерею. — Пришла, — коротко кивнула Рэйчел. На вопрос о том, почему он вообще вдруг вспомнил про треклятую оранжерею, у нее сил не хватило. — Хотя у вас в жизни, судя по всему, и так полнейшая неразбериха. А пришли вы туда, потому что вам нравится быть несчастной. Нравится думать, что обстоятельства складываются таким образом, что вы страдаете. Но это не так. Вы страдаете, потому что сами это выбираете. Вон Биллингтон, отличный парень, согласны? Не отказался бы от такой тихони, как вы. Может, через пару месяцев даже созреет, чтобы позвать вас куда-то после пар. — Почему этот разговор построен так, будто я сама напросилась остаться после пары, стою в молебной позе и упрашиваю, чтобы вы обратили на меня внимание? — наконец не выдержала Рэйчел. — Когда ребенок своровал шоколадную конфету, у родителя тоже нет прямых доказательств, что это сделал именно он. Но по поведению это всегда становится ясно. Потому что родитель тоже был ребенком и уже переживал все эти ситуации с полсотни раз. — Он цепко смотрел на нее. Даже когда он сидел на стуле, его взгляд умудрялся давить на нее многотонным весом. — Я вам расскажу, как все будет. После одной из встреч в оранжерее, на корте, да Бог знает где еще, вы позовете меня на чай. И я, как любой здравый мужчина без супружеских отношений и определенно точно не дурак, соглашусь. Возможно, мы проведем неплохую ночь вместе, а наутро вы побежите все рассказывать Кристи. Она отругает вас, и вы не сможете смотреть мне в глаза, потому что будете чувствовать себя виноватой снова. К новой причине страданий и нытья добавится еще и интрижка с преподавателем. Вы уверены в себе настолько, что готовы доучиться у меня второй семестр с отягощающими факторами? — Я вообще не уверена в себе. — Тогда вы мне неинтересны, Рэйчел. — Он видел, как упрямо Уэст рассматривала его ладони. Как пыталась вспороть взглядом кожу, залезть в его мысли хотя бы на мгновение. — Я выпотрошу вас наизнанку, и вам это не понравится. Вы хотите знать, что с вами не так? Вам не хватает внимания и признания, чтобы наконец повзрослеть. Принять окружающую реальность. Найти в себе силы смириться с тем, что мир вне отрочества совершенно другой. Вам повезло, что вы не столкнулись с этим осознанием в детстве. Повезло, что отец вас не бил, повезло, что оба родителя живы, а пьяный престарелый сосед не совал свой вялый орган в любое из ваших отверстий. И это самое мелкое, с чем встречаются многие — намного больший процент ваших приятелей, о котором вы даже не знаете. То, с чем столкнулись вы, не так уж и страшно. Так что, во-первых, вам нужно просто засунуть голову под холодный кран и перестать обманываться в том, что у вас есть шансы прожить эту жизнь так, как планировали. — А во-вторых? — Рэйчел пыталась убедить себя в том, что выдержит совершенно любой выпад профессора. Любой. Что бы он ни уготовил ей, как бы глубоко ни ткнул лицом в собственные робкие страхи. Но иногда она забывала, что смотрела на Беркшира совершенно наивно. Иногда она забывала, что профессор, который вещает ей премудрости жизни, и профессор, который с нездоровым, противным возбуждением давит ей зонтиком в горло — один и тот же человек. — А во-вторых, — он дернул ее к себе за пояс. Схватил за мягкую кожу внутреннего бедра, и Рэйчел взвизгнула от боли — резкой и неожиданной. Сильной. Чем больше движений она создавала, чтобы вырваться, тем сильнее впивались его пальцы. Это Рэйчел поняла за пару особо длинных по ощущениям мгновений, не глупая ведь. Она замерла, с плотной обидой поджимая губы. Лукавый взгляд Беркшира, совершенно не вяжущийся с пульсирующей болью на коже, казался ей ненастоящим. Нечеловеческим. Разве так вообще должно быть? На его лице расползлась искренняя улыбка. Не злая, не издевательская. Почти ласковая. И это чертово зрелище заставило ее застыть, как кролика перед удавом. — А во-вторых, вам не понравится, Рэйчел. Как бы вы себя ни убеждали, что бы ни говорили, вам не понравится. А вот мне — мне да. И это добьет вас еще сильнее. Потому что образ спасителя, который вы возвели вокруг меня по собственному желанию, сыграет с вами плохую шутку. Так что давайте вы просто продолжите думать обо мне как о неплохом профессоре, которого уважаете. Профессоре, к чьему мнению прислушиваетесь. И будете и дальше делать вид, будто слепо и наивно не понимаете, что такие следы и ваши визги, — он сжал руку сильнее, и у Рэйчел запекло в глазах, — мне по душе намного больше, чем что-либо другое. Она пыталась ответить, но слова комками застревали в глубине глотки. Руки, незаметно для самой Рэйчел, соскользнули на сумку. Сжали до побеления и боли в обглоданных ногтях, пока его палец с отталкивающей нежностью поглаживал край белья. Рэйчел было стыдно. Было погано. Беркшир щекотал отросшие волоски, и от этого хотелось расплакаться. От бессилия и оцепенения она чувствовала себя грязной. — Это был не вопрос ради пустого сотрясения воздуха, Уэст, — проговорил он, отпуская ее ногу. Наверняка вид ее зажмурившихся глаз был отвратительно жалким. — Ответьте себе: зачем вы это делаете? — Делаю что? — она нашла в себе силы одернуть юбку и не отступить. Даже встретиться с ним взглядом, хотя пару дней назад она бы не смогла и этого. Просто Беркшир умел вести себя так, что Рэйчел чувствовала себя особенно бесполезной. И это вдруг стало казаться совершенно противным. Качеством, просачивающимся сквозь кожу. — Стоите здесь. Приходите в одно и то же время на корт. Чаще заглядываете в оранжерею, ведь так проще, верно? Это помогает избавиться от мыслей — от мыслей, над которыми вы не властны. Их много, слишком много. Как отказать приставучему парню, который в третий раз зовет за свидание? Можно ли надеть платье такой длины в университет? А короче? Вопросов и вариантов решений столько, что вы с ними не справляетесь, и вам приходится думать об этом в любую свободную секунду времени без возможности отвлечься на что-то иное. И тут появляюсь я, — он почти театрально развел руки в стороны, — или кто-то другой — некто, на кого можно спихнуть вину за все. Теперь вы не думаете о том, что надеть на улицу. Не стоите полдня перед зеркалом, не смываете тушь в последний момент из-за нервной истерики. Нет. Теперь у вас другие мысли и тревоги, и вы им благодарны. Благодарны, что теперь вы можете страдать, оправдывая себя тем, что кто-то чужой заполонил ваши мысли. Это удобно, Рэйчел, не так ли? Не брать на себя ответственность, а оправдываться тем, что вы просто в тяжелой ситуации. Неоднозначной ситуации. И чем отвратнее я буду поступать, тем лучше будет вам, потому что на меня спихивать вину за все ваши проблемы с каждым разом будет только проще. Ведь чем хуже вам, тем меньше мысли роятся в голове. Это выглядит жалко, Рэйчел. Жалко, когда человек выбирает самый простой путь вместо того, чтобы сделать со своей жизнью хоть что-то. — Я не могу ничего… — О? — он приподнял бровь. — Вы ничего не можете сделать со своей жизнью? Потому что если вы примете неправильное решение, то виноваты в этом будете только вы. А за любое решение сейчас вы можете винить меня. Да, Рэйчел, это и есть — жалко. — Беркшир молчал, ожидая от нее ответа. — Ну и что же вы мне скажете на этот раз? О чем раздумывает ваша светлая голова в попытках не разреветься? — Я раздумываю над тем, кого хочу себе в качестве научного преподавателя, если вдруг решу пойти на аспирантуру. — В ее голове роилась сотня здравых мыслей, а выбрала она по обыкновению самую глупую. Ту, с которой пришла домой после собачьей выставки. — Это в том случае, если два года предстоящей магистратуры не заставят меня забрать документы и уйти из университета. Она упрямо жевала губы и смотрела на него. Не договаривала слова до конца, но по взгляду профессора этого было достаточно. Прямо на глазах Беркшира разрасталась очередная кровавая ранка в уголке губ. Он не ответил ей сразу. Только коротко рассмеялся, и Рэйчел этот смех не понравился. Тихий, лающий. Как хруст деревьев после грозы. Как ощущение приближающегося конца. Глупый мотылек с побитым крылом все равно бился о лампу.