Дилемма бражника

Солнечные зайчики отражались от очков, покрытых царапинами у дужек. Скакали по стенам грязного молочного цвета. Беркшир медленно выводил названия тем в папке курса и задевал локтем оправу каждый раз, как доходил до конца строчки. Рэйчел казалось, что он намеренно долго вытягивал каждую букву. Наверное, нервозность, с которой она поглядывала на настенные часы, приносила ему незабываемое удовольствие. Как чертовски мало Беркширу оказалось надо, чтобы растянуть губы в гадкой ухмылке. Раньше он хотя бы не демонстрировал это так открыто, а сейчас — сейчас пользовался возможностью при любом удобном случае. — Неужто так сильно спешите, Уэст? — поинтересовался он таким тоном, будто только сейчас заметил, что она стояла у его стола битый час и ждала, пока он заполнит чертову документацию. — Не думал, что вы с таким рвением приметесь за обязанности старосты, пока Кортни загорает на другом конце страны. — Не думала, что вы знакомы с социальными сетями, — огрызнулась Рэйчел, нервно постукивая ногтями по столешнице. Она сделала маникюр. Впервые за долгое время на пальцах вместо обкусанных заусенец блестел темно-синий оттенок — Рэйчел почему-то была уверена, что Беркшир любил этот цвет. В тон его пиджака, на котором не задерживалась ни одна ворсинка. В тон пластиковой обложки папки. И мятных леденцов, лежащих ровной стопкой рядом с разложенными по размеру ручками. Но Беркшир даже не заметил. Не сказал ничего, не задержался взглядом, сколько бы поводов покрутить перед ним пальцами Рэйчел не находила. — Неужели вас так сильно привлекает перспектива оставаться после занятий и ждать, пока никуда не спешащие мешки с костями, вроде меня, будут ошибаться в словах и переписывать все по третьему кругу? Рэйчел видела, как от лукавства у него едва ли не искрились глаза. Беркшир был самовлюблен — это прослеживалось в чрезмерной педантичности и взглядах, которые он изредка бросал на себя в зеркало. Поправить волосы, одернуть рубашку. Промокнуть пот под ухом в жаркие дни. Да и держал он ее в широком помещении старой подсобки, переделанной под картотеку для преподавателей, не потому, что переписывал все по три раза. — Мне нужно быть в Линкольн-парке через час, — проговорила Рэйчел, когда только прошмыгнула сюда после пар. Беркшир лишь коротко кивнул. Промычал под нос что-то утвердительное и принялся за работу. Спросил о пропусках в группе. Об успеваемости. А потом вскинул взгляд и выдал едва слышно — так, что у Рэйчел язык к небу прилип от мгновенной сухости во рту: — Свидание? — Беркшир смотрел на нее не моргая, и она нырнула взглядом куда-то вниз. Очертила глазами край стола и его пальцы, расслабленно обхватившие ручку. Простой вопрос. Даже не на высший балл. А нервы взболтались внутри, как фруктовый шейк. Рэйчел неопределенно качнула головой. Ну позвал ее Томми с литературного поглазеть на откопанный выпуск журнала по кинематографу из прошлого века. Они пускали слюни на ту серию второй год. Обсуждали взахлеб — что с того? Это определенно не было свиданием. Беркшир снова удовлетворительно промычал и вернулся к работе. — Хорошо. В ином случае я был бы разочарован. Разочарован. С ним было излишне сложно. Что он имел в виду? Ей хотелось думать, что в его тоне слышались отголоски ревности. А если бы она сказала, что это было свиданием, — как тогда профессор отреагировал бы? Любопытство прогрызало внутри противную брешь. Подумаешь, он пару раз коснулся ее губ. Это ничего не значило. Он не сказал ничего, что могло бы подразумевать: «Больше никаких свиданий, Уэст». Не сказал. И все равно Рэйчел знала, что ему словесные доказательства были не нужны. Каким-то отдаленным шестым чувством догадаться было несложно, что Беркшир ждал от нее полного одиночества. Он все еще молчал: месяц назад, на собачьей выставке и сейчас. Но если Рэйчел надеялась, что он снова коснется ее — желательно так, чтобы не довести до слез — то ни о каких свиданиях не могло быть и речи. Самым неприятным казался тот факт, что у нее не пряталось ни малейшего туза в рукаве. Беркшир не ставил ей условий, не давал обещаний. Правила их пересекающихся взглядов придумывал он и держал в тайне. И Рэйчел, как неловкий канатоходец, брела над пропастью. Она не знала, что могла сделать не так, чтобы в следующий раз он только окинул ее безразличным взглядом и больше не подпустил к себе на расстояние вытянутой руки. Она могла ляпнуть что-то, не подумав, и полететь с каната в пропасть. Но ей — только ей надо было стараться изо всех сил, чтобы этого не случилось, потому что Беркшир определенно вел себя так, будто своим вниманием делал ей одолжение. Вот поэтому уже прошло сорок минут, а он все выводил чертовы буквы. В десятый раз задевал локтем свои очки. Рэйчел не выдержала, схватила их пальцами с раздраженным вздохом и отложила на другой край стола. Он замер всего на мгновение, прежде чем продолжить писать. Но за это мгновение у Рэйчел проступил холодный пот, сопровождаемый противными мурашками. Он ничего не сказал, но Рэйчел подумалось, что если она еще хоть раз тронет его вещи без спросу, то ей не поздоровится. Четкое, ясное понимание. Проверять свою догадку совершенно не хотелось, не после того злосчастного разговора с профессором после лекции. В том, что он заставит ее кричать, не моргнув и глазом, Рэйчел не сомневалась. И будоражащий контекст из таких мыслей намертво вычеркивался. Она могла бы кричать от радости, эмоций или удовольствия. Но Беркшир — Беркшир, вероятно, предпочитал крики боли. — Вы уже подумали насчет моего вопроса о кураторстве? — пробубнела Рэйчел, загибая и отгибая уголок на помятом листе с вызубренными терминами. — Не было времени, — отчеканил Беркшир и тут же кинул недовольный взгляд на фырканье с другого конца помещения. — Я сказал что-то смешное? Профессор Ланг — сухой, добродушный и уважительно пожилой преподаватель психоанализа — тихо крякнул в ответ и качнул головой. Он обложился старыми немецкими трудами и корпел над темой для предстоящего семинара с момента, как Рэйчел сюда зашла. — У тебя тон меняется, когда брешешь. Муштруешь девчонку, еще и под крыло брать отказываешься. Радовался бы лучше, что хоть кто-то идет к тебе не под дулом пистолета. — Ланг бормотал все на одном дыхании, частенько забывая делать паузы. Слушать его лекции было нелегко, зато, когда дело доходило до семинаров, студенты устраивали настоящие баталии. На факультете ходил слух, что еще никому не удавалось выйти из дебатов с ним победителем. За кафедрой он сбрасывал с себя лет двадцать. — Рэйчел, крошка, как поживает твой доклад по защитным механизмам? — Я сдала его еще в прошлом семестре, — она едва сдержала улыбку, щекотнувшую небо, когда Ланг озадаченно почесал затылок карандашом. — Да, верно, — он снова забавно крякнул и пробормотал что-то на родном немецком. — Ты не гневайся на этого сопляка. Он всегда был занозой, зато дело свое знает хорошо. — Ланг, — от голоса Беркшира тянуло удивительной смесью уважения и раздражительного пренебрежения. Но даже сквозь недовольный тон прослеживалась сдержанность. Обычно он выглядел так, будто любое взаимодействие с людьми помимо лекций смертельно его утомляло. Здесь этот неприятный тон затирался под ноль. И у Рэйчел появилось неконтролируемое желание заснять этот момент на видео, запечатлеть и пересматривать дома под одеялом. — Как я могу взять под свою ответственность бестолковую девчонку, которая даже не может уйти от парня с запущенной зависимостью? Рэйчел шумно сглотнула и уткнула взгляд в пол. Этого еще не хватало. Наверное, ему никто не говорил, что выносить личную жизнь на обсуждение не самый вежливый поступок. Впрочем, Беркшир никогда не казался ей вежливым. Он просто хорошо скрывался. — Ей двадцать два, Уильям, — прокряхтел Ланг, недовольно качая головой. Уильям. Она никогда не слышала, чтобы кто-то звал его по имени. Чтобы Беркшир напряженно поджимал губы, но все равно терпел. Наверное потому, что в тоне Ланга слышались искры тепла — такого, с каким старики говорят о босоногих мальчишках, играющих деревянными мечами на улице. — А ты развелся лет на двадцать позже. Уверен, что у тебя тараканов в голове не больше, чем у студентов? А ты еще и поучать их вздумал чему-то. Ланг продолжал недовольно бормотать себе что-то под нос. О том, что Беркшир еще «зеленый». О том, что мальчишка совершенно не умеет уважать старших. О том, что он его знает, как облупленного. Интереснее, чем недовольство в его глазах, было только раздражение на лице Беркшира. Он тарабанил пальцами по столу и молчал. Но Рэйчел могла поклясться, что это выражение лица — прищуренные глаза, недовольно сморщенный нос — говорило о совершенно невозможном отголоске стыда. Не того, когда тебе совестно за свои поступки. Скорее, когда кто-то из друзей пытается тебя с кем-то свести и показывает потенциальному партнеру детские фотографии на телефоне. А ты стоишь в углу и краснеешь, думая, что все это просто нелепо. Наверное, Рэйчел так и осталась бы стоять с открытым ртом, если бы Ланг не подозвал ее к себе. Сказал: «Оставь его разбираться со своими нудными бумагами по третьему кругу». Находиться в одном помещении с Беркширом отчего-то стало легче. Будто что-то изменилось в нем прямо на глазах. На мгновение промелькнула крохотная щель, через которую можно было рассмотреть, что внутри. Оказалось, там не было ничего и близко похожего на робота или склизкого инопланетянина. Обычный смертный. Плоть. Кровь. Человеческие эмоции. Даже забавно как-то стало, и Рэйчел улыбнулась. Осталось узнать, что у него дома живет полчище маленьких котят, или что он любит сладкое, а по воскресеньям ходит в парк аттракционов.  Ланг самозабвенно тыкал пальцем в старые книги, наполненные трудами людей, живших в прошлом столетии. Они разговорились об отвратительных художественных переводах. Потом как-то совершенно незаметно перескочили на особенности немецкого языка. Уникальность немецкой техники. Все закончилось тем, что из слегка облупившегося, но все еще солидного кожаного портфеля Ланг достал альбом с пленочными снимками. И Рэйчел пропала. Плюхнулась на соседний стул и уткнулась носом в кадры. Фотографировать она не умела. Совсем. Как и рисовать. Как и петь. Обычно такие, как она, жили техническими дисциплинами, но и тут что-то пошло не так. Рэйчел просто с детства боялась начинать что-то новое. Боялась, что у нее ничего не получится, и поэтому даже не пробовала. До шестнадцати она даже не задумывалась, кем станет. «Конечно же, ты будешь работать в моей фирме», — говорила мать. «Конечно же, ты будешь вести бухгалтерский учет», — не соглашался отец. Рэйчел просто любила рассматривать облака и рисовать пальцем на небе причудливые формы. Любила бегать с друзьями по стадиону. И молча слушать, как разговаривают люди вокруг. Как они закусывают губы или поправляют галстук. Как ковыряют носом ботинка землю или не могут попасть по колесику зажигалки с пятого раза. Ей всегда были интересны люди — еще до того, как она это даже поняла. До того, как решила, что поступит на этот факультет «назло». Некоторые снимки были выгоревшие и блеклые. Одни засвеченные, другие — наоборот, темные. Много красивых. Еще больше — смешных. Ланг показывал своих внуков, и Рэйчел смеялась, потому что с его жестикуляции и восхищения детьми, как глупыми птенцами, не смеяться было невозможно. Беркшир скосил на нее глаза. Надо же. Смеется. Умеет, оказывается, носить не только скучное и унылое лицо. Бестолковая девчонка. В научные руководители его захотела. Будто не знала, что он не берет пустоголовых студенток, которые не готовы с головой погружаться в тему исследования. Наверняка она представляет себе совместную работу у кого-нибудь из них дома за чашкой кофе. За бокалом вина. На смятых и влажных простынях. Дура. Рэйчел частенько вела себя совсем по-детски. Конечно, ведь за зрелым поведением стояли зрелые поступки, на которые она была не способна. За поступками — последствия. От них она бежала, поджав хвост, как испуганный щенок. Ланг углубился в рассказы о качестве пленки. О ценах. О паршивой политике. Уилл видел, с каким усилием Рэйчел кивала на его вопросы. Как хлопала глазами и конечно же ни черта не понимала. Куда ей. Она наверняка была из тех, кто с натягом вспоминал имя действующего президента. Уилл никогда не спал с теми, кто не мог бы перечислить хотя бы шестерых последних. И вряд ли Рэйчел станет исключением — как минимум потому, что его будет раздражать примерно половина тем, которые она решит поднять после. Но вот среди поучений Ланга она уловила что-то знакомое. Подхватила так быстро и ненавязчиво, что Уилл едва успел заметить. Слово за слово, и вот они уже говорили об историческом влиянии кинематографа. Только тогда в ее глаза наконец вернулись смешинки. С Рэйчел наверняка было очень тяжело. Разговаривать не о чем и подавно, ведь все ее интересы — Уилл был уверен — сводились к учебе и теннису, не больше. Тогда почему он все слушал и слушал ее воодушевленное бормотание, предназначенное даже не ему? — Профессор? — он вынырнул из своих мыслей, фокусируя взгляд на Рэйчел. Совсем угробил зрение, читая каракули студентов. Уэст потеряла источник разговора, когда Ланг откланялся и поспешил на вечерние занятия. Уилл предпочел промолчать о том, что, заговорившись с Рэйчел, он уже опоздал минут на двадцать. Уилл мазнул взглядом по наручным часам. Лучше бы он действительно писал всю эту чепуху, а не прислушивался к чужому разговору. Рэйчел переключилась на него и теперь с совершенно наивным упрямством ожидала продолжения интересующей ее темы с Беркширом. Кажется, она как раз остановилась на рассуждениях о Большом Брате. — Я не люблю Оруэлла, — он отложил ручку в сторону. К черту. Допишет как-нибудь потом. Встал, устало разминая плечи. — Слишком много бестолковых людей его читает, чтобы я мог насладиться таким текстом сполна, не думая, что эта книга пришла ко мне в руки на волне. — Вы сами выдвинули идею, вокруг которой крутится одна из его книг. — Кажется, эта тема была всего лишь поводом, чтобы поговорить о чем-то, засевшем в мыслях Рэйчел. — «Свобода — это рабство». Это считается антиутопическим выражением, не имеющим права на существование, но, мне кажется, вы тогда не ошиблись. — Я никогда не ошибаюсь, — он кинул это так легко, будто такие слова не должны были вызвать тошноту или закатывание глаз. Противный человек. — Особенно насчет того, что кому-то проще жить без права выбора. — Жить без выбора — тоже выбор, профессор. Кому-то комфортно жить в роли двигателя общества или хотя бы его активной части. А кому-то, может, нравится просто плыть по течению. В какой момент все вдруг заговорили о том, что это слабохарактерность? — Уэст, за дополнительные лекции я взимаю двойной тариф, — он сощурил глаза, и Рэйчел так и не поняла, шутил ли он. А если нет, то что имел в виду? Она догадывалась. И предпочитала об этом не думать. — Понимаете, этот вот «ваш выбор — жить без выбора» сработал бы в вакуумном мире. Если говорить о вас как об отдельном человеке, вы вправе делать совершенно что угодно со своей жизнью. Но вы окружены другими людьми, потому что живете в социуме, и у него есть свои рамки. Если эти рамки пересекать, окружающие испытывают дискомфорт. — Я не приношу окружающим дискомфорт, пытаясь помочь одному-единственному человеку. — Если бы вы правда пытались помочь ему, то уже давно отвели бы за руку в реабилитационный центр, — он звучал на удивление спокойно. На удивление без яда, шипевшего обычно на каждом слове. Беркшир выглядел слегка растерянно и устало, будто не успел натянуть на себя привычные эмоции, а потом просто махнул на все это рукой. — Но вам даже в двадцать с хвостиком все еще не удается убедить отражение в зеркале в своей значимости для мира. Вот вы и цепляетесь за таких несчастных и покинутых, ведь с ними у вас пропадает ощущение собственной бесполезности. Ведь вы делаете хоть что-то. — Мне не нравится, как вы это выставляете, — честно призналась Рэйчел. Ей не нравилось, ведь в его словах был смысл. — Правда вообще редко бывает привлекательна, — хмыкнул он. — Но если вам так сильно нравится себя разрушать, тогда в чем разница: делать это самой или позволить кому-то еще? Это ведь то, зачем вы приходите сюда, Рэйчел? — Я прихожу, потому что хочу. — Нет, не хотите, — прищурился Беркшир. — Ведь чтобы чего-то хотеть, этого нужно, как минимум, не бояться. Можно желать бегать на свидания с теми, кого легко прочитать. С теми, кого вы знаете. Или просто с милыми пареньками, от которых трудно ожидать чего-то, кроме букета дурно пахнущих цветов или дешевой контрацепции в кармане. Но чего ждать от профессора, вы совершенно не понимаете, потому и страшитесь неизвестности. Ведь все, что выходит за рамки изведанного, понятного и безопасного, тысячелетиями вызывает у людей страх, так уж мы устроены с первобытных времен. Он коснулся третьей пуговицы на ее рубашке костяшкой указательного пальца. Погладил холодный металл, блеснувший в свете жужжащих ламп. Повел вниз: четвертая, пятая, шестая. Считать про себя было легче, чем вникать в происходящее. Вот он проскользнул между грудей, огибая натянутую от поверхностного дыхания пуговицу. Рэйчел захотелось раствориться. Упасть к его ногам, потому что он точно знал, что делать, чтобы заставить ее не думать ни о чем другом. Например, о сотнях мелких проблем, которые раздражали своим существованием. Но здесь, в эту самую секунду, все ее неудачи, все трудности и даже обязанности отдавались ему. Было не так важно, как он с ней поступит. Что скажет или сделает. Главное, что она уже стояла здесь, а действия Беркшира совершенно не зависели от ее выбора. С этим смириться было в разы проще, чем принимать какие-то решения самой. Ведь для себя она давно вынесла одно простое правило: лучше катастрофа чужими руками, чем маленькая ошибка — своими. — Я не боюсь, — Рэйчел честно попыталась огрызнуться. Хотя бы для виду, чтобы не сдавать позиции в самом начале. — Я буду работать с разными людьми, так что мне нужно понимать, как они устроены. И никакие человеческие увлечения, даже если они странные, меня не пугают. — Увлечения, — искренне хохотнул Беркшир, забавляясь, в какие слова она пыталась его одеть. — Вы думаете, что много знаете о людях, их пристрастиях и пороках, но это совершенно не так. Вы, Рэйчел, краснеете от любых слов, которые мальчишки в двенадцать пишут на заборе, но при этом искренне верите, что сможете покопаться в ком-то, вроде меня? — Профессор, любящий причинять боль кому-то, кто слабее его. Кому-то, кто не может ответить. Кому-то, кого социальное распределение поставило ниже. — Она смотрела на него почти бесстрашно. Почти. Хотелось попасть в яблочко. Хотелось, чтобы Беркшир недовольно прищурил глаза и цокнул, принимая поражение. Ведь все было просто — до банального просто. — Как это называется? Удовлетворение сексуальных потребностей за счет унижения других. Ничего сложного, как видите. Вы же сами нас этому учили. — Я учил вас, что людей нельзя классифицировать по табличке в учебнике. А вы, как всегда, витаете в облаках на моих лекциях и не включаете мозги, когда это нужно, — он смотрел на нее взглядом с отголосками сожаления. Тем, который Рэйчел предпочла бы видеть у всех вокруг. У всех, но только не у профессора. Что же ему нравится? Она впервые задумалась об этом всерьез. — Удовлетворение бывает не только физическим. Хотя мне льстит, каким мерзавцем я, видимо, предстаю в ваших глазах. И да, Рэйчел, вы боитесь. Чертовски сильно боитесь, потому что у вас дрожат пальцы. Рэйчел мгновенно убрала руки за спину. Сжала между собой с таким упрямством, что еще немного — и запястье хрустнет от давления. — И какое же удовлетворение получаете вы? Она знала, как нелепо это фраза звучала из ее уст. С нервной хрипотцой, а не той самой, от которой у Беркшира должен был дернуться кадык. Она могла попытаться быть сейчас кем-то другим, быть не собой — с кокетливой улыбкой или томным взглядом. Но какой в этом смысл, если наигранная уверенность рассыпалась по первому смешку Беркшира? — Вам не понравится, Рэйчел, — его голос стал на пару оттенков холоднее. На пару тонов тише, будто на него нацепили глушитель. Беркшир не уточнил, действительно ли Рэйчел хочет узнать ответ на свой вопрос. Не дал шанса попятиться, когда она попыталась. Схватил ее только за щеки, как в тот раз. И сжал почти так же, заставляя распахнуть рот, чтобы унять вспыхнувшую искрами боль. Только тогда в ее голове проскочила мысль о том, что каждое слово с профессором нужно было подбирать тщательно, не пытаясь отстоять свою обидчивую гордость. — Но только попробуйте, мать вашу, дернуться. В его словах проскользнула такая доза предупреждения, что Рэйчел впервые задумалась о том, что он действительно мог сделать. Если она, например, необдуманно согласится на что-то, а потом улизнет? А если дернется, что тогда будет? Времени подумать об этом дольше пары панических секунд у нее не было. Беркшир склонился к ней, вязко сплюнув в рот. Казалось, сознание потребовало внеплановую перезагрузку — отключилось от короткого замыкания в попытках собрать воедино все рецепторы. Слух, вкус, обоняние. Услышать, увидеть — сопоставить, что именно только что произошло, потому что мозг отказывался соглашаться с поступающей информацией. Она, конечно же, дернулась в сторону от неприязни. Его слюна горчила на языке тошнотворным привкусом сигарет и чего-то приторно-сладкого. Наверняка тех самых мятных леденцов, с которыми он не расставался. На короткое мгновение захотелось дернуться снова, на этот раз в сторону уборной. Прополоскать рот, может, прочистить желудок. Но от запрокинутой головы горло непроизвольно натягивалось, воздух запек в легких, и Рэйчел пришлось сглотнуть. В тот день он впервые ударил ее. По крайней мере, так она назвала это у себя в голове. Так было проще — чем хуже поступал Беркшир, тем легче ей было себя оправдать. Неприятная истина, выданная его устами. Правда, которую она ни за что не смогла бы признать даже шепотом. На деле он просто зарядил наотмашь пощечину — так, что у нее на мгновение потемнело в глазах от боли. Тыльная сторона его пальцев долго горела на щеке, к которой Рэйчел мгновенно прижала свою ладонь. — Я же сказал, что вам не понравится. А еще сказал, чтобы не дергались. Ей действительно не понравилось. Совершенно. И даже когда он отнял ее ладонь и с отблеском одобрения погладил подушечками покрасневшую щеку. Было отвратительно. Но Рэйчел хотелось еще. Она не признавалась себе в этом до самого вечера, потому что позорно сбежала от Беркшира, оставив его с документами и хрипящей тишиной наедине. И когда она сидела с ведром мороженого и пялилась в окно, игнорируя очередные попытки Кристи завязать разговор, тоже не признавалась. Разве она могла? Не могла, конечно же. Следовало прийти к нему в кабинет и с уверенно сжатыми губами сказать, что она хорошо подумала и решила: не нужен ей такой научный руководитель. И разговоры такие не вызывают у нее ничего, кроме отталкивающего отвращения. Но через два дня к ней постучался староста общаги. Глазами лениво пробежался по списку этажей и фамилий. — Комната сто седьмая, Уэст, — он протянул ей небольшой сверток без адреса и имени отправителя. — Посыльный оставил внизу, просили передать тебе. Кристи вызвалась распаковать сама — после того, как Уэст устроила ей трехдневный бойкот, она чувствовала себя виноватой. Рэйчел стала ощетиниваться на любой повод, на любую предложенную помощь. Когда по истечению этих трех дней она все же призналась, что Беркшир отчитал ее за непрофессиональный подход к отношениям, Кристи приуныла. Долго просила прощения. Все пыталась объясниться, что она ведь от отчаяния пошла к нему. С хорошими намерениями и желанием помочь. От слова «помочь» у Рэйчел задергался глаз, и Кристи поняла, что Беркшир наговорил такого, что забилось внутрь непробиваемым стержнем. Может, оно было и к лучшему. Этот засранец умел втаптывать в грязь, отчего глаза на жизнь открывались совсем иначе. Кристи раскидала бумагу по всей комнате и с заинтригованным взглядом протянула Рэйчел книгу. Старую, с хрупкими страницами и запахом сухих чернил. Первый тираж последней рукописи Оруэлла выглядел нелепо. Только не в ее руках. Только не с выпавшей запиской: «Смех вам к лицу».