Дилемма бражника

Отец позвонил спонтанно. Рэйчел смотрела немигающим взглядом перед собой, когда он рассказывал ей о командировке, тяжелой дороге, ненависти к большим городам и узким дорогам. — Ты вообще меня слушаешь? — раздраженно спросил он, когда Рэйчел пропустила мимо ушей очередной его вопрос. — Господи, Рэйчел, да что с тобой? «Со мной отвратительный профессор и страх перед будущим, но тебя волнует только то, какие у меня баллы», — чесался на языке ответ. Вместо этого она пробормотала что-то неразборчивое. В сотый раз согласилась провести его по городу и показать новый корпус. Разрешила угостить себя пирогом с яблоками и корицей, ведь отец был уверен, что это ее любимая еда. На самом деле в последний раз ей нравились эти пироги лет в двенадцать. Но, сколько бы она ни говорила, отец все равно забывал. В конце концов, он просто хотел сделать ей приятно, и Рэйчел была уверена, что она полная эгоистка, раз не может притвориться, что до сих пор без ума от этого чертового пирога. Да, меня все еще не выгнали. Да, мне нравится жить в общежитии. Нет, я правда буду рада с тобой повидаться. Она почти не заметила, как легко и естественно выскальзывали эти слова. Будто все это было чистой правдой. До боли под ребрами хотелось, чтобы встреча прошла идеально. Когда там приедет отец? Через пару дней? Надо было продумать, что надеть. Он любил серый цвет: надевал серые костюмы, водил серый автомобиль, носил серебряные кольца. Даже его новая жена — и та недавно покрасилась в платиновый. Рэйчел знала, потому что в моменты особой тоски заходила на ее страницу и обновляла по несколько раз. Читала каждый блог, каждое сообщение, разглядывала фотографии до мельчайших подробностей, лишь бы уловить: что в ней лучше? В чем именно она была настолько хороша, что отец почти сразу после развода позволил себя окольцевать? Когда за этим унылым занятием ее заставала Кристи, она всегда выхватывала телефон и вручала поучительную банку алкогольного лимонада. Сетовала на то, какая Рэйчел ранимая. Слишком ранимая для человека, желающего копаться в чужих головах. — Уэст-сайд, мой отец водил баб домой, пока мать пахала на смене. И ничего, я же с этим как-то живу, ага? Рэйчел всегда хотелось огрызнуться, что вот это ее «как-то живу» никогда не значило, что живет она хорошо. И трется задом об очередного парня в баре тоже не просто так. Ей всегда было, что сказать окружающим, но как только мысль формировалась в голове, Рэйчел чувствовала себя пристыженной. В конце концов, кто она такая, чтобы учить людей жизни? Когда Кристи оставляла ее по вечерам одну, Рэйчел прокручивала в голове последний разговор с Беркширом. И неизменно думала о родителях. Особенно сейчас, когда отец вот-вот должен был приехать. Встреча с ним вызывала у нее тихий ужас. Попытка представить, как ему не понравится ее новая прическа или цвет лака на ногтях. Может, она похудела после последней встречи или, наоборот, сильно поправилась. Голос Беркшира засел в голове опухолью и не прекращал поучать ее, даже когда она зажмуривалась и заворачивалась в одеяло. Как в детстве, чтобы спрятаться от чего-то непонятного и страшного. Родители любили ее, и никому не удалось бы убедить Рэйчел в обратном. Но она могла с легкостью представить, как с пеной у рта доказывает это Беркширу, а тот только устало закатывает глаза и говорит ей выйти вон из кабинета, потому что работать головой она так и не научилась. Рэйчел выросла без нужды — разве этого было недостаточно, чтобы чувствовать себя счастливой? Ее отец, как отец Кристи, не менял женщин у нее под носом. У многих были отношения с родителями, которые пугали Рэйчел. Но еще чаще ее пугала пустота дома, в котором она выросла. Когда в пятнадцать Рэйчел спросила у мамы, была ли она запланированным ребенком, та только легкомысленно рассмеялась и потрепала ее по волосам. Рэйчел ненавидела этот жест. Ей всегда казалось, что ее существование интересовало мать не больше удачно купленной на распродаже тумбочки. Рэйчел не была маленьким уродцем, не сбегала с парнями покурить травы, не приносила проблем, и родителям этого вполне хватало. У них были амбиции и планы, в которые Рэйчел чаще всего не вписывалась. Конечно, они ее любили. Иначе и быть не может. Как любят, скорее, милого щенка, на которого не всегда хватает времени. Можно потрепать за щеку и дать вкусняшку, но на этом все. Голос Беркшира в голове вел длинную лекцию, от которой хотелось закрыться руками. «Вам просто хочется быть кому-то нужной, Уэст. Желательно кому-то, кто близок к вашим родителям. Друзьям семьи, крестному, дяде. Мне. Кому-то, кого вы уважаете. Кому доверяете. От кого ждете ласки, как ждали ее в детстве перед сном». Рэйчел устало потерла виски. Отец обещал быть ближе к вечеру. Ей казалось, что до вечера она просто не протянет. Рассыплется, как груда ломких камней. Она чувствовала, как с каждой лекцией изнывает все сильнее. Встреча с отцом нервировала ее больше, чем свидание вслепую или состязание по теннису. В конце концов, любое общение с родителями за последние годы всегда превращалось в состязание. Напасть-отбить. Отбить-отбить-отбить. Она сбежала по широким ступеням корпуса, на ходу запихивая блокнот в сумку. Беркшир был бы не собой, если бы не задержал всю группу именно тогда, когда Рэйчел от спешки подпрыгивала на стуле. В какой-то момент ей подумалось, что он видел ее неусидчивость, и оттого так медленно зачитывал последние советы по подготовке к семинару. Но потом она выкинула эту мысль. Иногда ей хотелось казаться для окружающих важнее, чем она была на самом деле. Теперь Рэйчел наверняка опаздывала на встречу с отцом. На время смотреть даже не хотелось. Она смахнула волосы с лица, когда услышала громкий гудок автомобиля. Конечно. Отец и его сюрпризы. Ему всегда казалось это остроумным — забрать ее с вечеринки у друзей, похвастаться тем, какой из него классный отец. Пошутить про коктейли и короткие юбки ее подруг. Он пытался быть на волне с ее друзьями, когда на деле это звучало отвратительно нелепо. Рэйчел пристыженно покраснела, когда отец позвал ее через всю парковку. — Рэйчи, крошка! Одногруппники у входа захихикали. Может, и хорошо, что Беркшир ее задержал. Была бы парковка переполнена, слухи поползли бы уже этим вечером. А так разве что пара особо любопытных завтра тыкнут ее ручкой и спросят, был ли это отец или папочка. — Мы же договорились, — прошипела она, оказавшись возле машины. — Половина шестого, галерея искусств. Пап, ну неужели так сложно просто приехать туда, куда мы договаривались? А если бы у меня были планы? Он закатил глаза. Планы. Так, будто сама идея этого казалась ему нереалистичной. — Спасибо за теплый прием, — он поджал губы, и, конечно же, Рэйчел кольнул стыд. Могла бы и обнять. Если бы только он не приехал вот так — к стенам крепости, которая отделяла ее от родителей. Последняя, самая важная инстанция жизни. — Хотел посмотреть, в каком… месте ты учишься. Солидно, Рэйчи. — Все? Теперь мы можем ехать? — она недовольно одернула рукав. С недавнего времени на ее коже стали периодично проступать следы присутствия Беркшира. — Вам вообще разрешают так ходить? — он обвел взглядом ее одежду — с кроссовок и до карандаша в торчащих волосах. Рэйчел сразу вспомнилась его новая жена. И новая приемная дочь. Такая милая, уютная девочка с сотней фотографий. Она одевалась настолько просто, что это не могло выглядеть хорошо. Но все равно выглядело. Аккуратно. Картинно правильно. Рэйчел знала, что не должна была об этом думать — она не ребенок, чтобы ревновать отца к кому угодно. Съязвит на эту тему сейчас — и выставит себя полнейшей дурой. Подростком, с которым все еще «невозможно поговорить серьезно». Рэйчел, сжав зубы, выправила рубашку из-за пояса. Постаралась запихнуть торчащие листы, тихо проклиная про себя все, что попадалось на ум. Уже защелкнув застежку, ее настигло запоздалое понимание. Семинарская работа, оставшаяся на столе Беркшира. Черт. — Уэст! Она повернулась в сторону оклика синхронно с отцом. В конце концов, фамилию они все еще делили на двоих. Слегка оттопыренные уши — все, что ей досталось от матери. В остальном она была небольшой копией отца. Наверняка Беркширу, шагающему к ним, не составило труда сложить два и два. Может, издалека, от входа в корпус, он и не заметил. А вдруг увидел? Вдруг подошел именно из-за этого? От мыслей, что он мог заметить ее с кем-то и пожелать рассмотреть поближе, у Рэйчел закружилась голова. Он мельком оглядел ее отца и машину, прежде чем протянуть пресловутую семинарскую. — Вы забыли. Рэйчел и с натяжкой не поверила бы, что он шел за ней так долго только для того, чтобы отдать бумаги. Наверняка планировал высказать пару язвительных словечек о ее растерянности и глупости. Может, зажать у какой-то пустующей машины на безлюдной парковке. Это было бы даже почти не удивительно. Она рвано выдернула листы у него из рук, стараясь не касаться его. Пробормотала что-то невнятное, очень отдаленно похожее на благодарность, и глянула на него волком. Отец недовольно поджал губы. — Господи, тебе двадцать два, Рэйчи. Ты так и не отучилась бубнеть себе под нос перед взрослыми? — пробормотал он так, будто Рэйчел — провинившийся ребенок, за которого может быть стыдно, и тут же улыбнулся профессору. — Ричард Уэст, отец Рэйчел. А вы, я так полагаю?.. — Уильям Беркшир, — тот протянул руку ее отцу, и Рэйчел про себя взмолилась, чтобы он не ляпнул ничего лишнего. Мог ведь. Ухмыльнуться недобро и показать свою гадкую натуру. Но он был на удивление приветливым. Еще немного — и нимб над головой заблестит. — Декан факультета. Будущий научный руководитель вашей дочери. И, да, если хотите знать, четыре года университета не научили ее внятно выражать свою мысль перед взрослыми. Если бы отец сейчас заехал Беркширу по лицу, Рэйчел была бы совершенно не против. Если бы он прибил его к капоту машины или с отвращением встряхнул руку. Сказал, что он полный урод — ведь это было чистой правдой. Она бы даже накинулась на отца в эмоциях впервые за многие лет. Обвила шею руками и простила бы ему все, на что так давно копились обиды. Пожалуйста, пап. Хотелось, чтобы он, как раньше, построил из подушек халабуду. Защитил от всего злого мира вокруг, где Рэйчел приходилось быть взрослой и принимать решения. Хотелось, чтобы он всегда был на ее стороне, даже если она оказывалась неправа. Вот сейчас, еще немного — и он обязательно взбесится на тон Беркшира. На то, как тот говорил о Рэйчел с долей неуважения. Но отец только кинул на нее едва заметный взгляд, сочащийся недовольством, и пожал плечами. — Она всегда такой была, — махнул он рукой. Его нежелание заострять внимание на том, что Рэйчел так и «не переросла», почти горело у него на лице. Будто он продавал собаку с дефектами породы, на которые, если постараться, можно и закрыть глаза. В горле противно защипало. Сдавило у самого основания. Как в тот день, когда Беркшир впервые коснулся ее и тут же дал понять, что она всего лишь наивная студентка с такими же наивными надеждами. Как в тот день, когда ее попугай, которого она с трудом выторговала у родителей, вылетел в открытое окно и не вернулся. Отец с Беркширом тихо посмеивались с чего-то, доступного только им. Оба, кажется, позабыли о Рэйчел за пару мгновений. Наверное, если бы она сейчас сбежала, никто из них и не заметил. Два эгоцентричных мудака. Рэйчел прикусила себе язык так, будто выкрикнула это вслух им прямо в лицо. Она не знала, откуда в ней в последнее время набиралось столько желчи. Может, была бы она чуть посмелее, смогла бы высказать им все, что думала. И отец после этого пробормотал бы что-то вроде: «Я был о тебе лучшего мнения». Реакцию Беркшира в любом случае предугадать казалось невозможным. Вцепиться бы ему в лицо когтями и зубами, сорвать кожу, лишь бы увидеть, что там под ней. Какие оголенные мысли не успеют спрятаться. Какие Рэйчел удастся словить и впитать. Запихнуть в клетку из ребер. Растворить в себе кусочек профессора, чтобы понять его. Чтобы посмотреть на себя его глазами. Она запрокинула голову, не замечая, как Беркшир бегло осмотрел ее поджатые до побеления губы. Вскинутый взгляд, с деланным интересом сосредоточившийся на ключе пролетающих птиц. А на деле она просто пыталась не зареветь. Как же чертовски мало ей надо было, чтобы расклеиться. Рэйчел пыталась пропустить обмен любезностями мимо ушей. Эти типичные показательные темы, которые поднимаются только для того, чтобы прощупать друг друга. Да-да, республиканцы переходят все мыслимые и немыслимые грани. Нет, газировки с сахаром — в нашем-то возрасте — полный отстой. Пробки на дорогах в последнее время просто ужасные. Рэйчел пыталась представить Беркшира на барбекю, которое родители устраивали в далеком прошлом по воскресеньям. В ярко-оранжевых пляжных шортах и со стаканом холодного, вспенившегося пива. Обязательно безалкогольного, ведь это же Беркшир. Он бы сидел в тени перекошенного зонтика без футболки, и пот прокладывал бы себе лабиринтообразные пути между грудных волос от шеи и до шорт. Резинка наверняка давила ему на поясе, и небольшой живот непрезентабельно наваливался бы поверх завязок. Пару недель назад ему стукнуло сорок шесть. Выцветшие виски и складки у губ делали его некрасиво уставшим. Когда ей перевалит за тридцать, ему будет уже пятьдесят четыре. Рэйчел почувствовала себя отвратительной. Когда темы «для галочки» исчерпали себя, Беркшир уже по-свойски облокачивался на машину ее отца, и улыбался так, будто с Ричардом они были старыми добрыми приятелями. Вообще-то он приехал сюда к ней. Даже если и не к ней, а по рабочим вопросам, то здесь, в данный момент, он стоял ради дочки. Ради того, чтобы послушать о ее жизни, а не для этого: — Расскажете о своей работе за одним из лучших стейков в городе? Уверен, вам понравится слабая прожарка и спаржа в маринаде. Отец вдруг показался таким очевидным, что Рэйчел стало не по себе. Неужели он всегда был таким? Неужели она просто не замечала? И если даже она смотрела сквозь него, то Беркшир и подавно. Отец приглашал его на ужин, но намного честнее этот диалог прозвучал бы так: «Да, знаю, не всем везет с детьми. Но, поверьте, это не моя вина. Может, я вам компенсирую ее обучение ужином?» Но вместо взгляда с отвращением, в котором Беркшир был исключителен, он предлагал ему улыбку. Кивал, соглашался с ним. А ведь Рэйчел знала, что он ел только хорошо прожаренное мясо и спарже предпочитал свежие овощи. Его улыбка пропиталась лицемерием еще до того, как он ее натянул. Почему в компании таких людей он и сам уподоблялся им? На вопросы отца Рэйчел отвечала вяло. Тихо поддакивала Беркширу, когда они ехали в отцовской «тойоте». Его колено касалось ее, — нарочно или нет — и Рэйчел хотелось отпихнуть его. Но все, что она могла, только елозить по нему снова и снова в надежде, что вот сейчас он положит ладонь, проведет выше. Нет. Сожмет колено в успокаивающем жесте. Покажет, что ее отец на самом деле его раздражает. Признает это. Скажет, что он на ее стороне. Хоть кто-то. Все, что Рэйчел хотела, чтобы кто-то всегда стоял рядом с ней против всех. В неплохом ресторанчике с видом на Мичиган Рэйчел угрюмо ковыряла каких-то морских тварей. «Тебе понравится, Рэйчи», — сказал отец. Он все еще не понимал, что все, что нравилось ему, не было универсальными вещами. Тебе понравится. Старшая школа, в которую ее отдали родители. Тебе понравится. Платье на выпускной вечер. Тебе понравится. Цвет обоев, которые отец купил для съемной квартиры. Нет, он покупал для нее все, потому что это нравилось ему. А когда Рэйчел пыталась на это указать, он удивленно хлопал глазами: «Но я же стараюсь для тебя». И Рэйчел отступала. Конечно, отступала. Ведь для нее стараются. Ведь любой другой человек был бы благодарен, что родителям не плевать на ее жизнь. Через полтора часа знакомства отец уже был без ума от Беркшира. Ставил его Рэйчел в пример. Все сетовал, чтобы он вправил ей мозги. — Сами понимаете, Уилл. Я же могу вас так называть, да? — отец махал перед его лицом бокалом вина. Рэйчел думала о том, что Беркшир, которого она знает, мог бы вылить этот бокал ему на голову от такого панибратства. — Зачем девчонке туда идти? Чтобы разбираться с наркоманами да пьяницами? Беркшир, конечно, активно кивал. С умным видом соглашался с его словами о кризисе и бирже труда. — На выходных мы с женой и друзьями играем в гольф, — проговорил отец, вопросительно глядя перед собой. Будто это могло что-то сказать. Будто этих слов было достаточно, чтобы Беркшир засиял и принял приглашение, вкинутое между строк. У Рэйчел на автомате открылся рот, который она поспешила захлопнуть. Хотелось сказать, что мама не играет в гольф. И только потом до нее запоздало дошло, что у отца другая жена. Приемная дочь. Все не будет как прежде, как бы Рэйчел ни хотелось в это верить. — Не хотите как-нибудь присоединиться? — Я не фанат гольфа, — качнул головой Беркшир. — Да? А чем вы занимаетесь в свободное время? Беркшир отрезал кусок стейка и отправил его в рот, методично пережевывая. Он выглядел как человек, который пытается выудить что-то простое из списка своих хобби, но вспоминает, что его жизнь вполне линейна. — Трахаю вашу дочь. Он смотрел прямо на отца, продолжая жевать, как ни в чем не бывало. Рэйчел глядела на него с завороженным оцепенением. Как ни один дернувшийся нерв на его лице не намекнул на то, что он знает, что сказал что-то ненормальное. С таким выражением можно было рассказывать, на каком корме сидит его собака или насколько интересна последняя постановка на Бродвее. Но он проглотил кусок мяса, вытер рот салфеткой и продолжил смотреть на отца совершенно открытым взглядом. Почти растерянным. Мол, почему же вы молчите? В наступившей тишине Рэйчел услышала собственный пульс, бивший по ушам набатом. Горло распирал вставший комом воздух. Это же шутка. Все не по-настоящему. Она моргнет и проснется с утра. Они с Беркширом не пересекутся. Он не скажет такой дурости. И все в ее жизни останется таким, отдаленно напоминающим нормальность. С момента, когда отец начал вываливать оскорбление за угрозой, и до того, как он остановился, чтобы перевести дух, прошло тридцать семь секунд. Рэйчел отсчитывала их в голове, пытаясь сосредоточиться на числах, а не на том, что он планирует сделать «с этой вшивой конторой». Не была бы Рэйчел такой отрешенной, она бы наверняка скривилась. Неужели лучше раскидываться такими дешевыми угрозами, чем просто промолчать и указать на дверь? Беркшир только кивал с понимающим видом, будто отец пришел к нему на прием, чтобы выговориться. Вылить агрессию, которая накапливается от работы и неудачного брака. Рэйчел хотелось надеяться, что его брак неудачный. Она чувствовала себя последней сволочью, желая ему зла. Ведь он мог второй раз за день дать ему по лицу. А вместо этого в злости прослеживался кричащий стыд. Он называл Беркшира уродом, а на деле спрашивал: «Наверное, это Рэйчел не давала вам прохода?» На мгновение ей подумалось, что она бы не смогла никому рассказать о происходящем. Не потому, что боялась, а потому, что не знала, как. Вот свернется она калачиком на коленях Кристи в слезах и соплях — а дальше-то что? Как объяснить, кто виноват во всей этой чертовщине? Кто начал первым? Беркшир, уткнувшись зонтиком ей в кадык, или она сама, когда поправила его на лекции? — Вон, — ровно проговорил отец, напряженно глядя на Беркшира. Рэйчел устало прикрыла глаза, когда профессор улыбнулся и искренне поблагодарил за ужин. Иногда ей казалось, что единственная его радость — усложнять жизнь другим. Отец хлопнул ладонью по столу, когда Беркшир накинул пальто и вышел на улицу. Рэйчел рассматривала, как вода, катящаяся по зеркальным стенам, размывала его фигуру. — Пап, он просто придурошный преподаватель, я же тебе говорила… — она вернулась к ковырянию еды, будто эта тема ее совсем не волновала. С отцом главное не выходить из себя. — У него дурные шутки. —  Это — шутки?! По-твоему, я должен в это поверить? —  Почему я вообще должна доказывать что-то своему отцу? Почему ты его слова воспринимаешь как правду, а не мои?! —  Рэйчел дрогнула губой и сглотнула. — Боже, давай мы не будем говорить с тобой об этом?! Мне не пятнадцать, и мы с тобой не лучшие подруги! — Почему ты всегда связываешься с какими-то отбросами?! — он звучал не столько разозленно, сколько отчаянно. Словно Рэйчел упустила какой-то особый шанс на нормальную жизнь. Будто слова одного-единственного человека, которого он встретил пару часов назад, были критично важными. Отцу не было дела, как она жила, какие предметы ей нравились, сдружилась ли она с кем-то с курса. Он даже не спросил: «Рэйчел, ты счастлива?». Потому что нормальному отцу должно было бы этого хватить. Знания, что его ребенок счастлив, даже если он не стал бухгалтером и не живет в модной студии. — Отбросами? Отбросами?! — Рэйчел достигала точки кипения. — Ты только что жал ему руку и обсыпал комплиментами! И даже если бы он спал с кем-то из студенток, это правда сделало бы его хуже в твоих глазах после того, как ты весь распинался из себя, чтобы пригласить его на гольф и показать, какой из тебя охренительный отец?! — Вот, — он тыкнул в ее сторону пальцем, будто она сказала что-то очевидное. Что-то, что сделало его правым и подчеркнуло все догадки. — Ты всегда так себя ведешь, когда понимаешь, что не права. Нормальный человек спокойно бы отреагировал, а ты всегда начинаешь истерить. Боже, Рэйчи, повзрослей уже! Ты ведешь себя точно так же, как и с тем поганым Ларри. — Ларри стал таким из-за тебя! Если бы ты не пошел в полицию, если бы, черт возьми, не устроил ему проблем просто потому, что твоя дочь наконец решилась пойти с кем-то на свидание, то все было бы иначе! — она сжала вилку в руке. — Ты хоть знал, что с ним случилось после этого? Ты вообще хоть что-то о нем знал?! Нет, тебе было интересно только то, что он залез ко мне в трусы! Единственное, что тебя, мать его, волновало! Ни проблемы в его семье, ни отец-алкоголик, ни службы опеки! Ничего! Рэйчел чувствовала, как слезы застилают глаза. Может, отец был прав. Может, она не умела реагировать «нормально» на такие разговоры. Но почему она вообще должна была перед ним оправдываться? —  Это было давно, — недовольно проговорил он, поджимая губы и оглядываясь по сторонам. — Но… Профессор? Он вообще не старше меня?! Рэйчи, это все назло мне? — Нет, — прошипела она, отодвинув стул с громким скрипом. Назло ему? Да она всю жизнь принимала решения так, чтобы отец их одобрил. Никогда не шла поперек, только бы они с матерью не натягивали эти улыбки, будто им нравится ее выбор. — Не назло тебе. Я трахаюсь с ним ради зачетов, ясно?! Это было неправдой. Конечно, неправдой. Он дал ей пощечину и плюнул в рот. Вряд ли это вообще можно было назвать хоть какими-то отношениями. Рэйчел зло вылетела из здания, на ходу застегивая пуговицы дрожащими пальцами. Беркшир стоял под витиеватым козырьком и дымил с зажатой между зубов сигаретой. Смотрел с такой откровенной насмешкой, что Рэйчел едва сдержала порыв пнуть по луже, обрызгав его с ног до головы. Вместо этого она выдернула из его рта сигарету, кидая на асфальт. Почти физическая потребность в том, чтобы он перестал так на нее глядеть. Вот этим вот «Вы — один сплошной бардак» взглядом. Она и так это знала. Еще она знала, что прикасаться к нему было нельзя. Трогать его вещи — тем более. Он вполне доступно объяснил это одним взглядом, когда Рэйчел коснулась его очков в картотеке. Беркшир схватил ее за запястье в тот же момент, как сигарета коснулась земли. Сжал, сощурившись недовольно, вывернул совсем слегка — достаточно, чтобы Рэйчел не смогла держать ракетку в ближайшую неделю. Было понятно: сделает так еще раз, и ее рука окажется в гипсе. — Зачем?! — сквозь дрожащие губы спросила она. Ей не нужен был ответ, только возможность показать, что он сделал ей неприятно этой выходкой. Ей все еще хотелось верить, что вот немного — и Беркшир отведет взгляд. Пристыженно опустит глаза и неловко потрет шею. Извинится. Скажет, что перегнул палку. Но он смотрел все тем же взглядом, неприятно пробирающим до костей. — Вы взрослый человек и сами вправе решать, что делать и как жить. Почему чье-то мнение вас так сильно волнует? — Это не «чье-то мнение». Он мой отец! — она не понимала, как Беркшир мог говорить об этом так спокойно. Так обыденно, будто он только что не оставил глубокую трещину в их отношениях с отцом, когда Рэйчел едва успевала залатать предыдущие. Беркшир не выглядел впечатленным. Скорее, наоборот, разочарованным. — Если он один раз не успел вытащить из вашей матери, а после этого относился к вам как к предмету мебели — это не делает его близким человеком, — Беркшир отпустил ее руку, и Рэйчел отшатнулась от него, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Как красиво он говорил на лекциях. Почти пел. Как отвратительно он разговаривал между ними. — Любой мужчина, научивший вас чему-то в жизни — тренер по теннису, учитель рисования в школе, да даже я — будет для вас ближе, чем человек, не способный защитить вас перед чужим. Хоть бы его дочь шлюхой работала — он должен был встряхнуть меня за плечи, а не рассмеяться. Разделенная на двоих ДНК не делает вас обязанной ему хоть чем-то. Рэйчел разрыдалась, чувствуя, как слезы размывает противным дождем. Потому что в чем-то он был прав. Потому что от этого лучше не становилось. Ей все еще хотелось себе отца, который будет обожать своего ребенка. Ей все еще было стыдно за эти мысли, ведь у нее не было причин жаловаться. Ее всего-то недолюбили. — Ну же, Уэст, скажите мне: зачем вы выбрали этот курс? Она растирала слезы. Глядела сквозь капли на ресницах, как он раскрыл зонтик. Переступил с ноги на ногу, чтобы сбросить капли с ботинок, а на деле — оказаться на шаг ближе к ней, чтобы покрывать ее с головой. Чтобы дождь не мочил ее волосы. Рэйчел могла бы и не заметить, но она заметила. Заметила, как от этого поганого жеста стало немного теплее. — Чтобы понять, — в ее ответе не было ничего плохого. В честности не было ничего плохого, но Рэйчел отчего-то испытывала противный липкий стыд. Она не хотела никому помогать. Ей, по большому счету, было плевать на проблемы окружающих. Все, чего Рэйчел хотелось, так это разобраться. — Чтобы понять, почему люди поступают так, как отец. Почему я поступаю так, а не как-то иначе. Что толкает меня говорить именно то, что я говорю. Или думать о том, о чем я думаю. Я… Я не понимаю. И хочу разобраться. Кажется, этот ответ вполне его устроил. Рэйчел не помнила, когда было такое, чтобы вместо закатанных глаз и «Вы совершенно безнадежны, Уэст», он только тихо хмыкнул. Сейчас, наверное, был тот самый момент, когда он мог хотя бы притвориться, что пришел сюда не только для того, чтобы развлечься, но и немного ради Рэйчел. Прижать к себе, коснуться губами лба. Это же было так просто. Ему было так просто сделать жизнь Рэйчел светлее, и он это знал. И все равно стоял, покачивая зонтиком. И Рэйчел сама уткнулась лбом ему в плечо. Боднула слабо, отсчитывая секунды до момента, как он брезгливо отодвинется. Секунды растянулись слишком долго, и Рэйчел придумала для себя, что это и есть его демонстрация привязанности. Не отталкивать, когда она сама льнет, как дворовый пес. Облезший, мокрый, но все равно умилительно несчастный. Про таких обычно думают: «Фу, ну и чудище». И берут к себе домой только для того, чтобы убедить себя, что ты хороший человек. Удивительно, как его слова умудрялись звучать настолько обидно. И все же после короткого «обидно» Рэйчел чувствовала странное, отталкивающее принятие. Он раскладывал ее по полочкам, по простым терминам, как в методичке для первокурсников. Беркшир не спрашивал, нужна ли ей была эта правда, хотела ли она слышать о своем отце в таком ключе. Он всегда так поступал. Просто хватал ее за шкирку, вытаскивал из удобного, привычного болота и кидал в другое под названием «реальность». Не останавливаясь на размышления, справится ли она. Он, кажется, жил по такому принципу. Если человек не справлялся, значит, у него не было шанса на дальнейшее выживание. И все же, возможно, он делал это вовремя, не давая Рэйчел привыкнуть к своей топи и застрять там навсегда. — Вы сказали отцу, что вы мой будущий научный руководитель, — пробормотала она, вскидывая голову и дыша ему под подбородок. Его щетина колола нос. Она могла бы сейчас столько всего сделать. Столько сделать. — Значит, вы согласны? — Я начинаю подготовку сразу с магистратуры, так что, если вы думали, что до аспирантуры вам можно будет прохлаждаться, это не так. Хорошую исследовательскую работу не напишешь за такой короткий срок. Я вышлю список тем, выберете подходящую. Будете ассистировать на кафедре. Посмотрим, вписываетесь ли вы в мои требования. Она горячо закивала. Конечно, иначе ведь и не могла. Даже несмотря на паскудную мысль, проскользнувшую между радостью. Подстраиваться под его требования? Но ведь это же ее работа. Ее тема, которую она должна выбирать сама, сама и писать. Наверное, Беркшир знал лучше. Конечно, лучше. Он наверняка знал, что ей нужно. Поможет выбрать тему, поможет написать работу. Так ей будет удобно, ведь она привыкла. Рэйчел Уэст всегда плыла по течению.