Дилемма бражника

Когда к началу семинара за преподавательским столом никого не оказалось, в голове Рэйчел должен был прозвенеть первый тревожный звонок. Беркшир опоздал на две минуты. Две. Это было почти плевком в лицо каждому из группы. Кристи успела выстроить вполне убедительную теорию о том, что «Англию» пнули из университета. Она скинула ботинки и вскарабкалась на свой стул. Натянула на плечи пиджак одногруппника, который то ли успел заснуть за эти две минуты, то ли так и не просыпался с предыдущего занятия. — Уэст, — отчеканила Кристи, наставнически тыкая в нее пальцем. От ее напыщенного выражения лица все позакрывали рты в попытке сдержать смех. Рэйчел тоже улыбнулась. Не могла не растянуть губы, когда пародия на Беркшира была такой театральной. — Вы сдали мне двухсотстраничный отчет по практике? Написали объяснительную, почему половина группы не пришла на занятие? Думаете, меня волнует, что вы не староста? Подготовьте объяснительную к вечеру, иначе будете отрабатывать это… — Как и где Уэст будет отрабатывать свои погрешности моего предмета, — послышался вкрадчивый голос со стороны дверей, — я решу с ней в личном порядке, Дейхолт. А теперь вон из аудитории. Беркшир показался в проходе мгновением позже, как заговорил, и все стыдливо притихли. Рэйчел почти ощутила коллективную досаду. Как обычно, смеются все, а достается только одному. Однако ведь это был Беркшир. Строгий, но вполне компромиссный, если подобрать правильный тон. Сейчас Кристи сделает свой фирменный кокетливый реверанс, пару раз взмахнет ресницами, и Беркшир закатит глаза. Зайдет в аудиторию и начнет семинар как ни в чем не бывало. Никто и не сомневался, ведь так случалось почти всегда. — Да бросьте, профессор, это же… — Вон. После того, как тишина в аудитории внезапно стала еще тише, Рэйчел должна была уловить уже второй странный звоночек. Но не уловила, потому что смотрела на Кристи, в непонимании изломившую брови. Конечно же, пародировать преподавателя было глупой затеей. Но она делала это всегда. И Беркшир всегда позволял. Поэтому на лице Кристи и прослеживалась такая явная, совершенно беспардонная обида. Будто они с профессором были лучшими друзьями, а он взял и всадил ей нож в спину. Кристи отыгрывала показательную грусть отменно. Громкий вздох, театрально изломанные брови. Но Рэйчел знала ее слишком хорошо, чтобы видеть, какой растерянной та была на самом деле. Явно копалась в мыслях и событиях в попытке понять, что же в этот раз пошло не так. Как только за ней закрылась дверь аудитории, Беркшир начал семинар, словно ничего не произошло. Но только в том, как он говорил, двигался и даже смотрел по сторонам, что-то было иначе. Что-то казалось неправильным. Он никогда не позволял себе заострять на ней внимание дольше положенного. Дольше, чем на ком-либо еще. Не игнорировал нарочно. Если ей было, что ответить, Рэйчел отвечала. Если она молча тупила взгляд, Беркшир не тратил драгоценного времени даже на короткую едкую фразу. Даже когда Рэйчел поджимала губы, грызла изнутри щеки или переплетала пальцы с такой силой, что кончики мгновенно белели. Он ничего этого не замечал. Как бы ей ни хотелось, чтобы эта крохотная тайна, эти крохотные касания в уголок губ, подбородок, зубную кромку стали известны всем. И вместе с тем она ужасно боялась. Если Рэйчел не могла выделиться ничем в учебе, ей хотелось, чтобы ее заметили хоть так. Тем, что Беркшир — сам Беркшир — кидает на нее чуть больше взглядов. Тем, что он проходит мимо ее стола чаще. Отпускает другие шуточки в ее сторону. Ведь чтобы заслужить хотя бы этого следовало немало постараться: сжимать зубы, выслушивая его очередные колкости, терпеть боль в щеках, когда он хватал ее, будто Рэйчел была всего лишь куском мяса. Глотать слезы, потому что она такой и была. Потому что он предупредил ее с десяток раз, чего ожидать. А Рэйчел с глупой уверенностью в том, что может что-то менять, кого-то спасать, оказываться в нужном месте и в нужное время — была просто наивной. И она это знала. Наивность была единственным инструментом, с помощью которого ей удавалось удержать для себя иллюзию, будто она не посредственный среднестатистический человечек. И хотя это не было таким уж и плохим, как утверждал Беркшир, Рэйчел пока не могла с этим смириться. Именно потому, что она привыкла ощущать себя нераздельной частью аудитории, как обшарпанный уголок стола или выдернутая нитка на стуле, — именно поэтому взгляд глаза в глаза показался ей неуместным. И то, что должно было прозвучать третьим тревожным звоночком, только сейчас заставило ее нахмуриться. Беркшир вполуха слушал доклад Руби. Постукивал ручкой по бумаге и смотрел перед собой. Можно было решить, что он просто настолько глубоко ушел в мысли, что не заметил прикованного к одной точке взгляда. Где-то между кончиком носа Рэйчел и родинкой на ее щеке. Но он скользнул дальше. Зацепился за расстегнутую сережку в ухе и вгрызся в испуганные глаза. Беркшир мог быть непонятным ей, но все же четким механизмом со своей инструкцией. Никаких перебоев. Никаких погрешностей. И поэтому, когда что-то в его поведении становилось не таким, Рэйчел начинала бояться. Это было вполне природной реакцией, ведь Беркшир сам говорил. Бояться того, чего мы не знаем, нормально. Она опустила глаза. Нарисовала два ряда ровных петелек в блокноте, имитируя всепоглощающую заинтересованность в докладе Руби. Но кусающийся взгляд Беркшира никуда не делся, и после страха пришла растерянность. Она едва научилась подстраиваться под него, как он тут же сменил привычную программу. Рэйчел не могла сказать, что именно было не так, но при этом не так было все. Не было браслета на руке, который он носил не снимая. Уголок рубашки загнут. Помятая одежда и Беркшир просто не могли стоять в одном предложении, и все же сегодня стояли. И щетина. Рэйчел запомнила ее на ощупь после пары неловких касаний, и знала — могла поклясться — что этот утренний ритуал для него являлся священным. Гладко выбритая кожа была мерилом, по которому можно оценивать всего Беркшира. Но едва проступающие серые волоски на подбородке и у скул казались вчерашними. Что-то определенно было не так. И лучше бы она этого не замечала. Потому что чем больше деталей цепляли ее взгляд, тем пристальней смотрел Беркшир. Тем более однозначным читалось то, что она улавливала в его глазах. Он ее никуда не звал, но Рэйчел шестым чувством догадывалась, что если она не зайдет к нему в любую свободную минуту между занятий, то ей не поздоровится. И еще яснее она читала, что стоит ей оказаться на расстоянии вытянутой руки от Беркшира, как сегодня — именно сегодня — ее ждет беда. Это не было обещанием или угрозой, только простым фактом, с которым пора бы смириться. Что в одно из мгновений Беркшир захочет ее разрушить, и это не составит ему труда. Он не оставлял ей выбора. Никогда не оставлял. Может, потому что именно об этом Рэйчел так рьяно просила. О простоте. Об отсутствии объяснений, предупреждений и длительных поучительных бесед. Только короткие команды: «здесь», «сейчас» и «молчать». И Рэйчел понимала. Привыкать к дрессировке ее научили родители, а тренер на теннисе только закрепил этот врожденный талант. — Эй, Уэст-сайд, что там Англия учудил?.. — слова Кристи звучали тише с каждым словом, когда она пыталась поспеть за быстрыми шагами Рэйчел. Они вышли из западного корпуса после окончания занятия, и Кристи все пыталась расспросить, что случилось с Беркширом. Что такого могло происходить в кабинете после того, как из него выгнали святую Дейхолт? — Прием, подруга! Рэйчел хмуро отмахнулась от нее и глянула мельком на часы. Единственное за сегодня окно между занятиями началось две минуты назад. В голове поселилось совершенно дикое, бунтарское желание взять и не прийти. Посмотреть, что будет. Уловить в движениях Беркшира злость и раздражение, а самой в ответ ощутить гордость. Но только приятное послевкусие от этих размышлений исчезало почти мгновенно. Никакого удовольствия. Ничего ожидаемо сладкого. Момент для того, чтобы доказать себе что-то бессмысленное. — Обедай без меня, — пробормотала Рэйчел, покрепче сжимая сумку. — Надо отойти ненадолго. — Тебя Беркшир заразил? — нахмурилась Кристи в ответ. — Да что сегодня со всеми? Может, магнитные бури, а? Да и черт с тобой… В каком-то смысле Беркшир действительно ее заразил. В каком-то смысле у нее был абсцесс. Еще не последняя стадия, но уже совершенно неизлечимая. Об этом можно было догадаться, когда она решила парировать его словесные атаки ночью на теннисном корте. Уже тогда по нему было видно — собака дикая. Бешеная. От таких нужно держаться подальше. Потому что его болезнь развивалась быстро и задевала жизненно важные органы. Он делал все, чтобы после него, до него и помимо него Рэйчел не имела права существовать. Она вытерла вспотевшие руки о юбку и постучалась. В случае с Беркширом тишина была вполне позитивным ответом. По крайней мере, он не кинул пару завуалированных «идите к черту» храбрецу, решившему потревожить его покой. Логово дракона, не иначе. Он бегло осмотрел ее поверх очков, скорее, из чистой вежливости, нежели из интереса, когда Рэйчел зашла в кабинет и прикрыла за собой дверь. — В последний раз, когда в мой кабинет без приглашения заходила студентка, у меня были проблемы с деканатом из-за ее истеричных обвинений, — проговорил он, расставляя галочки в каком-то документе. Рэйчел растерянно сплела пальцы. Носки сапог вдруг показались ей до жути интересными. Справа следовало оттереть засохшую грязь. А слева было бы неплохо прижать подошву посильнее. Может, стоило отнести их в ремонт? Да, определенно стоило. Думать об этом оказалось намного проще, чем принимать, что она, видимо, напридумывала себе лишнего. Беркшир просто посмотрел на нее чуть дольше обычного, а она уже считала в этом искривленное приглашение. Что будет, если в следующий раз он спросит ее о чем-то на занятии? Что будет, если обратится по имени, и она вновь вырисует себе несуществующий смысл? Наверное, паника стала просачиваться раздражающе заметно, потому что Беркшир вздохнул, будто она была бестолковым ребенком. Будто сил выслушивать ее сбивчивое бормотание у него не было. Проще было сказать как есть. — Я ждал, что вы придете. Рэйчел не понадобилось много времени, чтобы вернуть хоть каплю ускользающей уверенности. Она растерянно кивнула головой и на всякий случай провернула торчащий в двери ключ. Просто так. Чтобы кто-то не воспринял неправильно их разговор наедине, конечно же. Наверное, этот жест стал для него решающим фактором. Об этом Рэйчел вспоминала уже после. Искала ту самую точку, когда неприсущая ему беспомощность обернулась желанием содрать с первого попавшегося человека кожу, потому что меньшее не принесло бы ему должного успокоения. — Роззи? — наконец, протянула Рэйчел. Единственная, кого она помнила на своем веку. Единственная, кто ушел с первого курса из-за Беркшира не молча, а со скандалом и обещаниями, что родители выставят «этого ублюдка» из университета. — Что вы ей тогда наговорили? Она пару недель ходила в слезах. Все думали, что... — Что? — перебил он устало. Нетерпеливо. Будто Рэйчел не стоила и минуты потраченного на объяснения времени. — Что я беднягу до нервного срыва довел? Полсеместра изводил ее? Вы видели, чтобы у меня хоть к кому-то было предвзятое отношение? Он определенно точно не оправдывался, но Рэйчел ощутила, как где-то внутри всколыхнулся тот омут, о котором она предпочитала даже не думать. Что-то теплое и густое, как мед. Еще не надежда, но вполне себе бесформенное ожидание. Ему было важно, чтобы Рэйчел знала, как все было на самом деле. Чтобы верила ему. Чтобы считала его ублюдком по всем качествам, которые он сам ей демонстрировал, но только не надумывала лишнего. По крайней мере, Рэйчел очень хотелось верить, что это было так. Что он говорил это, потому что она была особенной. — Тогда что... — Ей понравилось мое кольцо на пальце, захотела поиграть в плохую девочку хороших родителей. Я спровадил ее из кабинета, а Роззи приняла это близко к сердцу и устроила сцену. Сначала пыталась обвинить меня в домогательствах, а когда этого не вышло, в том, что я специально занижал ей баллы. Рэйчел угрюмо ковыряла царапины на его столе. Молчала. Как легко разносились слухи, когда правды в них почти не было. — А почему… — Почему не воспользовался возможностью? — снова перебил он ее, и Рэйчел резко сжала пальцы в кулак. Ее раздражало, что она была открытой книгой. Раздражало, что ее вопросы были глупыми. Спрашивать о таком у Беркшира — с силой давить на пожелтевший синяк. Снова и снова. Кусать губы до крови и сдирать корку на свежей ранке. Из десятка мягких ответов он всегда выбирал именно тот, который делал ей неприятнее всего. Пора бы привыкнуть, научиться не спрашивать о том, что заставляло ее внутренне хрипеть, сжимать себя за плечи и желать сбежать. — Потому что окажись на ее месте кто-то другой, я бы, может, и не отказался. Но у Роззи был слишком болтливый язык, и дочка будущего прокурора явно не стоила риска. — А я? — она спрашивала это не для того, чтобы услышать ответ. А чтобы в который раз легонько толкнуть его. Рукой, ногой, словами. Боднуть головой. Выпросить желаемое, как собака выпрашивает прикормку. Чтобы напомнить, что она здесь только из-за ощущения привилегии перед остальными. Только из-за того, что никто, кроме нее, тут больше не стоит. Не разговаривает с ним о собаках, жизненных путях и зависимостях. Чтобы вымолить такими словами очередное подтверждение его особого отношения к ней. Любого подтверждения. Через боль. Через взгляды, наполненные снисхождением, почти жалостью. Через унижения и все аспекты языка, на котором он с ней разговаривал. Рэйчел расшифровывала его медленно, но тщательно. — А я стою риска? — Зачем вы пришли? — устало вздохнул Беркшир. — В какой момент вы решили, что ко мне можно заходить и болтать о жизни только потому, что этого хочется вам? — Вы же сами сказали, что ждали меня. — Я ждал, что вы придете, а не вас. — В небольшой паузе между его словами проскользнул правильный смысл слов, и Рэйчел с обидой поджала губы. — Трудно предположить, насколько мой образ в ваших глазах разнится с реальностью. — Почему вы не думаете, что я воспринимаю вас не таким, какой вы есть на самом деле? — Потому что если бы вы не искажали все под тем углом, под которым хочется вам, то даже не пришли бы сюда. Вы ведь не из тех, кто пробует в жизни что-то новое. Я видел все ваши предметы за четыре курса, все достижения. Ничего рискованного. Ничего азартного. Только попроще, понадежнее и поспокойнее. Но это совсем не вяжется с тем, кем вы хотите быть, поэтому в определенной точке происходит столкновение, которое расшатывает вашу жизнь, — он вертикально поставил ручку на бумагу, рисуя жирную точку. — В компенсацию вы принимаете выборы, которые могла бы сделать та, другая Рэйчел. Рэйчел, которой вы когда-то хотели быть и которой все еще пытаетесь казаться. Та, другая Рэйчел, уже наверняка провела бы пару ночей у меня дома и забыла бы об этом, как об очередном этапе жизни. Потому что для вас это показатель женской силы и уверенности в себе. Привлекательности, быть может. Но та Рэйчел, которая стоит передо мной сейчас, нуждается в пай-мальчике, который будет включать романтические мелодрамы, покупать мороженое, которое не покупал ей в детстве отец, и выслушивать жалобы на родителей. Вы ищите ответы, которые по какой-то недоступной мне причине надеетесь найти во мне. И именно то, насколько я далек от ваших ответов, заставляет вас продолжать. От упрямства. От попытки доказать себе, что если вы не справились с Ларри, то справитесь со мной. — Это тут ни при чем, — покачала головой Рэйчел. Подумала, что вот сейчас начнется тирада о том, почему она не права, но Беркшир молчал. Смотрел какое-то время неотрывно, будто каждая бегающая эмоция на ее лице была важной. Только когда Рэйчел сглотнула ком в горле, пытаясь отыскать более весомые аргументы, кроме жалкого отрицания, Беркшир разжал пальцы, и ручка выпала из его ладони на пол. Рэйчел растерянно моргнула. Когда она не понимала чьих-то поступков, ей казалось, что проблема не в ней. Это люди вокруг поступали неправильно. Несоответствующе тому, как она себе прописала их поведение в голове. Рэйчел неуверенно наклонилась и подняла ручку с пола, возвращая обратно на стол. Рефлекс, которому было сложно противостоять. Как цельный пазл, у которого отсутствовала всего одна деталь, и ты не мог удержать зуд под ногтями, чтобы не вставить эту последнюю деталь на место. Но Беркшир снова подтолкнул ручку, и она опять упала. — Поднимите, — он указал на пол, будто Рэйчел не сделала этого только что. Она ощущала себя подопытным кроликом. Частью какого-то глупого, непонятного ей эксперимента, после которого Беркшир обязательно скажет: «Вот видите? Об этом я и говорил». Ей хотелось раскусить его раньше. Сделать что-то, чего он от нее не ожидал. Она подняла ручку и немного повертела в руках. Покосилась с недоверием на Беркшира и аккуратно положила ее перед собой. Когда ручка оказалась на полу в третий раз, Рэйчел рассерженно сцепила зубы. Спросить: «Какого черта?» — значит согласиться с его правилами. Но она ведь не для этого сюда пришла. Рэйчел опустилась снова. Вдохнула глубоко, размышляя о том, что в следующий раз можно было бы и всунуть эту ручку ему прямиком в зад. Но как только ее пальцы коснулись прохладного пластика, руку тут же пронзила боль. Подошва его ботинок — все с таким же дурацким стариковским узором — впилась ей в костяшки. Недостаточно, чтобы повредить суставы, но вполне достаточно, чтобы снова разбить Рэйчел. Чтобы в ее глазах вспыхнуло непонимание. Вот же, каждый шаг, каждое слово выверены. Тогда почему? Она тихо зашипела, даже не думая о том, чтобы поднять голову. Видеть его выражение лица сейчас хотелось меньше всего. Уж этого-то удовольствия она ему не доставит, пусть подавится всем, чего он ожидает от нее. Потому что она не знала даже этого. На что он рассчитывал? Как должна поступить та Рэйчел, у которой есть шанс добиться хоть чего-то этим визитом в его кабинет. Хотя бы того же, чего и во время прошлой встречи: касания в его подбородок, зонтика, прикрывающего от фантомного дождя. — Больно? — вкрадчиво спросил Беркшир, и Рэйчел сильнее сжала зубы. Казалось, что если признаться вслух о боли, то это будет последним, о чем они заговорят вне учебы. Но Беркшир давил все сильнее, и у Рэйчел непреднамеренно задрожали губы. Изо рта вырвался писк. Она не признает. Не скажет. Ведь если ей больно, значит, она недостаточна для него. Значит, она ничем не лучше кого угодно, на кого тоже можно нацепить ошейник и выдрессировать. — Я задал вопрос. — Больно, — не выдержала Рэйчел, позволяя себе вздох на грани всхлипа. — Я же сказала, больно! — Может, когда вы смиритесь, что у вас не выйдет перепаять под себя всех близких: Дейхолт, бывшего, родителей, меня, — тогда вы и станете немного умнее. Быть может, даже немного интереснее. — Он убрал ногу, и Рэйчел дернула руку к себе, потирая покрасневшие костяшки с содранной кожей. — Я не ваш отец. Меня не нужно ублажать всеми способами, на которые вы способны. Вы не сможете быть хорошей для всех, как в вашем возрасте этого можно было до сих пор не понять?! Беркшир редко повышал голос. Примерно никогда. Но сейчас он был злым и уставшим. Сейчас под его глазами темнели круги, и это показалось Рэйчел более важным, чем любые слова. Чем вина. Чем несоответствие его требованиям и ожиданиям. Может, в чем-то Беркшир был прав. Обычно во всем. Она пыталась быть хорошей. Сначала для отца и матери, для друзей в младшей школе, для противных кузенов, для учителей. Снова для родителей. Связующее звено, которое молчит, но держится планкой между всеми. Вот только сейчас, в двадцать два, она не смогла не смириться с другим — с тем, что быть планкой между родителями у нее так и не вышло. С тем, что счастливой семьи у нее уже никогда не будет. Не выйдет забраться в кровать, лечь между отцом и матерью, как в детстве. Не выйдет сбежать от драки к ним, чтобы они обняли, погладили по голове и рассказали, что она хорошая, это просто весь окружающий мир плохой. У нее не было места, куда она просто могла бы прийти, когда Кристи наседала на нее с расспросами. Не было места, куда можно было сбежать ото всех проблем. Даже если и не ото всех, то хотя бы от части. — Как будто вам есть хоть какое-то дело до того, с чем я смирилась, а с чем нет, — Рэйчел сжала зубы, лишь бы не ляпнуть чего-то еще. От обиды чесался нос. И язык. Она устала попадать в лунку по всем параметрам Беркшира, потому что сейчас на это не было сил. — Неужели так сложно — просто хоть раз сказать что-то нормальное? Что-то, что сказал бы кто угодно другой на вашем месте? Я не знаю, что-то вроде: «Вы неплохо справляетесь, Рэйчел». Это же ничего не стоит! — Я не записывался в ваши личные мотиваторы, Уэст. — Но вы сами все это начали! — Рэйчел не была уверена, что верила сама себе. Что могла бы подтвердить эти слова хоть чем-то, кроме своих убеждений. — Сами сказали, что я не продержусь и года на первой лекции! Вы уже тогда знали, как для меня это важно! Вы видели все! Да, мне нравится, когда меня хвалят, да, мне нравится, когда меня замечают! А вы замечаете всех, кроме меня! Как будто бы это весело: поставить передо мной очередную планку и посмотреть, смогу ли я допрыгнуть еще и до нее. Вы же… Вы же были правы! Знали, что весь этот факультет не для меня, я могла бы уйти намного раньше и потратить эти годы с пользой. Я не люблю прыгать выше головы, зачем же тогда… — Затем, — перебил ее Беркшир, — что неинтересно ломать карточный домик из двух карт. А вот стоит вложить свой труд и построить что-то действительно стоящее, тогда толкнуть его пальцем и посмотреть, как он разлетится, будет куда веселее. Вы — когда-то вполне себе перспективная студентка, которая могла бы чего-то добиться, но так и не добилась, потому что в первую встречу я назвал вас бабочкой-однодневкой. Без меня вы бы сломались еще на первом курсе. А со мной — со мной вы сначала поверили в то, что могли бы чего-то достичь. Поэтому сейчас, в эту самую секунду разочарование в ваших глазах действительно стоящее. Как карточный домик этажей на десять. Рэйчел непроизвольно дернула рукой, и Беркшир словил ее задолго до своего лица. Это было первым ее порывом. Вторым — рваный шаг вперед, чтобы застать его врасплох. Если и не пощечиной, так любым касанием рта: укусом, шепотом губ в самую кожу, если повезет, то несмелым поцелуем. В данном случае все было эквивалентным. Но он отвел голову в сторону, и ее губы пришлись куда-то в ухо. Она выглядела жалкой. Проблема Рэйчел была в том, что Беркшир понимал ее слишком хорошо. И когда она смирилась с этим пониманием — что ее всегда будут знать лучше ее самой, — стало проще. Потому что любые порывы, любые желания, какими бы исковерканными и изломанными они ни были, Беркшир сможет предугадать. Значит, он будет на них рассчитывать. И значит, подводить к ним. Стертая на костяшках кожа болела. Горло саднило куда сильнее от сдерживаемых рыданий. Но после кнута неизменно шел пряник. Это дрессировка. Она тоже выучила повадки Беркшира, она тоже могла хоть что-то. И, вполне вероятно, этот пряник выглядел бы как кость, кинутая в прикормку, чтобы пес не искал мяса на стороне. И Рэйчел это знала, но все равно потянулась к нему, желая хоть раз коснуться его губ по-настоящему. Потому что эта кость была от Беркшира. Потому что он был эталоном всего, что Рэйчел в себе не понимала. И если наедине с собой она всегда копалась, выискивая ответы, то с ним это было необязательно. С ним Рэйчел могла быть неправильным человеком, делающим неправильные вещи. И он, конечно же, для виду давал ей словесные подзатыльники и говорил, как это плохо и какая она жалкая. Но разрешал приходить снова и делать то, что любой другой нормальный человек назвал бы саморазрушением. Рэйчел сгрызала сама себя, а то, что еще оставалось, отдавала Беркширу. — У меня был тяжелый день. — Его уставший выдох пощекотал ей макушку. Плечи опустились, и Рэйчел впервые в жизни записала это на свой счет. Маленькая, крохотная победа. Она молчала и тыкалась губами ему в мочку. Ведь все, что он только что говорил, перечеркивалось одним-единственным: «Я вас ждал». Каждое слово, которое Беркшир сказал после этого, он так или иначе планировал сказать. — Вы — глупое бесполезное создание, которое даже не может найти силы не делать себе же хуже. Рэйчел промолчала. Она ведь хорошая теннисистка, и, если отбивать чужие подачи у нее не получалось, она умело подставляла плечо, руки или любую другую часть тела. Рэйчел привыкла быть в синяках. Он запрокинул ее голову назад, потянув за волосы. Пытался что-то выискать в ее глазах, но, кажется, не нашел. Только головой неодобрительно покачал, и у Рэйчел вдруг проскочило неприятное, почти горькое понимание. Быть с Беркширом совершенно не значит нравиться ему. Его уважение или хоть что-то близкое к этому стоит на обратной стороне от того, кто может попасть к нему в руки. Ведь если бы она ему нравилась, он бы наверняка держал ее подальше от себя. Поощрял редкими удовлетворительными комментариями. Шутил, как со всеми. Кристи, например, нравилась Беркширу. Сьюзи наверняка тоже. А Рэйчел — Рэйчел была просто удобной. И чем удобнее она становилась, тем ниже падала в его глазах. И когда эта мысль до нее дошла, Беркшир, кажется, заметил это, уловил отблеск в ее глазах. Он очертил большим пальцем линию челюсти и остановился у виска. Это был первый раз, когда Беркшир просил ее. Ведь в этой короткой паузе, которую он позволил себе и позволил ей, чтобы она подумала в последний раз, была именно просьба. Но Рэйчел все еще верила, что могла бы что-то изменить. Кого-то исправить. Нет, на самом деле не так. На самом деле ей хотелось надеяться, что это изменит и исправит ее. Что рано или поздно будет какой-то порог, предел, когда она отшатнется назад. Когда занесет ногу над пропастью и в кои-то веке остановится. Развернется и пойдет обратно. Хоть раз в жизни поступит так, как надо ей. А не так, как, она верила, надо кому-то другому. — Тяжело быть вами, малышка Рэйчел Уэст, — вздохнул Беркшир, оглаживая край ее юбки. Дальше. Выше. Царапнул ногтями ее тонкие колготки. На секунду Рэйчел показалось, что в его движениях был трепет. Но спустя пару мгновений, когда послышался треск ткани, она догадалась, что спутала трепет с предвкушением. С поганым, едва заметным наслаждением. — Пойдете на оставшиеся занятия в надежде, что стрелки не пойдут ниже? Или снимете их вообще? Интересно, как остальные на вас посмотрят, когда вы выйдете отсюда без одного предмета одежды? Что скажут? Подумают, что Уэст сдает зачеты автоматом и на коленях, гм? Рэйчел рассчитывала хотя бы на поцелуй. Хотя бы на прелюдии. Она с полсотни раз пыталась представить, что нравилось Беркширу. И каждый второй она угадывала его без ошибок. Он просто развернул ее и вдавил носом в стол. Рэйчел зажмурилась. Ягодицы обожгло прохладой. Все в его движениях было поверхностным, показательным. Обрывки полноценных действий. Всего лишь задранная до нужной линии юбка, всего-то отодвинутое в сторону белье и расстегнутая ширинка. Никаких лишних касаний. Темные волоски наверняка были влажными от пота, белье с глупым детским рисунком. Ей вдруг стало стыдно за каждую частичку своего тела. Со лба стекал пот, и внимание автоматически заострялось на таких неважных вещах. Как была раскидана стружка от карандаша. Как листы лежали в неправильном порядке на краю стола. Отпечаток от кофе, солнечный блик, проникновение, содранный лак на ногтях. Он был горячим и не до конца затвердевшим. Еще одна деталь, чтобы вбить ее лицо в плинтус. Вдавить ногой. Унизить еще сильнее. Он был меньше Ларри. Рэйчел не знала, смеяться ей или корить себя за то, что она отчего-то об этом думала. Не о натирающем удовольствии, которое доходило сквозь размытую пелену. Не о том, что он взял ее на своем столе. А о размере и возрасте. О том, что он отдавил ей недостаточно пальцев, чтобы затвердеть нормально. Тазовые косточки больно бились о край стола. От понимания, что чем чаще она не сдерживала болезненный писк, тем довольнее становились его вздохи, лучше не становилось. Дымка в голове никуда не исчезала, даже если бессмысленные мысли отступили на второй план. Чем неприятнее телу, тем отчего-то было лучше на душе. Чем больнее снаружи, тем спокойнее внутри. От контраста голова шла кругом, нутро сходило с ума. Она знала, что через час будет рыдать в туалетной кабинке, тогда зачем было сюда приходить? Простой вопрос, который Беркшир задавал ей почти при каждой встрече. Одна точка соприкосновения. Ничего личного. Рэйчел даже не узнает, какие на ощупь его пальцы, когда они становятся влажными от пота и усилий. Не узнает, как Беркшир выглядит, когда волосы спадают ему на глаза. Вторая точка прикосновения — его зубы и ее позвонки, которые он пересчитывал по очереди. Не сбивался. Выводил ровные узоры краснеющих пятен. Рэйчел снова зажмурилась, когда его ритм сбился. Всплеск унижения за пару мгновений раньше пустоты. Он выдохнул с тихим мычанием, и Рэйчел ощутила липкое тепло на ягодицах. Колготки прилипли к коже. Рэйчел тошнило, и она совершенно забыла, как думать. Страх и непонимание, что она тут делала, а главное зачем, пищали в голове гулкой сиреной. Она сжала пальцами какие-то бумаги на его столе. Вздрогнула, когда он полез за салфетками и одним движением прошелся по ее коже. Рвано и неаккуратно. Не до конца. Нарочно не до конца, чтобы корочка, стягивающая кожу, ощущалась до момента, как Рэйчел в истерике забьется в душ. Интересно, он уже в этот момент думал, как она будет в отвращении тереть себя мочалкой до кровоподтеков? Представлял это, вытирая последствия этой внезапной сцены с ткани ее колготок? Рэйчел выпрямилась только через добрую половину минуты, как он отошел. Руки не слушались, пока она пыталась опустить юбку. Заправить выбившийся из-за пояса свитер. Натянуть колготки, чтобы стрелки не поползли слишком низко. Она даже не повернулась к нему. Уткнулась стеклянными глазами перед собой, будто только что просто сдавала зачет, а не оставляла царапины от ногтей на его столе. Он не сказал ей ни слова. Ни тогда, когда она пыталась привести себя в порядок, ни тогда, когда подняла сумку. И даже когда она, так же низко опустив голову, направилась к выходу, Беркшир молчал. Но стоило ей коснуться руками ключа, торчащего в замочной скважине, как Беркшир все-таки нарушил тишину. Без вступлений и без прелюдий. Без какого-либо объяснения или попыток оправдать себя. Он молча выдал факт, который сам по себе практически ничего не значил. А на самом деле он значил все. Факт, о котором Рэйчел думала весь оставшийся вечер. — Вчера умерла моя собака.