Хаос и Вата

Полет обратно в Сан-Франциско, удобный Куллинан с его мягкими креслами, хитро улыбающийся Луи оценивающий рваные и дерганые движения парней, на удивление сильные руки Накахары, которые ушли в загул по телу Осаму, сраная подставка для зонтиков в его доме, опрокинутый торшер на комоде в коридоре, потому что теперь там покоится задница Осаму, а Чуя по-хозяйски расстегивает верхние пуговицы на рубашке, не прерывая поцелуй. Укус в плечо, длинный теплый язык на контрасте с прохладной сережкой нежно проходится по выступающей венке на шее, Осаму задушенно хрипит, когда рыжий резко срывает ремень из брюк, а после деловито опускается на колени, поглядывая снизу с лукавым прищуром. —  Господи, блять, —  Осаму несдержанно запускает пальцы в рыжие кудри и тянет, потому что это самая прекрасная картина, которую он вообще когда либо видел. «Мона Лиза» тихо курит в сторонке. Накахара медленно и неторопливо опускается влажными от слюны губами по горящему члену, который нетерпеливо подрагивает и Осаму приходится закусить ребро ладони, ведь соседи явно спасибо не скажут за его громкие стоны посреди ночи. Во рту у Чуи так чертовски тепло, влажно, узко, что Дазаю стоит титанических усилий не толкнуться самостоятельно. Накахара словно услышав безмолвные мольбы вбирает член глубже, а его блядские длинные пальцы мягко и невесомо надавливают у впадинки на тазобедренной кости. Чуя неспешно поднимает глаза вверх, чтобы проследить за тем, как вздымается грудь Осаму, как он нервно закусив ладонь чуть ли не скулит и отворачивается, прикрывая глаза, чтобы не смотреть на себя через зеркало напротив. Накахара высовывает свой чертов язык и сережка проходится прямо по уретре, вызывая новый задушенный стон. —  Смотри, принцесса, я хочу чтобы ты смотрел на себя, —  Накахара буквально на секунду выпускает член из рта, дразнится и пока Осаму не открывает глаза, он его мучает. Дазай нетерпелив, но приказа слушается и когда он наконец обращает свой взгляд на отражение в зеркале, то Чуя всасывает член глубже, прижимается корнем языка к головке и словно на вкус пробует предэякулят. Он не отводит глаза и в момент, когда покачивает головой чуть быстрее и член проскальзывает в разгоряченный рот, объятый собственной смазкой и слюной. Накахара втягивает воздух носом, наслаждаясь тем, как Осаму ведет от ритма и от картинки, которую он видит в зеркале напротив. Чуя еле слышно постанывает и гортанный звук расходится по члену так, что Дазай дергает за рыжие кудри чуть грубее и он готов поклясться, что кончит тупо от осознания, что сейчас происходит. Накахара переключается на более размеренный ритм, чтобы растянуть удовольствие, потому что Дазай уже слишком близко к разрядке. Долбанный мобильник рыжего разрывается в кармане черного пальто, Чуя лениво вытаскивает его, выпуская член изо рта, отвечает на звонок. —  Да, Луи, я помню, буквально пару минут, —  Накахара хрипит, разглядывая пульсирующий, манящий член, а Осаму думает, что готов захныкать, если все прекратиться вот так, но пальцы рыжего услужливо продолжают надрачивать. Чуя не отрывает взгляда от Дазая, его пронзительные голубые глаза словно насмехаются, а тонкий кончик языка втискивается в уретру и пока Накахара внимательно слушает собеседника по телефону, его язык продолжает третировать, скользить по возбужденной коже и Осаму пробирает мелкая дрожь, заглушено вскрикивая, он кончает в податливый рот. —  Я выхожу, Луи, да, —  Чуя пошло облизывается, вытирает губы тыльной стороной руки и встает с колен, отряхивая черные брюки от мелких соринок. Дазая ведет и он с трудом встает с несчастного комода, которому довелось пережить самое страшное —  быть не по своей воле участником плотских утех. Осаму поправляет брюки, застегивает ремень, запахивает рубашку и мельком замечает свой растрепанный вид в зеркало, что ж ему явно идет, ведь такой блеск в глазах даже хороший виски не дарит. —  Чу, может я как хороший хозяин предложу тебе осмотреть мое жилище чуть детальнее, а особенно спальню и мы могли бы начать этот год в горизонтальном положении, —  Осаму и не осознает сперва насколько осип его голос. —  Саму, я бы с радостью, но внизу меня ждет Луи, который очень настойчиво просил быть скорее, несмотря на, цитирую: «раскрытие твоих новогодних подарков». Дазай проглотил еле слышный смешок. Будь его воля, то он бы запер Накахару у себя в квартире и заставил бы остаться, потому что эта благотворительность ему, конечно, льстила, но он тоже кое-что умеет и не хотел бы, чтобы рыжий уже второй раз оставался обремененный стояком по его вине, без получения разрядки. —  И нам нужно обязательно все это, —  продолжил Чуя, —  обсудить, как взрослым. Поэтому я напишу, а сейчас мне правда пора. Накахара целомудренно чмокнул Дазая в щеку на прощание и ушел оставляя после себя лишь шлейф блядских духов. А еще он заварил полную кашу в гениальной голове Осаму, потому что тот в душе не ебал что значило «все обсудить». Нет, ну ясен хрен, что между ними явно происходит что-то большее, чем обыденный секс в туалете клуба двух напившихся потеряшек. Только вот что конкретно? Осаму знает, что Накахара нравится ему чуть больше, чем то, что он испытывал раньше. Или проблема в том, что Дазай понятия не имеет, что он чувствовал раньше и что должен чувствовать теперь. Это все его путало. Настолько сильно, что Осаму не изменяя традициям просто напился и спорил с телеком —  так и прошел его вечер. Не раздеваясь, с бутылкой на перевес, он уснул лицом в крабовом салате из местной столовки, что привозила еду буквально за пятнадцать минут, на своем потрепанном диване в гостиной. А проснувшись обнаружил, что за окном вновь смеркается, а мобильник настойчиво трезвонит уведомлением из календаря, что сегодня в семь у него турнир по шахматам. —  Блять, —  Осаму отдирает крабовую палочку с морды, которая настойчиво не хотела покидать насиженное место, словно приросла. На душ и приведение себя в более-менее божеский вид, чтобы не было сильно заметно, что Осаму бухал и вырубился с перепоя прямо на диване лицом в недоеденном салате, понадобилось не более тридцати минут. Башка варить совсем не хотела, но шахматы это вам не бир-понг, думать все же придется. Хотя мысли кружили над вопросом «я нравлюсь Накахаре же, да?», но точно не вокруг лучших шахматных стратегий, чтобы уложить противника на лопатки за пару ходов. И когда Дазай вылетал из квартиры и словил зазевавшегося таксиста, чтобы точно успеть на турнир, смартфон брякнул новым уведомлением, только на этот раз смс-кой. «Могу заехать к тебе через тридцать минут?». «Я еду на турнир по шахматам». «Господи, какой долбаеб устраивает турнир второго января». Осаму хихикнул слишком громко, а таксист подозрительно покосился на него через зеркало. «Федор». «Ах ну да, кто еще бы это мог быть». «Приезжай, я кину адрес. Увидишь, как я вновь размажу Достоевского. Хочу повторить свой триумф». «С радостью, но не могу, мне нужно на самолет через час, хотел обсудить с тобой все до того как улечу». «Куда ты летишь?». Осаму опасливо перечитал отправленное сообщение и хотел было уже удалить, но оно мигнуло прочитанным и Накахара писал ответ. Обычно, Дазай не позволял себе лезть с такими вопросами, потому что это вовсе не в его стиле. Черт знает почему его дернуло написать такое. «Мне нужно в Париж на пару недель, это срочно, не могу отложить». «Зачем?». Осаму, та еб твою мать, нельзя же так навязчиво, но ничего с собой поделать он не мог. Ему и правда интересно, а еще есть какое-то неприятное колющее чувство из разряда «зачем ты едешь куда-то, хотя хотел поговорить со мной». У него было ощущение словно он не в приоритете. Сопливая хуйня какая-то. «Нужно встретиться со старыми друзьями, все-таки Новый год, Саму. Я вернусь через две недели и тогда мы все должны обсудить. Хорошо?». Какая-то сволочная часть Дазая хотела была уже отбить что-то язвительное, но он едва ли сдержался, сменив гнев на милость. «Окей». «Принцесса, мы поговорим о нас. Только подожди, пожалуйста. Ладно?». Разговор «о нас» Осаму представлялся как-то ну, честно говоря, никак. Разве есть какие-то «мы»? «Ладно». Дазай еще пару раз проверил телефон, но новых сообщений не поступило, наверное, Накахара включил «авиарежим», ведь он пропал из сети. Но все это было как-то уже неважно, потому что такси остановилось по адресу, который давал Федор, и Дазай вышел из машины максимально отключив раздражение, стараясь думать лишь о шахматах и ни о ком рыжем. Правда, это явно плохо получалось, потому что за два часа непрерывной игры в шахматы внутри какого-то подпольного бара для ботанов, Осаму ни разу так и не выиграл, однако, и не проиграл тоже. Все их партии с Достоевским заканчивались ничьей: то король белых бегал по полю, то король черных занимался тем же самым, но сдаваться никто не хотел. Наверное, приезжая сюда Дазай думал, что переключится хотя бы на игру, но она вышла паршивая, поэтому когда они с Федором сидели за барной стойкой, попивая вполне пристойный виски, ему сперва показалось что Достоевский задал этот вопрос, но проморгавшись он осознал, что Федор и вправду его озвучил. —  Вы с Накахарой вместе? —  бледнолицый и таинственный, он вписывался в атмосферу заведения как нельзя лучше. —  Что? —  опешил Осаму, поперхнувшись напитком, —  Нет, но… «Но»? Но, что, собственно? Накахара сказал, что Осаму ему нравится и это чуть больше, чем «ты просто напоминаешь мне моего дохлого бывшего, малыш», однако вместе ли они? Ну это вряд ли, потому что Дазай снова таки слабо представлял что значит быть вместе. Дрочка в Барселоне, да отсос в его захудалой квартирке, вряд ли попадают под понятие «быть вместе», хоть это было довольно неплохо. Да что там врать, это было ахуенно и проблема явно не в недотрахе Осаму, просто все, что делал Накахара ощущалось как-то иначе. Этого прям хотелось, не из разряда того, что у него трубы горят (хотя, это все же таки правда) и ему зашла бы любая дрочка, от кого угодно. Осаму, конечно, трахался со всеми подряд, но от рта на своем члене, как это было вчера —  он никогда, наверное, так не кайфовал. —  Что ж, когда «но» не будет, то ты знаешь куда звонить, —  Федор улыбнулся допивая виски, —  Спасибо за игру, Осаму, надеюсь повторить. Достоевский кинул пару купюр бармену и запахнув полы своего длинного черного плаща, будто бы выплыл из бара, оставляя Дазая в одиночестве со своими мыслями. Осаму так и сидел до закрытия надираясь виски, пытаясь понять почему вдруг ему стало настолько важно узнать от чего Накахара выбрал куда-то съебаться вместо того, чтобы обсудить с ним все о чем хотел поговорить. Последующие дни слились в какой-то ком однообразия: Осаму пил не просыхая, ленясь даже спуститься за алкоголем в магазин, и заказывал доставку конной дозы водки и виски, что курьеры стали поглядывать на него с подозрением; от нечего делать он писал какие-то депрессивные сочинения и продолжал общаться с телевизором, потому что он оказался вполне вменяемым собеседником. Весь этот пиздец разбавляли исключительно забавные смс-ки Накахары, который грешил милыми селфи из Парижа и преданно отписывал хотя бы слово каждый день. Он даже не пренебрег шутливым сообщением Дазая «в душ и без меня», и действительно, прислал фотку из душа, на которую пьяный Осаму очень славно подрочил. И когда в очередной раз Осаму вновь ненавязчиво пытался выяснить по каким именно делам поехал Накахара, потому что его не было в городе уже неделю, а в ответ получил вновь размытое «кое-какие дела, принцесса, не забивай свою красивую головку», то нетрезвая башка Дазая начала варить слишком активно, напоминая ему, что он вообще-то бывший правительственный агент. То есть, как бы лезть в личную жизнь человека очень некрасиво и по-скотски, но утолить свое любопытство Осаму был должен. Тяжело что-то контролировать, когда абсолютно не оперируешь никакой информацией. И так поздней ночью, когда Дазай был вновь пьян до чертиков, а на календаре отметкой стояло девятое января, он успокаивал себя тем, что просто хочет узнать Накахару чуть получше, правда, используя не самые адекватные методы для этого, пользуясь своими навыками из далекого прошлого. Взлом базы данных, получение конфиденциальных полицейских отчетов, и в финале чтение заключения о смерти подписанное французским патологоанатомом —  это все обычное дело для Дазая работающего на Вашингтон, но явный перебор для Дазая начавшего жизнь заново, как студент философского факультета в известном вузе Сан-Франциско. Заключение о смерти некого Ричарда Хардмана датированное десятым января прошлого года, объяснило Осаму слишком многое, вызывая у того неконтролируемую агрессию и принеся еще толику разочарования. Что ж, выходит для Чуи Накахары приоритеты остались явно теми же, что и были: он выбрал своего погибшего бойфренда, нежели разговор с Дазаем, который ему был вообще так-то и никем на данный момент. Осаму и не в трезвом уме ясно понимал, что Чуя поехал в Париж не просто так, а почтить память Рика, который год назад погиб в автокатастрофе. И, судя по полицейским отчетам, вина в смерти Хардамана от части лежит на его бывшем парне, потому что за рулем шикарного Kawasaki H2R был Чуя, когда мотоцикл на полной скорости влетел в легковушку. Накахаре чудом удалось выжить в этом столкновении и почти не получить ранения, исключение — лишь медицинское заключение о том, что его руки собирали заново, потому что рыжему хватило ума полезть в огонь, пытаясь достать бессознательное тело Рика с разрубленным позвоночником. Осаму думал, что ему показалось, когда он мельком видел Накахару без перчаток, что на руках бывшего недо-хирурга предательски много шрамов, и есть явные ожоги. Во-первых, это было всего дважды, когда Чуя снял перчатки при нем; во-вторых, его внимание тогда было сконцентрировано чуть на другом, и каким бы ты не был педантом в деталях, но когда кончаешь по милости прекрасных длинных пальцев, то как-то и не очень важно изувечены они или нет. Пьяный мозг генерировал не самые приятные выводы, вплоть до того, что Накахара все еще видит в нем своего умершего парня, только оказалось, что Осаму ему и в подметки не годится, поэтому рыжий умолчал о истинной причине поездки. Что ж, для него было ожидаемым, что вряд ли он действительно кому-то может понравится так, как он себе нафантазировал. Да и Дазай уверен, что если он не нравится даже себе, и никогда бы в здравом уме себя не выбрал, то с какого черта кто-то другой должен ставить его на первое место. Если душа существует, то именно там разгоралась предательская обида, а водка смешанная с виски уже не могли ее заглушить. Наверное, искренне у него было только с Лизой, и то он неуверен, что она захотела быть с ним вот таким вот: как сломанную игрушку Вашингтона она его и не успела узнать. Даже хорошо, что миссис Миллер гниет сейчас под землей и не может разочароваться в том, кем стал ее звездный мальчик, — отбитым алкашом на адреналиновой игле с гулящим членом. —  Да пошло оно все нахуй, —  Осаму в пьяном угаре отбивал километровое сообщение рыжему и пару секунд думал прежде, чем отправить, потому что это и вправду все слишком. «Я все знаю, Чуя. Можно было и сказать, что едешь грустно подрочить на могилу бывшего. Нехуй было кормить меня какими-то пустыми обещаниями о том, что нам нужно поговорить о нас. Никаких нас нет, и походу, никогда не будет, если ты решил приврать об истинной причине поездки. Говоришь, что не видишь во мне Рика? Да нихуя. Походу я рядом с Риком и не стоял. Как жаль, что он сдох». Осаму отправил сообщение и полчаса тупо пялился на то, что оно дошло, но пока его никто не прочитал. Под аккомпанемент орущей из динамикой музыки, мадмуазель водки со льдом, он еле перебирая пальцами искал тот самый номер. —  Да? —  голос на той стороне не был даже сонным, что немного странно, учитывая поздний час, в который Дазай звонил. —  Никаких «но» нет, так что, если хочешь —  приезжай, я пришлю адрес. У меня есть бутылка виски и шахматы, —  Осаму был почти разочарован, что звонок приняли. —  Хорошо, —  ему ответил почти что с елейной нежностью, и легкий смешок был доказательством того, что Федор просто выжидал, когда Дазай сам наберет, словно это было дело времени. Кинув адрес смс-кой, Осаму подлил алкоголь в опустевший бокал и даже пытался откопать где-то шахматы, только вот они скорее всего завалялись в какой-то из неразобранных коробок, на которые у Дазая не было ни сил, ни желания. Потому что те ящики с хламом хранили в себе слишком много болезненных воспоминаний, помимо шахмат. Там даже был револьвер Лизы, которым она однажды разогнала их драку с Одой. И, право, если бы Осаму сейчас нашел его, то он бы тотчас бросился под машину, потому что вещи покойной миссис Миллер, он бы даже под страхом смертной казни разбирать бы не стал —  настолько это было больно. Достоевский не заставил себя долго ждать, приехал менее чем через минут двадцать, оно и неудивительно, ведь дороги поздней ночью были свободны, а тачка у бледнолицего скоростная, на трассе явно выжимает под двести. Федор молча хмыкнул на пьянющего Осаму, который вяло закрывал двери за ним, пытаясь попасть ключом в замок, но что-то трясущиеся от перепоя руки, его явно подводили. Достоевский ничего и не сказал на то, что никаких шахмат не предвиделось, лишь учтиво принял бокал с виски. И не проронил ни слова, когда Осаму нагло отставил предложенную выпивку, после первого же глотка и полез целоваться. Пьяный Дазай целовался грязно: кусался, как черт, и сдавленно стонал, когда худые костлявые руки совсем не нежно, чуть дольше положенного задержались на горле. Осаму был настолько в хлам, что все происходящее с Федором он помнил отрывками, нежели цельными изображениями. Достоевский был грубоватый и резкий, но Дазай бы соврал, если бы сказал, что это не именно то, что ему хотелось. И когда сильными толчками из него выбивали дух, то он бы тоже не стал говорить о том, что руки виделись ему не худые и костлявые, а изувеченные ожогами; а глаза смотрели не хитрые с тем самым подлым прищуром, а искренние голубые с искорками; а пальцы зарывались не в темные густые волосы, а в мягкие рыжие кудри. А наутро проснувшись от настойчивого звонка во входные двери, то Дазай почти был разочарован, что подушки пахнут Dior Sauvage, а не Tobacco Vanille. Все болело блядски, потому что Достоевский не церемоничал, а тягал его, как последнюю шалаву на заправке дальнобойщиков, но Осаму чувствовал, что он именно этого и заслужил. Вода в душе шумела, а это означало, что как только Дазай распрощается с ранним гостем, то ему предстоит разговор с Федором и тот был довольно умным, чтобы понять —  это было единоразовое развлечение, не иначе. —  Та блять, —  входной звонок не унимался, а Осаму наспех натянул домашнюю футболку, которая была достаточно длинная, чтобы не пугать людей голым членом и огромными синяками на бедрах. —  Иду я, иду. Только вот лучше бы Дазай не открывал двери, и вообще не просыпался сегодня утром, потому что на пороге стоял запыханный Накахара с огромным букетом красных роз, который бесцеремонно протиснулся в коридор, как только его впустили. —  Саму, прости меня дурака за то, что я скрыл от тебя истинную цель поездки, но это не потому что ты хуже Рика или я выбрал его —  нет, ни в коем случае. Просто мне все еще очень тяжело переживать его утрату и мне, правда, невыносимо сложно с кем-то этим делиться, но я клянусь, что рассказал бы тебе как только созрел бы на это. Да и мне хотелось поехать на поминки с чистой головой и решенной ситуацией между нами, но я не успевал до самолета никак, а по смс обсуждать такое как-то не к месту, сам понимаешь. Правда, извини, что я не сказал правду, я обещаю, что больше никогда такого не повторится, и если хочешь я прямо сейчас тебе расскажу все, —  Чуя говорил на одном дыхании, глядя прямо в карие глаза с надеждой на понимание, а потом запнулся, когда услышал шорох в коридоре. —  Саму? Наверное, такое разочарование Дазай не видел никогда. Это не сравнится даже с тем, как смотрел Ода, когда ловил его на очередных пьяных блядках с сомнительными личностями. Одасаку скорее был более недоволен и отчитывал, нежели действительно был крайне огорчен тем, что Осаму сует свой член в кого-попало и не просыхает сутками. —  Доброе утро, Накахара, —  Федор почти что приветливо махнул рукой, если бы только слова его не сочились ядом. И когда тихое «ладно, я понял» врезалось в слух, красивый букет был аккуратно положен на многострадальную за этот январь тумбу в коридоре, а входная дверь скрипуче закрылась за Чуей и можно было услышать как ревет двигатель Ламбы на улице, то Осаму будто бы очнулся от своего транса, наконец осознавая, что так он еще никогда не лажал.                                                       

***

       Осаму не имел никакого понятия какой сегодня день, который час и что он вообще делает, потому что вновь все слилось в кашу из алкоголя и самокопания, теперь даже без перерыва на написание рассказов для издательства. Телефон обрывал и агент, который ждал от Дазая десять глав нового сочинения, а также Куникида, но этот чисто на правах старосты нудел, что зимние каникулы подошли к концу, и пришла пора возвращаться на учебу в университет. Правда, звонка от того, от кого хотелось больше всего за эту неделю не было, не было и ни единой забавной фотки и вообще ничего. Накахара замолчал и Осаму понимал, что это не как обычно —  здесь его некому прикрыть. Нет того самого влиятельного мужика, который работает на самой верхушке, и когда Дазай объективно лажал оставляя за собой кучу говна, то прибрать его уже придется в соло. Та и вряд ли бы этот величественный покровитель смог бы помочь с тем, что Осаму учудил в этот раз. Облажался по полной программе, и наверное, впервые в жизни действительно искренне жалел о содеянном. Ему даже не столько хотелось переспать с Федором, сколько заглушить давящий порыв забыться и насладиться тем, что его кто-то трахнет. Потому что Осаму чертовски привык жить так. Он понятия не имел, что такое нравится кому-то взаимно и обсуждать темы «о нас», ведь разве такое бывает в жизни адреналинового наркомана, который подсел на алкоголь и пьяный секс. И Дазай, правда говоря, начиная все заново, как и давал обещание Оде, совсем не собирался отказываться от старых привычек, но потом в его жизнь влетел красивый, смешной, обаятельный рыжий, чертовски дурманящий Чуя Накахара, который вдруг стал хотеть говорить «о нас» и делать все эти глупости, по типу красивых свиданий, дурацких ухаживаний, а еще заставил даже почувствовать. А еще, Осаму ни разу не ощущал ничего подобного, он, бляха, никогда в своей ебанной жизни не жалел о содеянном так, как жалел сейчас. Он ненавидел себя за то, что позволил Оде решать на последней миссии. Корил себя за то, что поехал в Вашингтон и не был рядом с Лизой Миллер. Но жалел ли он? Прошлое не повернешь вспять, ведь все, что не случается, вероятно, оно и к лучшему. Только не в этот раз. Было стойкое осознание, что Накахара чертов спасательный круг, который вытянет его из глубин той дыры, в которой Дазай сидит последнее года. И его такси в ад остановить может только тот, кто заставил Осаму впервые в жизни действительно жалеть. Выпивая очередную порцию водки и ненавидя себя, Дазай тупо пялился в мобильник на последнее сообщение отправленное Накахаре, явно понимая, что он, сука, переборщил. Не стоило такого говорить, потому что Чуя явно не заслужил. Но задетое самолюбие тем, что выбрали не его, никак не давало покоя. Он недостаточно хорош, чтобы его вообще мог кто-то выбрать как потенциального партнера —  это факт. А Осаму так бы хотелось, чтобы его любили, также сильно, как когда-то это было с Лизой. Однако, под вопросом было все так же то, что нравился бы он миссис Миллер таким, какой он сейчас. Уехав от нее, он изменился и больше никогда не сможет стать просто гениальным ребенком с кучей светлых идей, потому что теперь его голова генерирует лишь выгодные планы, где количество жертв никогда не учитывается. Дазай последнее время часто гадал про то, как бы сложилась его жизнь, если бы он все-таки пренебрег обещанием данным Одасаку и продолжил свою работу на правительство. Наверное, за этот год он бы поднялся еще выше по карьерной лестнице, убил бы тысячу людей и проживал каждый день, как последний. А может быть уже бы сдох в канаве, с простреленной башкой, что было более, чем вероятно. Без Одасаку его планы были бы безумнее и опаснее, потому что Ода выступал голосом разума, который отметал все бредовые идеи, граничащие с самоубийством. Правда, если бы этот год он провел на цепи Вашингтона, то никогда не познакомился с Чуей Накахарой, который задвигал шестеренки в голове и заставил почувствовать нечто новое. На этой мысли пьяный в хлам Осаму вызвал такси на адрес, который он бы и потеряв память попытался вспомнить, хоть и был там всего однажды. Огромное здание, верхние этажи, которого уходила далеко ввысь и казалось, что дотрагивалась до облаков —  вот он шикарный жилищный комплекс в самом центре Сан-Франциско, страшно представить сколько почек стоит продать, чтобы можно было приобрести здесь квартиру. Таксист удивленно покосился, когда пьяный Осаму вывалился из машины возле центральной многоэтажки и вяло крякнул, что это его место назначения. Наверное, наспех собранный Дазай, от которого несло алкоголем за милю, вряд ли выглядел, как потенциальный владелец недвижимости в подобном месте. Но Осаму было чертовски все равно и на удивленного консьержа, который аж кренделем поперхнулся, когда Дазай уведомил, что он к Накахаре, правильно назвав этаж и квартиру. И когда лифт неспешно поднимался на верхний ярус, то Осаму честно пытался даже привести себя в порядок, правда, голова кружилась чуть больше обычного, а в глазах все плыло —  все же он переборщил с выпивкой, хотя для непросыхающего алкаша это было почти на гране невозможного. Мелодия дверного звонка прозвучала дважды, пока сонный Накахара, потирая глаза, и не менее заспанная морда кане-корсо, не высунулись проверить кого же принесло в такой поздний час. —  Саму? —  удивленный Чуя отступил в глубь коридора, пропуская Дазая на порог, которому стоило не абы каких усилий стоять ровно на своих двоих. —  Чуя, давай поговорим, —  Осаму прищурился, чтобы сфокусировать взгляд на рыжем, тот был крайне милым и домашним: в пижаме, смешных тапках, без обычной кучи побрякушек на теле и с пучком на голове. Сердце неприятно кольнуло от того, что такую картину он видит именно в нынешнем состоянии. —  Господи, Осаму, да ты же в дрова, —  Накахара удивленно оглядел ночного гостя, может, Дазай и старался не выглядеть пьяным, но алкоголем от него несло, как от того самого Фрэнка, который был постоянным посетителем небольшого магазинчика с выпивкой, в богом забытом райончике, где находилась дазаевская конура. —  Нам же нужно все обговорить о нас, помнишь? Сам обещал, —  Осаму потянулся к Чуе, то ли для того, чтобы поцеловать, то ли чтобы обнять —  неясно, ведь он ничего толком не успел, кане-корсо зарычала, вставая перед хозяином в защитную позицию. Дай ей только знак, и она кинется по первой команде разгрызая шею Осаму. Дазаю почти было страшно, но он слишком часто сталкивался со смертельной опасностью, чтобы действительно испугаться собаки. —  Джекки, в комнату немедленно! —  Чуя повысил голос, и собака обиженно заскулив, послушалась и развернулась уходя вглубь квартиры. —  Ты что творишь вообще, придурок? Проспись, блять, прежде, чем с кем-то общаться. —  Чу, —  Осаму вновь сделал попытку приблизиться к Накахаре, но тот хлопнул по протянутой руке, отступил, начиная раздражаться. —  Иди проспись, повторяю тебе еще раз. Первая спальня по коридору. Я переночую в комнате Джекки. Накахара даже смотреть на Осаму не хотел, просто развернулся и утопал вслед за кане-корсо, оставляя Дазая в одиночестве на пороге своей квартиры. Тот так и простоял несколько минут, анализируя свои дальнейшие действия: пойти за Накахарой и пытаться все исправить излюбленным способом —  склонить к сексу, почти насильно или же послушать Чую, и пойти поспать, чтобы на утро решить все по-трезвому. Осаму понятия не имел, чем руководствовался, когда выбрал второй вариант, укладываясь в мягкую постель пахнущую Tobacco Vanille с забавными огромными подушками. Дазай засыпал с мыслью, что не будь он ебланом, то, возможно, однажды бы он мог проснуться в этой кровати, а рядом бы лежал Накахара и его рыжие кудри растрепались бы по подушке. А Джекки, скорее всего, смешно бы храпела развалившись в ногах. И он почти поверил, что это реально, но кровать была пуста в эту ночь, а его пьяный мозг рисовал фантастические сюжеты, которым не суждено сбыться.                                                                   

***

Солнечные лучи настойчиво пробивались через плотно задернутые шторы, надоедая Осаму и пригрев его своим теплом. Башка трещала пуще обычного, во рту ощущалась ебанная пустыня Сахара, а тело было ватным. Дазай не так уж и часто переживал прелести похмелья, потому что после загульной ночи, он, по привычке, скращивал утро бокалом виски и все симптомы, как рукой снимало. Только в этот раз лечебной дозы алкоголя не оказалось рядом, да и хотелось сквозь землю провалиться от того, что руки предательски трусились без спиртного, но желание быть полноценно трезвым в преддверии серьезного разговора с Накахарой —  было сильнее. Переборов усталость в теле, Дазай все же нашел в себе силы, чтобы подняться с кровати, которая так и манила остаться чуть подольше, утопая в мягких подушках. Спальня Чуи была довольно аскетичная, что не вписывалось в его кричащий образ, который он надевал повседневно. Не стоит быть детективом, или иметь какие-то особо развитые навыки дедукции, чтобы понять что Накахара любил все роскошное и запоминающееся: дорогие костюмы отшитые на заказ, вычурные шляпы, побрякушки по всему телу и эти дурацкие крокодильи туфли, что так запали Осаму в душу. И каково было удивление Дазая, что жилище Чуи, а именно его спальное место, было иконой минимализма: большая кровать заправленная изумрудным постельным бельем, перекликалась с небольшими креслами возле панорамного окна, которое сейчас зашторено чем-то на манер партеров —  они были темно-сливовые и почти не пропускали солнечный свет; аккуратное зеркало в углу комнаты, с парочкой приклеенных к нему фото —  единственное, что было прям резким напоминанием о владельце комнаты, а так же несколько забавных собачих игрушек разбросанных по комнате. Осаму подошел ближе к зеркалу, старательно игнорируя свое изображение —  он и так знал, что выглядит помятым, лишнее напоминание об этом было ни к чему. Фотографии были милые: вот одна там, где Накахара улыбается во все тридцать два, обнимая Ацуши, который неловко глядит в камеру; на другой Чуя с Джекки на фоне Эйфелевой башни пытаются словить парижского голубя; третья с какого-то семейного праздника, где за огромным дубовым столом собралась куча людей, а Накахара хищно режет индейку; последняя же отозвалась неприятным уколом в сердце Осаму —  на ней рыжий сидел на байке, а сзади него на пассажирском усмехался Рик, шутливо подставляя Накахаре рожки. Дазай поправил смятые на себе вещи и кинув взгляд еще раз на спальную, набрался смелости, чтобы отворить двери. Хозяин квартиры нашелся в гостиной, пьющий кофе, в своей домашней пижаме, закинув ноги в пушистых тапках на журнальный столик, а кане-корсо лежащая рядом, деловито развалила свои лапы на Накахаре, подозрительно подняла огромную голову, наблюдая за тем, как Осаму неловко переминаясь с ноги на ногу, и не знал, что ему сказать. —  Доброе утро, —  разрушил молчание Чуя, спасая Дазая от позорного момента, он поставил кружку кофе на столик, подобрал ноги под себя, и стал пристально разглядывать своего гостя. —  Ты вновь в команде трезвых? —  К сожалению, да, —  хмыкнул Осаму, убирая трусящиеся руки в карманы брюк, почему-то не хотелось чтобы Накахара увидел, что Дазаю ой, как нелегко, дается не быть подшофе. —  Как по мне это плюс, а не минус, —  Чуя прищурил глаза, подмечая, что Осаму спрятал руки. —  Ты хотел обсудить что-то. Прошу. Накахара махнул на кресло напротив себя. —  Не знаю, на трезвую мне как-то тяжело будет даваться подобный разговор, —  Дазай присел, закидывая ногу на ногу и отвел взгляд, только бы не разглядывать красивого и домашнего Накахару. Становилось от части обидно. —  А мне хотелось бы услышать объяснения твоего поступка без заплетающего языка и не бешеного взгляда желающего раздеть меня прямо в коридоре, —  хмыкнул Накахара. —  Насчет последнего, — не обещаю, что смогу сдержаться даже не будучи пьяным, —  Осаму усмехнулся своим мыслям, которые как раз таки кружили вокруг желания замять все неудобные вопросы, и перенестись скорее к стадии, где он валяется в ногах Чуи, кусая того за эти соблазнительные упругие икры. —  Ты всегда найдешь, что сказать, но шутки в сторону. Пояснишь мне какого черта я срываюсь при получении гневного сообщения о том, что променял разговор с тобой на поминки своего бывшего парня, а когда приезжаю извиниться за то, что утаил этот факт и все обсудить, то вижу, что вечером ты явно не грустил? Чуя говорит спокойно, внимательно следя за реакциями собеседника, но даже не вооруженным взглядом видно, что ему неприятно, и в голубых глазах плещется все то же разочарование. —  Мы друг другу никто. Ты говоришь так, будто я тебе изменил, но это не считается, потому что мы не в отношениях, —  Осаму удивлен, находя обвинения Накахары крайне притянутыми за уши. Он конечно облажался, но черт, они же не клялись друг другу в любви до гроба, так к чему этот упрек. —  Прости? —  Накахара опешил, поперхнувшись кофе. —  То есть, ты не думал, что если между нами происходит подобное, то все идет к тому, что мы двигаемся к началу отношений? Моя просьба «подождать» тебя ни коем образом не смутила? Что ж, 1:1, потому что Накахара явно давал понять, что их разговор «о нас» будет касаться дальнейшего взаимодействия между ними, и по правде говоря, он просил немного подождать, только у Осаму член гулящий, а в голове полная каша. —  Я не телепат, чтобы точно знать, что ты подразумевал под своими словами, —  Дазай оправдывается и отводит взгляд, только чтобы не смотреть на то, как Чуя раздосадовано поджимает губы. —  Не прикидывайся тупым и признай, что это, как минимум, некрасиво было с твоей стороны. Пускай я и не успел сказать, что хочу, чтобы мы встречались, но я ведь не ожидал, что как только я уеду, ты побежишь искать того, кто тебя сиюминутно трахнет, как течная сука. —  Что ты хочешь от меня услышать? —  Дазай сдерживался, чтобы не свернуть все это сейчас же, потому что он ненавидел, когда он в чем-то ошибается, а потом его ошибки становятся еще и публичным достоянием. Легче сделать вид, что ничего не случилось, чем признать, что в этот раз он насрал в колодец из которого пьет. —  Поясни, что между нами, но с твоей точки зрения, потому что после того, как вы с Достоевским развлекались, то я не уверен, что мы хотим друг от друга одного и то же, —  Накахара поднялся с дивана, уходя на кухню, чтобы включить кофемашину и испытывающее глянуть на Осаму, который взял слишком долгую театральную паузу для ответа. Дазай же и сам не знал, что между ними бы он хотел. Тогда, в ночь с Федором, он правда представлял, как бы все это было с Накахарой и уверен, что будь там рыжий, ему действительно бы понравилось намного больше. Но еще он был убежден, что Чуя не заслужил кого-то по типу Осаму, ведь Дазай знает, что он не готов к тому страшному, что называется отношениями. Такие люди, как он, вынуждены быть одни, поскольку Осаму хаотичен и способен разрушить, что угодно. Как доказательство этому то, что он сломал даже не начавшиеся отношения с Накахарой. —  Я жду, Осаму, —  Чуя передал Дазаю наполненную до краев кружку с кофе и вновь присел, принимаясь поглаживать задремавшую собаку. —  Не знаю, Чу, —  выронил все же из себя Осаму. —  Ты мне нравишься намного больше, чем мне обычно нравятся люди. И, наверное, я бы хотел, чтобы то, что происходит между нами продолжалось и дальше. —  И тогда на кой черт ты ебался с Достоевским? Осаму в два шага переместился с уютного кресла на мягкий ковер, садясь в ногах Накахары и поглаживая эти манящие икры обтянутые домашними штанами. —  Чу, я зациклен на сексе, мне кажется будто он решает мои проблемы, —  Дазай медленно перебирался пальцами выше, цепляясь за упругое бедро рыжего. —  Ты же не животное, Осаму, —  Накахара шлепнул его по руке, чтобы тот прекратил, но Дазай и вправду был зациклен. Даже будучи трезвым, он как и на пьяную голову видел лишь одно решение этой ситуации —  загладить вину в горизонтальном положении и так, чтобы Накахара, если вдруг хотел, то сбросил всю свою агрессию и разочарование на него вовремя секса. —  Про течную суку почти что угадал, —  засмеялся Дазай, и как только длинные пальцы юркнули под резинку домашних штанов рыжего, то его резко прервали. —  Осаму, руки, будь-добр, —  Накахара выглядел раздраженным, хотя тело подавало совсем иные сигналы. —  Но ты же ведь хочешь, —  недоумевал Дазай, когда его для профилактики еще разок шлепнули, но в этот раз больнее, да так, что пальцы покраснели. —  А я и никогда и не говорил, что не хочу с тобой трахаться. Да любой здравомыслящий человек тебе бы не отказал, Саму. Только вот, я проблемы сексом не решаю, —  Чуя закинул ногу на ногу, чтобы скрыть стояк. —  Допустим? И как тогда ты хочешь это решить? —  Дазай искренне не мог понять почему ему отказывают, ведь в его вселенной будь они сейчас заняты жарким поцелуем, а после горячим сексом прямо на этом диване, то ничего бы и обсуждать больше не пришлось. Осаму жил по принципу, что все что не решает алкоголь, то решает пьяный трах с кем-попало. Это настолько было обыденно, что когда он впервые столкнулся с явным отказом, то почувствовал себя обезоруженным. Нет, его его явно хотят и при чем давно, ведь Накахаре стоит усилий отвести взгляд, выдохнуть воздух, желваки сцеплены, да так что красивая линия скул виднеется более выражено, чем обычно, а руки заняты тем, что он поджигает сигарету, нервно затягиваясь. —  Осаму, люди, которые состоят в отношениях не ебутся с кем-попало, я не страдаю мазохизмом и фетишев куколда у меня нет. Поэтому, если мы начнем встречаться, то это означает, что тебе придется научиться закрывать вопросы и свои, и чужие не через постель. Вот значит как, выходит в отношениях приходится чем-то жертвовать в угоду партнера, а для Осаму это из рода фантастики. Дазай, конечно, соблюдал сам себе придуманный обет полгода, и честно хранил розочку для Накахары, но это было, по правде говоря, просто интересно ради разнообразия, а еще довольно трудно, ведь когда трубы горят, то ты хоть на стену лезь и мартовским котом кричи. А с Федором он будто бы тогда обнулился и решил все знакомым способом: напился и поебался. Осаму соврет, если скажет, что это было неприятно и до боли знакомо. Словно, как вернулся в прошлое, открывая путь старым привычкам. Все года работы на Вашингтон прошли по одной, никогда не подводящей его, системе. И отказаться от нее Дазаю было крайне тяжело, потому что привычки на то и называются так, ведь ты к ним, сука, привык. —  Вопрос в том, насколько ты готов к такому, —  продолжил Накахара. —  Потому что, если мы начинаем встречаться, то тебе придется спать исключительно со мной. У Дазая даже дух захватило, ну, типа, «вау», это звучит так по собственнически и та фетишистская часть Осаму даже ручки потирала в предвкушении. Ему еще никто такого не говорил и это, бляха, чертовски приятно. Когда они спали с Лизой, то этот вопрос вообще никогда не обсуждался, потому что Дазая вполне устраивал один-единственный партнер, и он никогда не искал ничего больше, потому что ему подобный ход вещей нравился, но после переезда в Вашингтон, то не появилось единственного человека, с которым он вообще пытался строить какие-то отношения, кроме секса на одну ночь. В этом просто не было нужды, так как он вечно ездил на задания, ведь его постоянно кидало не только в разные штаты, но и по всему миру, да и работа у него была опасная, —  он никогда не знал, где будет завтра и жив ли вообще. —  Это звучит возбуждающе, —  хмыкнул Осаму, и вновь не сдержался умостив руки на чужих ногах, медленно поглаживая.  —  Не могу отказаться от такого чертовски властного и сексуального предложения. —  Я не шучу, Саму, —  Накахара шаловливые пальчики на этот раз останавливать не стал и в лице сменился, даруя милость, а не гнев. —  Но это совсем не значит, что мы прямо сейчас взявшись за ручки, побежим вприпрыжку под плейлист для горячей ночи в мою спальню. Осаму разочарованно выдохнул и почти жалобно глянул на Накахару. Ну, е-мое, обломал так обломал. Вон Дазай даже начал переваривать, что он походу подписался на какие-то отношения, а его все равно сегодня не выебет этот сексуальный рыжий, в своем распаляющем самые грязные фантазии домашнем костюмчике. —  Это типа наказания за проступок? Ты будешь меня мучать и посадишь на секс голодовку? —  Осаму все продолжал выводить какие-то странные узоры на коже, нагло задрав верх пижамы. — Это значит, что я пока что смотреть на тебя не могу, не думая, что вот тот синеватый засос на шее, оставил Достоевский, —  Накахара затянулся. —  Оу, —  обронил Дазай, жестом прося передать ему сигарету. —  Так выходит, что мы все же встречаемся? Осаму мысленно повторил этот вопрос у себя в голове еще пару раз, словно пробуя на вкус и, черт, это было довольно сладко. Конечно, как-то неприятно, что его сковали наручниками обязательств, но это было похоже на новую авантюру, которую Дазай никак не мог пропустить. —  Верно, но ты на испытательном сроке, принцесса, —  Накахара передал Осаму сигарету, разглядывая, как тот тоже затягивается, и с наслаждением выдыхает дым, пока дазаевские длинные холодные пальцы нежно поглаживают спрятанные под тонкой домашней рубашкой кубики пресса.                                                             

***

Университетские будни все же на порядок интереснее, чем однотипные дни в пьяном угаре, а особенно перчинку в них добавляет тот факт, что каждое утро его подвозят на шикарном ярко-розовом McLaren 720s, целомудренно целуют в щеку перед входом в аудиторию и игриво шлепают по заднице, отправляя на любимое место возле окна, где Осаму уж слишком сильно полюбилось сидеть, разглядывая жизнь в университетском скверике, словно она была совсем из другого часового измерения и не поддавалась никаким рамкам нормального. Ну или Дазай себе надумывал. Пары совсем не запары, если тебе присылают смешные смс-ки на протяжении часа, на утренних занятиях нагло флиртуют на глазах всех, а после на курилке втягивают в жаркий и томный поцелуй, после которого в штанах ужасно тесно, а в голове полная неразбериха из придуманных картинок того, что могло бы случиться после такого. Но пока, и вправду, не случилось ничего больше, потому что у Накахары железный, бляха, стержень, или он ебучий буддисткий монах, ведь дальше тех самых грязных поцелуев у них вообще ничего не было, последние, сколько уже там прошло с момента, как они встречаются? Это был ебучий март, когда Осаму, как бы иронично это не было, хотел уже выть от того, что его лишили хотя бы какого-то интимного контакта. Правда, Дазай, тупым совсем не был, и поэтому, держался, как только мог, ведясь на поводу Накахары. Осаму был бы не самим собой, если бы избавился от пагубных привычек, просто теперь они стали немного другими: вместо пьяного угара от виски смешанного с водкой —  бокал вина за ужином с Чуей; а безумный секс на хмельную голову, заменили долгие поцелуи, нежные пальцы путающиеся в кудрях Осаму, когда они валялись на диване, в гостиной за просмотром чего-то из Марвел, прижатые сверху массивной тушей кане-корсо. Дазай соврет, если скажет, что проводить вечера вот так, ему нравилось меньше, чем напиваться до состояния ватных ног и пустой головы. Лежать с Накахарой, оплетая его своими длинными ножищами и загребущими руками воровать чипсы из его пачки, под аккомпанемент матюков Чуи, и мокрого собачего носа, который тоже был слишком заинтересован чужими чипсами —  Осаму полюбилось. Настолько, что последние пару недель он вообще не возвращался в свою угрюмую квартиру и перевез вещи первой необходимости к Накахаре. Оказывается, что от рефлексии можно избавиться, если забить голову новыми приятными воспоминаниями. Вместо того, чтобы думать о своей вине в смерти Лизы Миллер, ведь это он ее бросил и уехал работать на правительство, и недостаточно убедительно настоял, чтобы она поехала с ним, Осаму переключился на мысли о том, как на прошлых выходных они дурачились в ванной, залитые пенной пока мыли Джекки. Избегая болезненные воспоминания о перестрелках и тех ощущениях, когда ты теряешь кровь от пулевого ранения, он все заменил на моменты, когда Чуя перед сном почти невесомо гладит его по скуле и после того, как Осаму начинает кусать кончики пальцев, которые дарят ласку, то Накахара шлепает его по носу щелбаном. А все зачатки идей о том, что будь он менее глупым и, если бы не доверил Оде полный контроль над последней миссией, то тот бы явно сейчас был жив, он удалил, развивая думы о том, что все вокруг меркнет перед тем, как Чуя исподтишка смотрит на него, когда думает, что Дазай не видит. Но Осаму все видит и он знает, что он начал чувствовать нечто странное и интуиция подсказывает —  это станет проблемой. И когда Накахара пришел чуть позже обычного, сославшись на срочные дела в семейном поместье, то Дазай ощущает его раздражение и какую-то неуверенность. Обычно, Чуя таким вообще не грешит, поэтому пока рыжий снимает свои крокодильи туфли и слишком спокойно чухает Джекки, которая вне себя от радости скачет вокруг, то Осаму начинает кое-что подозревать. —  Хочешь вина? —  Дазай откладывает книгу, в чтение которой был вовлечен до прихода хозяина квартиры. —  Саму, нужно поговорить, —  вздыхает Накахара, снимая черное пальто и вешая его в коридоре, тапки шаркают по паркету и Чуя устало падает на кресло напротив. —  В чем дело? —  Осаму наливает вина в бокал и протягивает его рыжему, который благодарно принимает алкоголь, улыбаясь краешками губ. —  Мне нужно поехать на пару дней в Сиэтл, —  оглашает Накахара, после того, как отпивает вина и затягивается сигаретой. —  Разве это проблема? —  удивляется Дазай, невольно вспоминая Сиэтл, ведь работая в Вашингтоне, естественно, что он большую часть времени проводил в самом большом городе штата. Сиэтл ему нравился, он знал его вдоль и поперек. —  Есть одна, —  Чуя медлил словно не хотел озвучивать то, что его беспокоит вслух, но Осаму и сам понял, о чем идет речь. —  Буду ждать тебя, как верная женушка, Накахара. Я знаю, что буду в скором времени вознагражден за свой отказ от гедонизма, —  хохотнул Дазай. Что ж, неприятненько, конечно, что эта тема вновь всплыла, но Осаму и не надеялся, что она исчезнет. Баки у него рвало, конечно, но ему слишком нравилось засыпать каждый вечер в кровати с одним и тем же человеком, на протяжении последних месяцев, чтобы потерять это из-за своего желания очистить голову пьяным сексом. И, на удивление, сейчас проветривать думалку таким образом совсем и не хотелось. —  Ты же знаешь, Саму, что я не издеваюсь, а просто хочу построить между нами отношения завязанные не только на том, что мы хотим друг друга, да? —  Накахара внимательно смотрел на Дазая, словно пытался самостоятельно прочитать ответ на его лице. —  Я этого не понимаю, Чу, но волен следовать твоему плану, потому что глянь на меня: я живу в шикарной панорамной квартире с видом на ночной Сан-Франциско, каждое утро умащиваю зад в дорогую тачку, а ночью засыпаю в огромной кровати напившись коллекционного вина. —  Вот же сучка ты, меркантильная, —  хохочет Накахара и пересаживается на диван, по-хозяйски закидывая ноги в своих чудных тапках покемонах на Дазая. —  А если серьезно, Чу, то я не забираю свои слова о том, что меня реально возбуждает, что ты запретил мне ебаться с кем-попало на пьяную голову. И пока, как видишь, мне это очень нравится, —  Дазай убирает из рук Накахары бокал, ставя его на столик и целует, потому что это единственное, в чем рыжий его не ограничил. А Осаму собирается насладиться этим по полной.                                                                   

***

Накахара в спешке собирается в Сиэтл, пока Осаму подрабатывает нянькой для кане-корсо, которая грустно смотрит, как складывают вещи в чемодан, а ее численное количество игрушек туда почему-то не берут. —  Джекки, прости, но в этот раз тоже без тебя, папочке нужно по делам, —  Чуя опечалено гладит собаку по голове, а Дазай вытирает следы кофе с белой рубашки, которым он облился при «папочке» из накахаровских уст. Всегда рады новым фетишам и стояку в шесть утра субботы! Рыжий же внимания матюкам Осаму не придает и продолжает торопливо запихивать свои костюмы в перемешку с туфлями, носясь от гардеробной до чемодана, лежащего в гостиной. Оказывается, что отец Накахары предложил тому заняться открытием частной больницы в Сан-Франциско, и Чуя не мог отказаться, потому что врачебное дело его слишком манило, хоть последний год он и не практиковал. Поль попросил сына съездить в Сиэтл, чтобы встретиться с какой-то очень известной на весь Вашингтон докторицей, которая идеально бы вписалась в новый штат строящейся больницы, или могла бы, на худой конец, предложить неплохих кандидатов, если сама не захочет переезжать во Франциско. Но Накахара чертовски обаятельный, поэтому Осаму даже не сомневался, что она ему не откажет. Вот он бы точно не отказал. Приедь к нему этот рыжий в его шикарном костюме от Армани, с иголочки, пахнущий сраным Томом Фордом и улыбающийся своей хитрой улыбкой я-сейчас-тебя-поимею, то Дазай бы не только на работу к нему устроился, а готов был бы и душу продать. И ему даже казалось, что он уже продал, потому что смиренно наблюдал за сборами Накахары, обещав не чудить в его отсутствие. А это, между прочим, значило довольно много, ведь Осаму прежде никому такого всерьез не заявлял, а если и торжественно клялся не творить хуйни, то обычно срать хотел на это, и делал все самое уебанское, что мог. Ну не нравилось ему быть замкнутым в рамки, только вот что-то последнее время такой исход «быть ограниченным», пришелся ему по вкусу. И тут явно есть вина того красивезного рыжего черта, что бегает по квартире и ищет свои самые блядские красные лоферы. В грязных мечтах Осаму, каблук этих лоферов надавливал на кадык Дазая, пока бы тот отчаянно хрипел задыхаясь от удовольствия. —  Ты успеешь вернуться до 20-х чисел апреля? —  невзначай спрашивает Осаму. Накахара наконец обращает на него внимание, застывая удивленной статуей со шкатулкой своих украшений в руках. — А что? —  подозрительно сощурив глаза, рыжий отвечает вопросом на вопрос. —  Просто ответь, господи, —  Дазай подходит ближе, чтобы у Накахары не было возможности отвертеться. —  Я не планирую отмечать День рождения в Сиэтле, —  сдается Накахара, когда Осаму невзначай проводит по ожогам на руке своими холодными пальцами, лаская. —  Вот и славно. Это все, что я хотел узнать, —  Дазай целомудренно чмокает Чую в лоб, на манер того, как это обычно делает Накахара с ним. В один из еще прохладных мартовских вечеров, когда Сан-Франциско разразился ливнем, они сидели в гостиной Накахары, из динамиков играла что-то из старых песен Нейборхуд, а бутылка вина уходила довольно быстро под откровенный разговор, то Чуя был в настроении на искренности, возвращаясь в события прошлого, а именно, наконец сказал всю правду про ту аварию. Осаму, конечно, уже копался в конфидециальных документах этого дела, но Накахаре знать это вовсе было необязательно, ведь тогда бы был озвучен вполне логичный вопрос —  какого черта Дазай умел такое? Хоть и у них все было последние месяца очень даже неплохо, но Осаму пока не торопился посвящать своего парня в дела былой работы, да и не мог бы, ведь все же подписывал соглашение про то, что не имеет права разглашать информацию о миссиях. Да и Чуя был разумным —  никогда не задавал лишних вопросов. А вот Осаму любил засунуть свой длинный нос туда, куда не стоит —  хорошо, что Накахара этому благоволил и ничего не скрывал. Поэтому, про аварию он рассказал в красках. Как оказалось, то вины его в этом, по факту, не было, если, конечно, не учитывать то, что все же за рулем мотоцикла был именно он, но Чуя, и вправду, хоть и гнал в ту ночь, но лимит скорости на той трассе не нарушал, в отличии от леговушки и ее пьяного водителя, который забил на техническое обслуживание машины, поэтому она была непригодна для езды. Именно из-за этого и начался пожар от столкновения, а Накахара сделал все, что мог, и даже больше, тем самым подставив себя —  повредил руки. Чуя рассказывал это с такой толикой грусти в глазах, что даже не слишком эмпатичный Осаму, действительно пережил всю ситуацию, особенно в тот момент, когда Накахара в сердцах сетовал, что если бы не покалечил руки и операцию Рика проводил именно он, то возможно Хардман был бы жив. У Дазая не было диплома врача и какого-либо медицинского опыта, но даже он понимал, что сломанный позвоночник починить может только хирург от бога, и не факт, что в ситуации Рика это было действительно реально, ведь он видел фотографии с места аварии и читал заключение о смерти. Но честно сказать об этом Накахаре у него не было смелости, ему казалось, что лучше Чуя будет думать, что тут есть и вина хирурга, который пытался собрать его умирающего бойфренда по кусочкам, а не только его, ведь именно он в тот вечер взял Рика покататься на байке по ночной трассе. А еще Осаму почти было стыдно, что он, тогда, холодной январской ночью настрочил в пьяном угаре, то противное сообщение Накахаре с гадкими словами про Ричарда: «Как жаль, что он сдох». Чуя, и вправду, любил Рика и планировал с ним семью, но говорил он это не так, будто хотел усомниться в том, что для него это теперь вновь возможно. Вот, что значит отпустить, и жить дальше, рефлексируя по-доброму, просто с приятной истомой вспоминая прошлое. Осаму даже завидовал такой здоровой поведенческой манере, потому что обычно его воспоминания, заставляли лишь нажираться в хлам и тонуть в пагубных привычках. Хотя, последнее время это все прекратилось, он наконец смог остановить поток болезненной рефлексии и переключился на получение новых, позитивных эмоций, которые замещали старые и мучительные. И Осаму был уверен, что Лиза и Ода бы точно гордились новым ним, таким вот: счастливым в своем проживании настоящего, без оглядки на прошлое. —  Ты что-то запланировал на мой День рождения? —  Накахара откладывает шкатулку на барную стойку и присаживается на кресло, маня Осаму последовать за собой. —  Это секрет, —  хитро ухмыляется Дазай, но на провокации Чуи ведется, присаживается в ногах на пушистом ковре и складывает голову на колени, Джекки удивленно проводит взглядом действия Осаму и гневно гавкает, мол, говорит, что за пидор на моем рабочем месте. —  Хочешь поехать в Сиэтл со мной? —  Чуя запускает ладони в каштановые кудри и мягко массажирует кожу головы. —  Если эта женщина не согласится, то я буду вынужден остаться на подольше, подыскивая еще кандидатов на пост главного врача. Это может затянуться больше, чем на пару дней, сам понимаешь. —  Я бы с радостью, Чу, но мне твоя рожа уже осточертела, дай мне побыть одному, —  Дазай кусает за коленку, а Накахара не больно стукает шутника по голове. —  Если моя поездка в Сиэтл действительно затянется, то скажу Луи тебя забрать ко мне, —  серьезно отвечает Накахара, несмотря на то, что Осаму продолжает покусывать, дурачась. —  И с каких пор Луи стал моей персональной нянькой? —  С тех самых, как он связался с тобой. Я ему хорошо плачу, чтобы он терпел тебя, —  Накахара треплет Осаму по голове, как собаку, на что Джекки вновь недовольно рычит, взывая к хозяину, надеясь получить и свою крупицу Накахаровского внимания. Дазай шутливо показывает кане-корсо язык, а та обижено льнет к хозяйской ноге, требуя ласки. —  Хорошо, Чу, как скажешь, —  сдается Осаму, и теперь Накахара гладит две головы примостившиеся на его коленях: дазаевскую и собачую, печально вздыхая при этом —  что-то ехать от этих двоих ему никуда не хотелось, но долг зовет. И когда Чуя мельком глядит на наручные часы, то моментально вскакивает с насиженного места, продолжая закидывать оставшиеся вещи в чемодан, а Осаму и Джекки так и остаются сидеть, обреченно поглядывая на сборы, как две подружки-горемыки. Накахара отбивает сообщение Луи, чтобы тот припарковался возле квартиры и уже собирается уходить, когда оборачивается с вопросом к Дазаю. —  Хочешь покатать на Ламбе или Макларене пока меня не будет?  —  Накахара зазывающее машет ключами от тачек. —  Я не люблю водить, Чу, —  пожимает плечами Осаму. —  Как думаешь, почему у меня нет машины? —  Думал ты просто бедный, —  улыбается Накахара уже стоя на пороге и обуваясь. —  И это тоже, —  смеется Дазай, кидая подушку в Чую, которая в цель не попадает, потому что двери за рыжим уже закрылись. В квартире становится слишком тихо: лишь слышен скулеж загрустившей Джекки и то, как работает телек, крутя какую-то рекламу про лучшие швабры на свете.                                                 

***

Накахара приземляется в Сиэтл, когда отметка на часах едва ли передвинулась к десяти. Полет в два часа —  самое приятное чувство, ведь ты не успеваешь даже устать от того, что заперт в воздухе на долгое время. Чуе нравился этот город, потому что Сиэтл был вечнозеленым и раем для любителей природы, с его знаменитой 605-футовой башней Спейс-Нидл, которая была символом города еще с 1962 года, но душа Накахары жила в Сан-Франциско с его переплетением викторианской и модерной архитектуры, холодными туманами и знаменитым мостом «Золотые ворота». Чуя не представлял себе повода, по которому бы он променял Франциско на Сиэтл, наверное, если только что-то бы его встряхнуло, да так, что это было единственным выбором из возможных. Ведь отец предлагал Накахаре начать строительство больницы именно тут, мол, это будет чуть более выгодным решеним, но Чуя наотрез отказался, потому что свою жизнь он видел только в Сан-Франциско. Прожив почти десять полных лет в Париже, наслаждаясь европейской культурой и стилем жизни столицы Франции, то Накахара, возможно, и хотел бы вернуться, да только, это было слишком болезненно. Поэтому, осесть он планировал все же во Франциско, и пока решение это было неизменно. От того и нужна была это поездка, чтобы заманить лучшую из врачей, которую он знал —  Акико Йосано. Сейчас она работала в одной из самых крупных больниц Сиэтла, занимаясь кардиоторакальной хирургией и была выдающейся в этой сфере. А познакомились они еще, казалось, столетие назад, когда Йосано была приглашенным врачом из штатов на лекцию в его Парижском университете, а Чуя был совсем зеленым студентом, который только и жил мечтой поглотить как можно больше знаний о медицине. И как-то после пары у них завязался вполне неплохой разговор, который после перерос в пару встреч, а далее в дружбу, которая теперь длиться много лет. Они люди занятые, поэтому о встречах каждый день и речи быть не может, но связь они систематически поддерживали. Акико была одной из первых, кто сорвался в Париж, когда случилась та кошмарная авария, и Накахара до сих пор помнит, как Йосано долго уговаривала его не бросать медицину. Да, пускай, что оперировать он больше не сможет, и в хирургию ему путь заказан, ведь тремор у собранных заново рук вылечить так и не удалось, но талант к врачебному делу у Чуи явно был. И женщине искренне было жаль, что медицина теряет такую звездочку на своем небосводе. Поэтому, когда Накахара написал ей, что планирует вместе с отцом построить частную поликлинику и предлагает ей там место, Акико же моментально согласилась все обсудить за ужином. И Чуя не думая сорвался в Сиэтл, потому что даже, если она будет не готова бросить работу тут, то все равно даст контакты вполне неплохих врачей, которые постепенно начнут заполнять штат будущей больницы. Накахара оставил вещи возле дверей, осматривая квартиру, в которой уже не был довольно много лет. Апартаменты в Норт-Адмирал, старейшем районе Сиэтла в менее двадцати минутах езды от центра города. Поль когда-то хотел серьезно вложиться в недвижимость тут, но планы круто поменялись переездом в огромный особняк в Сан-Франциско, а неплохая квартирка осталась пустовать, ожидая, когда о ней кто-то вспомнит. И вот, как оказалось, она действительно пригодилась и пришлась вполне кстати, для того, чтобы Накахара не слонялся по отелям. Все-таки даже президентский люкс в «Lotte Hotel Seattle» не сравнится с домашней атмосферой, которую дарят апартаменты с практичным ремонтом под себя, а без обслуживания номеров Чуя спокойно может обойтись —  заказав еду из ресторана или, на худой конец, он мог приготовить самостоятельно. Мягкая и уютная двуспальная кровать приняла его в объятия, и развалившись на ней прям так, в уличной одежде, Накахара вытащил мобильник из кармана, набирая смс-ку. «Принцесса, как вы там?». Ответ не заставил себя ждать и Чуя мысленно улыбнулся, находя довольно приятным, что скорее всего Осаму, и правда, ждал пока ему отпишут. Это грело душу лучше глинтвейна в морозный вечер декабря. «Уже скучаем». Дазай прикрепил к сообщению забавную фотку с Джекки, где они в обнимку валялись на диване в гостиной за просмотром телека. Осаму был в домашнем, с полным хаосом на голове и мило улыбался, пока собака пускала слюни ему на футболку видно, что дрыхла без задних лап. «Я тоже». До ужина с Акико оставалось еще куча времени, поэтому Накахара абсолютно не имел понятия чем себя занять, кроме как немного пофлиртовать с Осаму. Все-таки есть что-то будоражащее фантазию в смс-ках с нагловатым подтекстом. Не то, чтобы Накахара, и правда, хотел издеваться над Дазаем, ведь он действительно беспокоился вопросом того, что его парень привык решать все через постель, но немного шалостей еще никому не вредило. Та и честно сказать, они же реально, как монашки жили последние месяца, хотя Чуя неуверен, что развратные поцелуи и распускание рук, монахиням вообще позволено, но не суть. «Мне скучно. Хата же отпадная, может вписку замутить?» Накахара засмеялся представляя, как приезжает обратно во Франциско, открывает двери ключом, а там куча обрыганных малолеток, горы мусора от бутылок и по его дорогущему ламинату, сделанному под заказ, валяются сраные конфетти, почему то про их наличие, он даже не сомневался, это было бы явно в стиле Осаму. В принципе, для такого у него не просто так был целый дом отведенный под тусовки, потому что вытерпеть пьяных людей, устроивших бедлам в его горячо любимой квартирке —  ну уж нет. Свое жилище он полностью декорировал под себя, возомнил себя и дизайнером, и подрядчиком. Чуя долго будет вспоминать сколько труда было вложено в то, чтобы его апартаменты дарили только тянущее наслаждение, когда приходишь уставший и хочешь побыть наедине с собой в приятной обстановке. Конечно, сам на сам он никогда не бывал, ведь с ним жила Джекки с момента переезда в Сан-Франциско. Он наконец исполнил давнюю мечту, которую ранее себе не позволял из-за банальной нехватки времени, поэтому бросив врачебное дело и Париж —  он завел собаку. А теперь в его квартире, последний месяц жил еще один дармоед, который очень неплохо вписался в интерьер, Накахара тут врать уж точно не будет. «Тебе, что, пятнадцать? У меня есть предложение получше, которе точно избавит тебя от скуки». Ответ подозрительно слишком долго не приходил и Чуя начал думать, что зря это он затеял. Все-таки не нужно иметь степень в медицине, чтобы понимать —  у Дазая есть какие-то серьезные проблемы на сексуальной почве. Нет, Накахара и сам не святой, но черт, он даже ума приложить не может насколько разгульная у Осаму была жизнь по сравнению с его. Чуе нравился процесс: добиться и получить, ну, а дальше неинтересно. У Дазая же даже выходит, что и цели никогда не было: все равно с кем, как, и где. Осаму, конечно, не вдавался в подробности, лишь вкратце прояснив для Накахары ход вещей, но рыжий умный мальчик, и сам смог сложить два плюс два, делая вывод, что пьяный секс с кем-попало, как решение любых проблем —  явно отголосок какой-то нерешенной внутренней дилеммы. Мозгоправом Чуя не был, поэтому в душу лезть не стал бы, просто расставил границы мол, в отношениях так себя вести нельзя, и пока Дазай следует этому правилу —  у них все будет чудесно. Накахара искренне в это верил. «Это то, о чем я думаю?». Накахара вновь словил себя на мысли, что у Осаму там, наверное, котелок сгорел пока он осмысливал, прикалывается Чуя давая зеленый свет на секс-текстинг или нет. Вот взял же в ежовые рукавицы, ничего не скажешь, даже приятно было. «Горшочек не вари. Саму, расслабься». Чуя решил начать с козырей прикрепляя к сообщению фотку вполне кричащую о его дальнейших намерениях. «Господи, дай хоть из гостиной выйду, чтобы Джекки не видела какие непристойности ее папочка шлет». «Тебе что понравилось про папочку?». «Да, Чу, более чем. Я в твоей спальне». «Я наберу по видеосвязи и мы обсудим детальнее вопрос про твои дедди ишьюс». И Накахара готов поклясться, что у него еще никогда в жизни не было более горячего фейстайма, чем этот.