Хаос и Вата

Ужин с Йосано был запланирован на шесть вечера в одном из лучших ресторанов Сиэтла «Canlis», где даже Накахаре пришлось попотеть, чтобы в последний момент заказать столик на двоих без брони заранее. Место было и вправду шикарное: с панорамными окнами, которые дарили вид на яркий и зеленый Сиэтл, а именно на громадный парк и Каскадные горы, да и сам ресторан значительно преобразился с последнего посещения, ведь в этом году он был выкрашен в розовый цвет —  в честь того, что бабушка шеф-повара скончалась от рака груди и заведение принимало участие в благотворительной акции, где часть дохода уходит на помощь в Сиэтлский онкологический центр Фреда Хатчинсон и Сьюзан Г. Комен. Накахара всегда был приспешником всяческой благотворительности, поэтому с удовольствием принял участие в подобного рода событии, ведь тут для него лишь одни плюсы: и деньги на борьбу с раком вложит, и проведет потрясающий ужин. Ему «Canlis» запомнился рестораном с высокой кухней и изысканными десертами, а первое впечатление очень важно, ведь из-за него Накахара вернулся именно в это место, чтобы организовать довольно важную в его дальнейшей судьбе встречу. В зале уже играла живая фортепианная музыка, лучший бармен в городе разливал искусные коктейли, а Чуя наслаждался бокалом вина ожидая свою спутницу на этот вечер. «Canlis» был заведением модным, поэтому Накахара не просто так тащил с собой чемодан вычурных дизайнерских вещей, ведь если правило гласит про дресс-код, то кто он такой чтобы этому противиться, да и грех было не нарядиться. Акико вошла так, что словила на себе заинтересованные взгляды всех гостей и, право, она была действительно потрясающая: в ярком красном платье из струящегося щелка, в тех самых босоножках от Rene Caovilla с бабочками, ценник которых переваливал за тысячу евро за пару, с лимитированной Биркин 25 родом из 2004 года в золотом цвет, стоящей как неплохая тачка. Йосано точно любила появляться эффектно и выглядеть шикарно, наверное на этом они с Накахарой тогда и сошлись. Все же таки медицина не единственная точка соприкосновения, что сделал их близкими друзьями, которые стабильно раз в год да напишут друг другу смс, а в случае ЧП, то обязательно готовы сорваться, несмотря на плотные графики. —  Здравствуй, малыш Чу, —  Акико улыбнулась, когда Накахара привстал, чтобы отодвинуть для нее стул. Все же он джентельмен, как никак. —  И я рад тебя видеть, красотка. Боюсь сегодня отбоя от кавалеров не будет после твоего драматического появления. Осмелился заказать бутылку того самого белого вина, что мы так любили выпить ночами в Париже, —  Чуя учтиво наполняет бокал спутницы, пока та подкуривает свои тонкие ванильные сигареты. —  Ох, это что Chateau Cheval Blanc 2004? Одногодка моей Брикин, как приятно, что ты так подготовился, —  щурится Акико, когда до ушей доноситься приятный звук того, как вино разливается нежно окутывая стенки фужера. —  Жульен бы убил меня, что я снова нарушаю каноны и заказал белое вино под мясные блюда, —  хохочет Накахара, когда Йосано с наслаждением отпивает. —  Ах, Жульен, чертовски давно его не видела. Даже скучаю по его смешным усикам,—  женщина задумчиво отводит взгляд, словно погружается в былые воспоминания. —  А помнишь четвертое марта? —  заговорщецки намекает Чуя, заставлял Акико еле заметно покраснеть. —  Ну и позор мы тогда устроили. Слава богу, что хотя бы у Рикки хватило мозгов нас усмирить, —  Йосано словно прощупывает почву упоминая Ричарда, ведь вполне логично, что ей хотелось бы узнать ездил ли Накахара на поминки на дату его смерти. —  Да, Аки, я ездил в этом году в Париж, чтобы почтить его память, —  Накахара прогадывает наперед еще неозвученный вопрос и поднимает бокал, чтобы выпить за здравие погибшего. —  Прости, что я не присутствовала, я слишком вымотана и никак не могла вырваться, —  Йосано поддерживает инициативу и стукается, осушая напиток залпом. —  Ничего, я знаю, что ты была морально с нами, —  Чуя улыбается по-доброму, ведь он действительно понимает, Акико если бы могла, то приехала бы десятого января в Париж. Все-таки Рик был и ее близким другом. На самом деле это именно Йосано познакомила их одним июльским вечером, когда они отрывались в самом громком во всех смыслах слова клубе Парижа. Эта женщина обладала каким-то неистовым даром сводничества и заранее видела все абсолютно успешные союзы, так что ее мнение в этом вопросе было довольно авторитетным. Накахара тогда и представить не мог, что остепенится в своей игре с целью завоевать-добиться-выкинуть, потому что это было впервые когда последнего из списка не хотелось. Ричарда нужно было тащить в свою пещеру и не отдавать никому, ну вот настолько он был идеальным. —  Ты неплохо справляешься, Чу, —  Акико говорит это с гордостью. —  Я правда думала, что ты не сможешь отойти пару лет, ведь я знаю, что ты хотел предложить Ричарду выйти на новый уровень незадолго до той аварии. И тут тоже правда, но об этом знали лишь близкий круг друзей и семьи, что Накахара планировал устроить самое романтическое на свете предложение руки и сердца, арендовав огромный концертный зал и пригласив довольно известную, а главное любимую группу Хардамана, выступить на закрытой вечеринке, где все бы и произошло. —  Не буду скрывать, что мне все это далось нелегко, —  печально усмехается Чуя понимая, что он хоть и отпустил всю эту ситуацию, но тем не менее все равно чувствует себя разбитым, если начинает углубляться в подробности. —  Что ж, не будем об этом более. Давай сперва о делах, а после расскажешь поподробнее о твоем новом парне, —  хитро усмехается Акико, и когда взгляд Накахары меняется, то она победно выпивает еще бокальчик вина. Похоже пора приостановиться и отложить вторую бутылку. Или они напьются еще до выхода основного блюда. —  Откуда ты знаешь? —  Чуя опешил, ну право, от этой женщины не скрыть ничего. —  Чу, я же, черт возьми, Акико Йосано. Разговор о больнице вышел несколько более напряженным, потому что, как Накахара и ожидал, то Йосано будет потрясена идей, но станет топить за то, чтобы все это воплотилось в жизнь не в Сан-Франциско, а тут — в Сиэтле. Как и говорил Поль, она повторяла его слова: возможностей больше, штат лучше, рост быстрее и заветное —  ты сможешь в любом месте, но это Франциско, Чуя, бери выше. Акико не то чтобы отказала, нет, она скорее остановилась на том, что если вдруг Накахара передумает и решит все же перенести все это в Сиэтл, то она первая, кто войдет в новый коллектив больницы и примет бразды правления, но для Калифорнии она пока не готова и может дать более двадцати контактов шикарных врачей, которые скажут да. Чуя понял, что в Сиэтле ему придется задержаться, потому что варианты, которые накидала Йосано были потрясающие и со всеми этими докторами Накахаре стоило бы встретиться как можно скорее. Все-таки она как всегда довольно проницательна и наперед знала какие именно кандидатуры Чуя точно будет готов рассмотреть. Десерт они пили под аккомпанемент уже четвертой бутылочки винца, поэтому хмельным головам срочно стоило проветриться и прогуляться по ночному Сиэтлу, а то повторения четвертого марта им никак не избежать, только на этот раз не будет Ричарда, который вовремя придушит бунтарей и отправит по домам, ведь эти и ресторан не пожалеют —  разнесут к чертям собачим. И когда парочка наклюкивалась уже не дорогим и изысканным вином, а каким-то шмурдяком из круглосуточного, сидя на причале 66 и разглядывая круизные лайнеры под шум воды, речь вновь зашла о личной жизни Накахары. Йосано будто бы и ждала пока Чуя напьется достаточно, чтобы выложить все подробности, падкой на сплетни женщине. Хитрая чертовка! —  Ну так, не томи, что там на личном, малыш Чу, —  хохочет Акико, прямо из горла отпивая кислого не то ли вина, не то ли вермута. Черт знает, что они там вообще взяли. —  Есть кое-кто, мы встречаемся уже пару месяцев, —  сдается Накахара, он снял свои крокодильи туфли, завернул брючины и мочил ноги в прохладной воде, лениво водя пальцами по кромке, создавая небольшие волны. —  Дай угадаю: высокий, кареглазый брюнет с кудрявыми волосами, а еще он до пизды умный и смешной? —  Да блять? Ты телепатка? —  Чуя потрясено смотрит на хохочущую подругу. —  Нет, просто у тебя типаж, ты предсказуем, —  машет рукой Йосано, мол «слишком много чести, это же очевидно». —  Мы в универе познакомились и первое что он мне сказал это было язвительное замечание про мои туфли, назвав их милыми, но с таким скотским ебалом, что я пообещал их выкинуть, —  закатил глаза Накахара, с улыбкой вспоминая их первую встречу с Осаму. Чуя мысленно возвращается в тот день и понимает, что, черт, словно звезды сошлись, ведь как он мог устоять, да еще и тот облом на вступительной вечеринке. Осаму был как красный флаг для быка, а Накахара тот еще бык, который ведется на длинные ноги и тупые шутки, ну падок он на такое, что поделать. И рыжий ни капли не жалеет, что решил узнать Дазая поближе, потому что из всего этого выходит неплохая история на двоих, конечно не совсем идеальная учитывая их зимнее открытие и гулящий член Осаму, но если это удалось приструнить, то Чуя уверен чтобы там не было —  оно решаемо. Накахара достаточно взрослый и он умеет пользоваться языком не только для плоских утех, а и для того, чтобы разговаривать и обсуждать, ведь опыт дает о себе знать: хочешь строить нормальные отношения —  общайся с партнером. И ох, Чуя то был более чем настроен на то, чтобы говорить, даже если другая сторона в паре умалчивала. Он был терпеливым и упертым, поэтому сколько бы не понадобилось времени этой луковице, чтобы сбросить свою шелуху —  он готов подождать. —  И как ты понял, что он тот самый, а не просто очередной трофей в твою копилку «выебал и бросил»? —  Акико и вправду заинтересована, потому что какой бы она колдуньей не была в плане отношений, но понять почему он выбрал именно Рика тогда — она знать не знала, хоть и делала вид, что пиздец эксперт и люкс сваха. —  Сперва никак, мне хотелось просто с ним весело провести время, —  Накахара отпил, морщась от того насколько неприятным был алкоголь, —  потом он мне вообще Ричарда напомнил жутко и меня тряхнуло, я испугался мол «приехали», ну а в конце я понял, что он один единственный в своем роде, потому что, Аки, клянусь, он ебанутый, ужасно проблемный, но потрясающий. —  Черт, покажи мне его уже, я в не себя от того, что ты так говоришь, —  Йосано аж ладошки потирать стала, когда Накахара достал мобильник, чтобы показать утреннюю фотку Осаму с Джекки. Чуя редко отзывался о любовных интересах с таким выражением лица, словно он пятнадцатилетка и это тот самый глава футбольной команды, по которому все девчонки школы сохнут. Да, черт, ей казалось, что про Рика он даже не с таким блеском в глазах говорил. —  Вот, моя принцесса и еще одна менее слюнявая, —  Чуя протянул смартфон с открытой фотографией, но когда не услышал от подруги оханий и аханий восхищения, начал переживать. —  В чем дело, Аки? —  Блять, Чу, —  расстроенно протянула Йосано, возвращая телефон законному владельцу. —  Я знаю Дазая Осаму. —  Откуда? Хотя нет, стоп, не говори, —  шестеренки в пьяной голове Чуи стали двигаться слишком активно и кислое лицо Акико лишь распаляло фантазию, поэтому Накахара озвучил догадку моментально. —  Это как-то связано с тем, когда ты работала в судебной-медицинской экспертизе на правительство? Йосано работала на Вашингтон пару лет, когда она взялась за подтирание говна чиновников, то слишком пожалела, что ввязалась в этот кошмар. Женщина всегда отзывалась об этом периоде не лучшем образом, характеризуя его такими отборными матюками, что уши в трубочку сворачивались. Накахаре помнится, что бросив эту работу, то Акико тогда вообще на полгода взяла перерыв, укатив на какие-то острова и упиваясь пина-коладой под звуки шумящего океана. Такая терапия ей явно пришлась по вкусу, потому что вернулась она обновившейся, но гадости про работу на правительство рассказывать не перестала, клянясь что даже под дулом чертового пистолета больше никогда в жизни не впрежется в подобную авантюру, ведь это был слишком травмирующий опыт для нее. —  Ты по моей недовольной морде понял? —  Ага, ни один период в твоей жизни ты не сопровождаешь с настолько раздраженным видом, —  Накахара нервно похрустел пальцами и вытащил пачку сигарет, чтобы закурить. —  И откуда ты знаешь Осаму, если это связано с твоей работой судмедэкспертом? —  Не могу сказать все, ты ведь знаешь, что я связана контрактом о неразглашении навечно, но скажу лишь одно —  мы были косвенными коллегами и Дазай оставил у меня не самое лучшее впечатление о своей персоне, как и впрочем все люди, с которыми тогда мне приходились сотрудничать. Но он и его шайка, а самое главное их главный бос —  это просто капут, Чу, честно, —  Акико жестом просит сигарету и отворачивается, потому что ей искренне больно видеть недоумение Чуи, а особенно после того как он отзывался о своем новом парне лишь в позитивном ключе. Йосано хочет верить, что люди меняются, но в случае Дазая Осаму, она готова поклясться, что таких лишь могила исправит и то, не факт. —  Ты как? —  Ну блять не каждый день узнаешь, что твой новый парень, в котором ты души на чаешь, походу батрачил на Вашингтон, —  Чуя улыбается, слишком печально, что Акико хочется его тот час же обнять. —  Осаму не сильно распространяется о прошлом, поэтому я склонен был думать, что причины тому есть, но, сука, не такие. В принципе —  это не такая уж и проблема, убеждает себя в этом Накахара, когда первоначальный шок начинает отходить на второй план уступая место здравому рассудку. Чуя был готов к тому, что Осаму не розовый единорог срущий радугой и он это уже явно доказал своим поступком с Достоевским и, как показывает практика, это было решаемо с помощью кнута «ебаться чтобы забыться не вариант, если мы вместе». Правда проблемы сексуального характера оказывается, что лишь вершина айсберга, ведь адекватная часть Накахары осознавала, что работающие на Вашингтон явно видели слишком много дерьма и жизнь их серьезно помотала. Вон бедная Йосано, которая лишь, по факту, ложку этого дегтя хлебнула, до сих пор оправиться не могла, то что уж говорить о тех, кто был в числе постоянного штата сотрудников. И зная Дазая, то этот явно был не последняя персона в пищевой цепи правительства. —  Малыш, я больше почти не держу связей со своими знакомыми из того периода, но я женщина любопытная, поэтому кое-какую информацию знаю. И я точно могу сказать, что последние полтора года Дазай больше там не работает, так что двойную жизнь он вряд ли ведет, —  Йосано хотелось хоть как-то подсластить горькую правду, ведь на Накахару теперь и без сожаления не взглянешь. Женщина уже даже и виноватой себя чувствовала, что вообще начала разговор про личную жизнь рыжего, но что-то ей подсказывало, что если бы Чуя не узнал об прошлом Осаму от нее, то вряд ли бы вообще когда-либо получил такие вот нерадостные сведения. —  Сомневаюсь, что Дазай скажет мне все если я спрошу в открытую и дело не только в контракте о неразглашении, —  хмыкает Накахара, затягивась. —  Осаму потрясающий, этих слов я не заберу и несмотря на то, что теперь знаю — я все равно слишком втюрился. Не знаю играет ли он роль в отношениях со мной или что еще, но мне он правда нравится. Хотелось бы верить, что я не живу в полнейшей иллюзии. —  Здраво мыслишь, Чу. Пускай он больше и не шавка Вашингтона, я просто хочу сказать, что такая работа не проходит бесследно и ломает морально даже самых сильных. Осаму, которого я помню, я бы не пожелала никому ни как друга, ни как противника, тем более ни как парня, потому что однажды как сказал его напарник: «самое ужасное для врагов Дазая —  это то, что они его враги». Но я склона верить в то, что все хотят возможность получить второй шанс. Просто мне по-дружески хотелось бы, чтобы вторым шансом Осаму был бы не ты, Чу. Ты такого не заслужил. Акико нежно приобнимает Накахару, поглаживая по голове, запутываясь пальцами в огненно-рыжих локонах, а Чуя в тот же час думает насколько он готов опустить все это и продолжить жить дальше. На завтра у него запланировано три встречи, вся неделя будет занята, ведь Йосано накидала столько чудесных вариантов, действительно хороших врачей для будущей больницы и его голова должна быть занята исключительно его новым проектом, который хотелось воплотить в реальность в самом лучшем виде, идеально. Но в то же время надоедливо сосущее ощущение, что забыть, что его новый парень, в которого он начал влюбляться, оказывается имел довольно темное прошлое, намного хуже, чем он себе надумывал, что ж, — это будет нелегко. И ему искренне хотелось вот тот же час сорваться и сгоряча спросить обо всем Осаму, а дальше уже думать по ситуации, но Накахара взрослый и расчетливый мальчик, поэтому он нырнет с головой в работу, а когда первоначальная бурная реакция поутихнет, то он и вправду попытается узнать о Вашингтоне уже от самого Дазая. Пускай это будет не сразу, ему придется ждать и набраться терпения, но он докопается до истины, а дальше уже решит насколько он готов строить будущее с таким человеком и сможет ли он вообще это сделать. Потому что Накахара хоть в огонь, хоть в воду, главное, чтобы не сам. Игра в одни ворота его не интересует.                                                 

***

Накахара отписывает с выверенной точностью каждое утро и поздним вечером, поэтому Осаму на протяжении недели просыпается и засыпает под аккомпанемент звука уведомления из мессенджера, а еще рыжий грешил секси смс-ками последние дни слишком часто, что у Дазая казалось скоро кукуха поедет, ей-Богу. А эти долбанные порно-сны его уже порядком подзадолбали, потому что открывать глаза с чувством, что ты вернулся в пятнадцатилетний возраст и снова переживаешь гормональный сбой — унизительно до чертиков. Сегодня, к примеру, Осаму не знал был ли это порнушный сон или кошмар, потому что ему снилась Лиза Миллер с ее яркими красными губами, которые изгибались в призывном стоне, а длинные ноги женщины соблазнительно обвивали бедра Дазая, сжимая чуть сильнее, чем требовалось. Не то чтобы это было впервые, когда он рефлексировал во время сна о интимных моментах с Лизой, просто в этот раз картинки сменялись, путаясь и сновидение заканчивалось тем, что на месте миссис Миллер оказался Накахара. Вот это уже было чертовски странно. Осаму даже потребовалось немного ограбить винный запас Чуи, чтобы переварить увиденное. И когда Дазай нагло прикончил бутылку, наметя дорогу ко второй, то мобильник брякнул сообщением. «Принцесса, скучаю ужасно». Губы Осаму расплылись в улыбке, мысленно он сделал заметку, что если бы Накахара только мог представить насколько же сам Дазай по нему соскучился, то наверное бежал бы уже без оглядки. «Предлагаешь снова устроить утренний секс-текстинг?» Ох, вот от чего Осаму бы сейчас точно не отказался — очередной горячий фейстайм с Накахарой, потому что после сегодняшнего сна ему или путь в психушку заказан, или срочно нужно ебаться. Да так чтобы все эти странные мысли вновь не посещали голову. Пару месяцев назад Дазай бы решил проблему своим излюбленным ублюдским способом: нашел бы кого-то в баре, выпил виски больше чем нужно, а потом трахался до состояния изнеможения, чтобы наутро быть пустым во всех смыслах этого слова. Но Накахара явно дал понять, что если они в отношениях, то такое творить нельзя, поэтому Осаму страдал, но преданно ждал, как верная собачонка. «Предлагаю тебе через пару часов сесть в самолет и приехать ко мне в Сиэтл». Дазай даже вином поперхнулся. Да неужели? Нет, конечно, Осаму рассматривал такой исход событий, потому что Накахара ясно дал понять, что если задержится дольше положенного, то попросит приехать Осаму к нему. Чуя был в Сиэтле последнюю неделю и похоже, что возвращаться ближайшие пару дней никак не собирался. Дазай хотел было уже ответить, что это было ожидаемо и как-то язвительно пошутить, но такой возможности ему просто не дали. «Я купил тебе билет на три часа дня, надеюсь успеешь собраться. Извини, что не на джете, но отец попросил самолет пока он мне не нужен. Из аэропорта тебя встретит Луи. У меня все утро встречи, вынужден бежать. Отказ не принимается, целую». И был таков, не оставлял Осаму даже возможности немного повыпендриваться строя из себя ужасно занятого недотрогу. Ведь, на самом деле, Дазай понятия не имел, что ему делать без Накахары. Он конечно не совсем бездельничал: заглядывал в университет и даже писал пару глав сочинения под коллекционное вино рыжего, но оказалось, что когда ты один и не в пьяном угаре, то все довольно скучно. Джекки, конечно, разбавляла одиночество, но она была слишком молчаливым собеседником, поэтому терялся весь спектр эмоций от бурного диалога. Осаму лениво поднялся с дивана, на котором расположился, пока потягивал бутылочку вина, прямо так из горла. Ну а что, старые привычки не пропьешь! Нужно было для приличия хотя бы собрать кое-какие вещи, потому что Накахара вряд ли позволит проваляться в квартире на кровати пока они будут в Сиэтле, а сто процентов потащит в самые шикарные рестораны, а может и вообще на какие-то благотворительные вечера, где будет ходить весь такой роскошный и захочет похвастаться своим новым спутником. Осаму от публичности хотел бы воздержаться, особенно в Сиэтле, ведь он знал там слишком многих и, к сожалению, его там тоже вполне могли узнать. Раскрывать Накахаре о своем прошлом не хотелось и Дазай был бы рад оттянуть этот момент настолько надолго, насколько это вообще было бы возможным. Он не стыдился, скорее не готов был посвятить Чую в свою ту темную сторону, от которой все пытался избавиться последние полтора года. Да и честно он понятия не имел какая бы реакция была у рыжего. Накахара понимающий, спокойный и рассудительный, но он может вспылить. И, по мнению, Осаму, то любой здравомыслящий человек явно бы загорелся, если бы узнал, что парень с которым вы как-никак выстраиваете отношения — недоговаривает настолько важные подробности о прошлом. А может Дазаю не хотелось ворошить эту тему, ведь он все никак не мог избавиться от рефлексии и все это до того момента, как у них с Чуей перешло в отметку «серьезно». Хотелось продлить момент мимолетного счастья. Ну и в финале Осаму вообще словил себя на мысли, что в преддверии Дня рождения рыжего, просто не хотелось ему портить настроение, потому что Дазай впервые в жизни готовил настолько странный сюрприз, сговорившись с Луи. Ему нравилось делать подарки на праздники Лизе, но она была слишком проницательна и всегда наперед знала, что Осаму для нее подготовил. Сюрприза не получалось, но миссис Миллер все равно делала вид, что она поражена и понятия не имела об этом, чтобы малышу было приятно. Однако Дазай был не самым обычным ребенком. Одасаку свои Дни рождения никогда не отмечал и вкус праздника улетучился за последние года, потому что именины и Осаму больше никто не праздновал. Им всегда было не до этого: подставить вражеских агентов, спасти заложников, разобраться с террористами, вывести на чистую воду грязного копа, разрушить фирму корпоративных адвокатов, которые зазнались — во всем этом не было ни одной свободной минутки, чтобы задуть свечи на торте, отмечая еще один год, который приближает тебя к старости. По телеку крутили старый ужастик про взбесившихся птиц, зараженных какой-то проказой, голуби пытались прорваться сквозь деревянные стены хижины, где прятались главные герои, а Осаму пялился на все это, отсчитывая минуты до того, как придется наконец покинуть насиженное местечко, взять наполненную спортивную сумку с вещами на пару недель и наконец поехать в аэропорт. На душе что-то кошки скребли и Дазай, право, абсолютно не понимал что не так. Какая-то адекватная часть на его подкорке трубила про то, что ехать в Сиэтл это огромная ошибка и он об этом пожалеет, но те самые бабочки из живота как-то перелетели в голову и запихнули все плохие мысли куда-подальше. Интуиция Осаму обычно не подводила и когда он ослушивался свой внутренний голос, то всегда случалось нечто кошмарное — в прошлый раз вот Ода умер. Дурная голова не переставала варить всякие гадости в самолете, не успокоилась даже когда коренастый Луи хлопнул его по плечу, приветствуя. Тихо перешептываясь про их план на двадцать девятое апреля, они вышли из здания, неторопливо подходя к парковке, где возле внедорожника стоял Накахара, болтая с кем-то по смартфону. Рыжий выглядел чертовски официально и горячо, что Дазаю даже пришлось сглотнуть, лицезрея такую картину: шикарный костюм тройка в цвете марсала, его постоянные спутники — украшения на шеи и портупеи, черная шляпа с цепочкой, вновь темные кожаные туфли, что отблескивали на солнце и неизменные перчатки на руках. Ну и красавец ему достался! — Да я уже дурею от этих званых ужинов и учтивых улыбок, — завидев Осаму, Накахара приветливо махнул рукой. — Ладно, красотка, мне пора. Я пригласил Дазая. Да, я знаю. Нет, не переживай. —  Черт, у тебя что Куллинан в каждом городе, где ты находишься? —  присвистнул Дазай, подходя ближе. —  Луи не любит водить другие внедорожники, приходится выкручиваться, —  Чуя улыбается краешками губ и Осаму не сдерживается, чтобы дернуть его легонько за чокер на шее. Не дать волю рукам было бы преступлением! Накахара не сопротивляется, лишь хитро прищуривает глаза, словно сканирует что это могло бы значить, видимо ответ приходящий на ум ему нравится, ведь он довольно хмыкает и резко заставляет Осаму наклонится, хватая того за ворот рубашки. Поцелуй выходит сперва нежным, но это лишь первые пару секунд, перерастая после в какую-то жаркую и мучительно медленную борьбу. У Накахары длинный язык, с блядской серьгой и он самым наглым образом пользуется тем, что Осаму млеет от грубого обращения с собой, когда его голову держат сильные руки, дергают за волосы и кусают, слизывая выступившую кровь. Искусанная губа побаливает, чувствуется металлический привкус во рту, а еще в глазах пляшут темные круги, потому что этот рыжий черт каким-то чудом вновь умудрился придушить да так, что Дазай на секунду выпал из реальности, получив дозу собачьего кайфа. Сдержанное «кхм-кхм» со стороны заставляет их наконец оторваться друг от друга, чтобы не пойти на второй раунд и возвращает их к тому, что они стоят на парковке, восстанавливая дыхание после такого горячего поцелуя, а в штанах становится чертовски тесно. Накахара кивает водителю и тот лишь загадочно закатывает глаза, понимая все без слов и мигом заводя машину. Ехать до квартиры Чуи не так уж и долго, если не попадут в пробку, то вероятнее всего, что будут там минут эдак через тридцать, но зная рыжего с его выебонами, то тот наверное наметил курс на роскошный ужин в ресторане, а только потом уже они попадут в апартаменты. У Осаму голова варила плохо, потому что вся кровь снова пошла не в то вместо и долгое воздержания не идет на пользу его мозговой деятельности, поэтому он нагло положил свою руку на бедро Накахары и озвучил то, что крутилось как заевшая пластинка. — Скажи, что Луи везет нас везет к тебе домой, — они почти умолял, на настолько жаркую встречу явно не рассчитывающий, завелся так, что хоть на стены лезь. На рыжего даже смотреть не хотелось лишний раз, потому что если его сейчас отошьют, припоминая, что на испытательном сроке — Осаму реально завоет волком. — Не переживай, принцесса. Я тоже не железный и правда скучал, — Накахара усмехается своей самой блядской улыбкой, что Дазай бы подколол его да только все кипит от предвкушения. Неужели игры в буддисткого монаха наконец будут окончены? Когда Луи паркует машину возле шикарного жилого комплекса, то Осаму находится будто в тумане: вот они в лифте, Чуя по-хойзяйски, не глядя, нажимает кнопку какого-то высокого этажа, пока руки Дазая блуждают, изучая чужое тело. Накахару трогать до одури приятно, Осаму понял это еще когда засыпал и просыпался с ним последние месяца, ведь он кажется миниатюрным, но под слоями одежды чувствуются крепкие мышцы, которые хочется не только смаковать наощупь, но и разглядывать, вживую наслаждаясь тем, как будут перекатываться мускулы от движений. И Дазай словил себя на мысли, что больше всего на свете он хочет сейчас увидеть нежную и бледную кожу, поцеловать и укусить. Целуются они развязно: слюна стекает по подбородку, губы начинают побаливать, металическая серьга уже не справляется с тем, чтобы дарить приятную прохладу, ведь все так жарко и это заполошное дыхание обоих тарабанит в ушах так сильно, что Осаму кажется он сейчас оглохнет. Дазай не помнит, как они попадают в квартиру, потому что он просто плывет по течению, отдавая штурвал Накахаре, который уверенно ведет и Осаму лишь приходится следовать за ним, стараясь перебирать своими чертовыми длинными ножищами. Коридор узкий и небольшой, света слишком мало, а Накахара все еще предательски одетый. Черт бы побрал эти костюмы тройки, потому что подрагивающие пальцы Осаму путаются в пуговицах жилетки. Одежда валится в какой-то несвязный ком, они снимают с друг друга первое что попадается под руку, пока продвигаются в сторону спальни. Дазай готов поклясться, что он не ожидал от себя еле слышный стон, который вырвался наружу, потому что Чуя толкает его на кровать и Осаму попадает в плен мягких подушек, а еще упругих бедер в облегающих брюках, которые властно седлают и не дают вырваться. —  Что, принцесса, и сказать нечего?  —  хрипло смеется Накахара, когда Дазай только и глазеть может, потому что Чуя сидит верхом в полурастегнутой рубашке, а на груди у него самая блядская на свете татуировка, которая, Осаму поклясться готов, продолжается и на спине. Дазай наблюдательный мальчик и был уверен в том, что татуировка точно есть, мельком видя ее, когда Накахара ходил в домашних растянутых футболках, а не своих пижонских пижамах королевы Елизаветы, но он еще никогда не разглядывал ее так близко и детально. На ключице это больше похоже на узоры пламени, которые после перестают в какие-то хаотичные резкие линии, что обрамляют грудь полностью: на ребрах они напоминают царапины от когтей животного, талия словно окутана дымкой из переплетения черного и красного цвета, а ближе к животу все вновь сводится к началу —  беспорядочные мазки схожие с росчерками марева. —  Черт, я и не думал, что она такая… — Осаму наверное впервые в жизни не хватает слов, чтобы выразить эмоции. Что довольно странно, ведь по своему обыкновению Дазай до ужаса болтливый, но сейчас он просто водит кончиками пальцев, исследуя рисунок и повторяя изображенные линии на чужом теле. Дазай никогда не вел учет своих интимных успехов, потому что это явно не то чем стоило гордиться, но он может с уверенностью сказать, что из тысячи тел которые он видел —  Накахары было самым красивым. Этот ярко выраженный кадык, что обтянут черным кожаным чокером и при каждом глотке, украшение вжимается в шею, натягивая кожу. Росчерк ключиц явно выделяющихся и красиво подчеркнутых рисунком пламени. Подкачанный живот с кубиками пресса, на которые только и может сейчас смотреть Дазай, лишь иногда отводя взгляд на тазобедренные кости, которые кажутся такими острыми, что вот-вот и порежешься. И Осаму, правда говоря, очень хотел бы об них израниться пока бы целовал каждый сантиметр. — Не отвлекайся, — голос у Чуи томный, осипший и ласкает слух приятнее, чем шум океана, потому что Осаму ведет и он тупо млеет от того, как Накахара тянет его ближе, втягивая в новый поцелуй. Чуя многозадачный: он может и губы припухшие кусать и грубой рукой давить на кадык, а другой ловко расстегивать пуговицы на рубашке, совсем не теряясь в движениях. И Осаму соврет, если скажет, что это не чертовски возбуждает  — прямо таки уже до болезненной тяжести и густо свернувшегося узла внизу живота. Это будет позор, но Дазай готов кончить только от того, что в него вгонят член или того хуже от растяжки. О боги. Его белоснежная рубашка наконец больше не преграда и скатывается к локтям, Накахара наконец разрывает поцелуй, чтобы рассмотреть свои старания. Осаму худой и поджарый, с широкой грудью и плоским животом, на котором предательски много шрамов. Да и вообще по всему телу их чересчур много. Дазай не носит бинты последний год, потому что ему все равно если старые раны кого-то напугают или отвадят, а как оказывается всем его случайным партнерам совсем безразлично количество отметин на теле и особенно история их получения. Под правой ключицей у него плохо зажившее ножевое, которое он получил еще на первом году работы, остался уродливый шрам в форме буквы «Г»; над левой грудью, чуть ниже ключицы, пулевое ранение, которое едва ли не стало последним в его жизни — только сам Господь Бог знает, как Осаму тогда удалось выжить; на подкачанном животе есть еще пару плохо заживших пулевых, которые были зашиты в спартанских условиях, а возле левой тазобедренной кости россыпь ожогов от сигарет, которые тушила об мальчишку его мамашка, они почти незаметны ведь перекрыты татуировкой в виде паука; ну и еще пару разных следов по мелочи, получение большинства из которых Осаму вряд ли сейчас вспомнит. Забавно, что действительно никого раньше не волновало наличие такого количества отпечатков прошлого на теле Дазая, кроме Чуи, который пристально всматривается. Накахара наощупь клацает по выключателю торшера, что стоит возле кровати и глаза первую секунду перекрыты темными бликами, от того что свет слишком резко вторгается в их затемненное пространство. — Саму,  — ярко-голубые глаза Чуи быстро привыкают к золотистому отблеску лампы и он больше не щурится, разглядывая располосанный шрамами торс Дазая, нежно поглаживая то самое пулевое, что однажды почти стало смертельным. — Откуда такое количество рубцов от огнестрельного? Дазай словно впадает в прострацию застигнутый врасплох впервые в жизни таким вопросом. Ему даже казалось, что он ослышался, ведь слова Накахары будто звучат через толщу воды, настолько сильно все шумит через бурлящую кровь и болезненное возбуждение. Но его правда спрашивали и это не иллюзия, Чуя все также сидит сверху, но смотрит больше не похотливо, а скорее заинтересованно, с толикой грусти. Жалеет? Осаму не любит к себе жалости. Он никогда не был жертвой, чтобы ему хотелось сострадания ближнего. —  Чу, давай не сейчас, — Дазай пытается убежать от пристального взгляда, трется об Накахару, напоминая о чертовом стояке, который уже почти мучительно просит разрядки. Рыжий не реагирует, продолжая завороженно разглядывать зажившие раны от выстрелов, словно подсчитывает сколько их на теле Осаму. И Дазай не сдерживается, резким движением сбрасывает Накахару с себя, меняя их местами: теперь он нависает над Чуей, а тот безвольно лежит на промявшемся одеяле, все такой же красивый, сексуальный, но теперь потерянный в своих мыслях. — Я… —  Накахара замялся, когда Дазай пытается вновь утянуть партнера в поцелуй, но Чуя останавливает его, хватая за подбородок. —  Мы обязаны это обсудить. Он не просит, а настаивает и Осаму теперь теряется, потому что никто прежде не обращал на его шрамы внимания, а тем более не останавливал начавшуюся было прелюдию и игнорировал явное нежелание зацикливать внимание на рубцах от прошлой жизни. Сперва Дазай и вправду потерян, ищет ответ в голубых глаза, после подступает какой-то комок обиды и сосущее чувство на подкорке кричит, что Накахара просто его не хочет, потому что все это некрасиво и даже уродливо, а дальше коктейль разбавляется агрессией от осознания того, что единственный кому стало не все равно  —  нравится Осаму и мучает его слишком давно. — Господи, блять, да ты заебешь, — Дазай резко поднимается, вмиг застегивает первые пуговицы рубашки, чтобы скрыть шрамы и чувствует как накатывает долбанная тошнота. — Осаму, чего? Эй, стой, ты куда собрался?  — Накахара следом подрывается с кровати, когда видит как Дазай быстро начинает собирать вещи, накидывая неизменный бежевый тренч, неряшливо скинутый перед спальней.  — Ебанный в рот, ты че творишь? Чуя ловит Осаму, но тот грубо откидывает ласковую руку, что пытается удержать и сердце бешено бьется от смеси все еще неутихнувшего возбуждения и всплеска злости, что вот-вот и вырвется наружу. — Блять, Накахара, всем было насрать чем я там располосан, да хоть сектантскими символами. Но тебе же, суке, надо в душу лезть. Иди нахуй, милости прошу, — Осаму рычит сквозь зубы, обиженной и побитой псиной разглядывая ничего не понимающего Чую. — Конечно мне не похуй, Саму. Мы в отношениях. А еще я бывший врач и могу сложить два плюс два, чтобы понять что это не самые обычные шрамы, — Накахара говорит спокойно, как с ребенком, растягивая слова, чтобы Дазай перестал злиться. Но это не помогает, распаляя Осаму еще больше. — Ну так вот, если ты достаточно разумный, то я говорю тебе, что все — финал. Нахуй оно мне надо вообще, скажи, будь добр? Держал на коротком поводке последние месяца —  ни шаг вправо, ни шаг влево, а тут решил прикормить с руки, да только не понравилось что увидел —  пнул с ноги. —  Ты что мелешь вообще? Не сравнивай себя с бродячим псом, — Чуя взволнованно пытается переключить внимание не на шутку вспылившего Дазая, но тот неумолимо быстро движется в коридор, игнорируя Накахару. — А я и есть бродячий пес, Чу. И я продолжу лучше жить жизнью дворовой собаки, чем еще раз увижу этот взгляд полный жалости к своей персоне, — Осаму резко хлопает входной дверью, оставляя Накахару в полном недоумении переваривать в чем же он все-таки переборщил, вызвав такую бурную реакцию.                                                 

***

Прохладный апрельский ветер вовсе не нежно ласкает Осаму, заставляя того поморщиться и запахнуть потуже полы плаща, потому что он слишком горячий сейчас и ветер делает лишь хуже остужая. Давно он не был на таком взводе, когда хочется орать, всадить магазин в кого-то и устроить пьяную драку в баре. Смартфон в кармане брюк надоедливо верещит звонками и Дазай просто кидает его на асфальт наступая каблуком ботинка, бедный мобильник с хрустом ломается, но больше не горит экраном со входящими звонками от рыжего. Осаму искренне не может понять от чего Накахару волнуют его старые шрамы и почему вообще это нужно обсуждать. «Мы в отношениях»  — это звучит для него как притянутый за уши повод, ведь Дазай в душе не ебет, что значит быть в отношениях и что там делают. На практике он понял, что это означает не ебаться с кем попало и проводить большую часть времени с одним и тем же человеком, но вот чтобы выворачивать душу наизнанку — нет уж, извольте. Лиза Миллер, к примеру, никогда не задавалась вопросом откуда у Осаму рубцы, которых конечно тогда было меньше —  всего лишь парочка тех заживших точек от потушенных сигарет и кое-какие шрамы оставленные мамашей в стадии очередного наркотического прихода, но суть в другом —  она не лезла, заставляя оголить не только тело, но и все внутренности. Маленький Дазай стеснялся изуродованной кожи возле тазобедренной косточки, а Лиза улыбалась поддерживающее говоря, что шрамы мужчину даже красят. А еще она настаивала на том, что все можно всегда исправить, как бы плачевно это не было. В детстве она часто называла его паучком: умело расставляющий сети и всегда выходящий сухим из воды, хитрый в своих умыслах и опасный в своем молчании —  таким он был всегда. Поэтому, когда Осаму, кажется было девятнадцать, и он спал с одной довольно интересной агенткой, которая была пару дней в Сиэтле на задании, а еще по совместительству била довольно неплохие татуировки —  было принято решение увековечить паука поверх уродливых шрамов. Это было и напоминание о Лизе, по которой он чертовски скучал тогда, а еще давало какую-то надежду, что все всегда можно исправить. Работа на Вашингтон его потрепала, меняя не в лучшую сторону и он правда верил, что однажды сможет переступить все что с ним случилось, но дальше было только хуже. И вот сейчас он почти догнал иллюзорную мечту, что способен на нормальную жизнь, отношения и быть как все, но нет правда была в том, что он никогда не будет нормальным. Сломанный и побитый пес —  вот кто он на самом деле. Все что ему оставалось лишь смириться и идти дальше, что Дазай как раз и собирался сделать. Он по-обыкновению выпьет больше чем нужно, пойдет в самый опасный район Сиэтла, найдет грязный и вонючий бар, где смердящие байкеры за пятьдесят будут ему улюлюкать, а после он снимет комнату в каком-то захудалом отеле на краю города, уснувши в своей или чужой блевотне, без разницы. Все это ему знакомо до чертиков и это то, что он заслужил. Зря он вообще полез на рожон, даря непристойные мысли про нормальную жизнь с красивым парнем, который просто хотел строить отношения. Осаму ловит такси и называет адрес: третья авеню по соседству с Пайк Плэйс Маркет и Сосновая улица, водитель смотрит с прищуром, потому что он явно знает, что ехать ночью в этот район  —  искать на свою задницу приключения. Молча заводя машину, они трогаются в путь под звуки каких-то старых песен из магнитолы, а Дазай отстраненно глядит в окно, надеясь, что после пары шотов текилы в баре ему станет хоть немного легче. Его высаживают на обочине, где уже сидит парочка местных алкашей, рубясь в карты на выпивку и Осаму хмыкает понимая, что вот он —  родной и знакомый Сиэтл. Да, административный центр штата Вашингтон не самый опасный город, как к примеру огромный Чикаго с продажными полицейскими или же Детройт, где убийства вошли в число обыкновенного развлечения местного населения, которые живут за чертой бедности. Дазай пару раз работал в Детройте, находя этот город довольно увлекательным: такого количества криминала он не видел нигде и ему это даже нравилось, потому что все миссии там даже не стоило прикрывать в отчетности, а их важная шишка сверху работающая на Белый дом, которая покровительствовала всему, обожала отправлять их с Одой туда зная, что там можно чинить полный беспредел. К слову, именно тот самый рубец от огнестрельного, на котором так зациклился Накахара, обводя его своими длинными пальцами, был получен Осаму именно в Детройте. Дазай хмыкнул про себя, входя в грязный бар, пестрящий ароматами потных тел, тошноты и дешевого алкоголя, ярко вспоминая тот самый день, когда чуть не умер. Одасаку миссии в Детройте ненавидел, все время сетовал на то, что это самая настоящая дыра и неохотно собирал сумки в поездку. Особенно в ту самую роковую, потому что их подключили разобраться с грязным политиком, который был в сговоре с местной шпаной, что очень хотела иметь статус мафии. Чиновник мозолил глаза Белому дому уже довольно долгое время, подкупив все властные структуры города, игнорируя приказы сверху. Да только высщестоящее руководство и понятия не имело, что у этого политика есть довольно неплохие связи, как раз таки с продажными и хитрыми белыми воротничками, которые вели двойную жизнь. Заварушка выдалась тогда громкая, они одержали победу приструнив нарушителей, но и впервые не вышли сами сухим из воды: потери с их стороны были колоссальными, а Дазая штопали в каком-то подвале, обрабатывая инструменты водкой и зажигалкой, а сам Осаму был настолько пьян, что не вырубиться ему давал лишь скрипящий голос Анго, того самого агента, который ездил с ними редко, потому что предпочитал работать из штаба. Правда, если бы Анго не привел подкрепление вовремя, то Ода и Дазай были бы уже не жильцами, Одасаку тоже славно досталось в той перестрелке. Высокий, пузатый мужик, с длинной седой бородой, которая висела жирной паклей, был местным барменом и налил новому гостю текилы, как тот и попросил. Мужик щурил свои поросячие глазки, разглядывая Дазая, который явно выбивался из местного контингента: опрятный, чистый, приятно пахнущий ароматом сандалового дерева, в недешевых шмотках —  он не вписывался в эту атмосферу. Ну да, раньше он заходил в подобные заведения измазанный кровью, с грязным руками и порванном костюме  —  так он сливался с постояльцами. —  Плохой день, парнишка? —  хмыкает бармен, когда Осаму махает, чтобы тот повторил напиток. — Ты и не представляешь насколько, —  устало отвечает Дазай, залпом выпивая еще текилы и осматривается. В углу бара какие-то престарелые байкеры играют в бильярд, надираясь дешевыми пивом и громко хохоча, когда официантка неловко запинается после того, как один из компашки пошло шлепает ее по заднице. Парочка мужиков в дешевых костюмах, похожих на бесплатных адвокатов, пьют виски и тихо копаются в кипе бумаг, что разложили на небольшом столике. Компания женщин за сорок, кидают похотливые взгляды на адвокатов, сидя в своих до ужаса коротких платьях и игриво подмигивая ярко накрашенными глазами. Да, это то что нужно — атмосфера полного разочарования в жизни и тоски. Все персонажи в этом заведении ненавидят себя, свою работу, всех вокруг и ждут лишь одного —  скорее сдохнуть. Осаму, как нельзя, лучше подходит этот настрой. Пусть он и не выглядит как уставший адвокат, которому осточертела его работа или как байкер с целью лишь нагнуть молодую официантку, но разочарование в себе и во всем вокруг у него такое же. Дазай надирается до состояния шума в голове, мешая текилу, виски и водку. Он настолько пьян, что если встанет сейчас с барного стула, то его незамедлительно поведет. Именно та кондиция, которую он и хотел. К нему подсаживается какой-то мерзкий бугай, разрисованный татуировками и хитро улыбается, когда Осаму соглашается на то, чтобы мужик купил ему еще выпить. Наверное этот местный криминальный авторитет думает, что пьяненький парнишка, что забрел в плохой район, легкая добыча на этот вечер, но Дазай только такого и ждал. Сегодняшний пьяный секс должен быть максимально отвратительным, болезненным, граничащим с насилием, чтобы Осаму было противно и он ненавидел себя еще чуточку больше. Поэтому, когда мужик манит его за собой, выводя на задворки бара, то Дазай вынужден скрыть победную улыбку, еле переставляя свои заплетающиеся длинные ноги от количества выпитого. Спутник на этот вечер прижмет его к стене, нагло выставляя массивную руку над головой, он выше Осаму почти на голову, дышит хрипло и в нос забивается запах перегара и дешевых сигарет. Дазай довольно прикрывает глаза, когда ему грубо рычат в шею и кусают, пока толстые пальцы лезут к ширинке штанов. Его разворачивают вжимая лицом в грязную стену с поросшим мхом, толкают чтобы раздвинул ноги и Осаму блаженно повинуется. Сегодня он и вправду нарывается на то, чтобы его трахнули и избили, а можно и все сразу. Мужик ударяет его, чтобы поторопился и снял наконец штаны, ему нестерпимо хочется уже войти в податливую худую задницу. Осаму дрожащими руками запутывается в ремне, когда в лицо резко попадает яркий оранжевый свет от фар, звук затормозивших покрышек и до боли знакомый и злой голос вырывает Дазай из ступора. —  Ты чего творишь, блять? — Накахара стоит возле Куллинана, ноздри раздуваются, а тело кажется даже подрагивает от неконтролируемой агрессии. Он никогда не видел Чую таким. —  Ты, — рыжий указывает на мужика с опущенными штанами, который было уже пристроился, готовый наконец сбросить пыл, трахнув симпатичного парнишку, что даже не сопротивлялся. —  да ты, пошел нахуй отсюда. А ты, —  это он уже про Осаму, который так и замер.  —  у нас будет серьезный разговор. —  Слушай, малой, он сам был не против, так что свали в закат и дай дяде расслабиться, —  хмыкает мужик. — Пошел нахуй отсюда, немедленно, повторять не буду, — Чуя приближается в два шага, он меньше на две с половиной головы, выглядит почти миниатюрным, но довольно грозным, особенно когда тяжелый Накахаровский кулак врезается, как в замедленной съемке и мужика ведет, он отстраняется потираю ушибленную щеку и похоже это только что его зуб печально покатился в сторону мусорных баков. — Пацан, мне проблемы не нужны, все спокойно. Разбирайтесь, педики, блять, — бугай отхаркивает кровь и щурится глядя, как из Куллинана выходит огромезный Луи, спокойно сцепляющий руки и ожидающий приказа рыжего. Мужик разворачивается, уходя в сторону бара и теперь Осаму придется самостоятельно, похоже, отчитываться перед взбешенным Накахарой, который резко поворачивает Дазая и дает ногой под дых. Осаму падает коленями в грязную лужу, воняющие отходами и чей-то блевотней. —  Ты ахуел, что ли?  — рыжий ради профилактики пинает в живот еще разок и Осаму закашливается, выплевывая вязкую слюну.  — Объяснишься? У Дазая перед глазами пляшут темные круги, ему едва ли хватает сил, чтобы сфокусировать взгляд на черных, как смоль, туфлях Накахары. Дышать довольно трудно, живот побаливает, потому что у рыжего, оказывается чертовски сильный удар, что так и пригвоздил его к мокрому после дождя асфальту. —  Мне нечего сказать, —  Осаму поднимает голову, встречаясь с разъяренным взглядом Накахары. —  Правда?  —  Чуя грубо хватает Дазая за лицо, сильно вдавливая пальцы в щеки, да так что наверное останутся некрасивые синяки. —  Ты не захотел меня трахать, потому что тебе не понравились шрамы, а я нашел того, кому на это все равно, —  Осаму трудно говорить, потому что Чуя держит не отпуская и лишь сильнее надавливает. —  Ах ты сука конченная, —  Накахара не сдерживается и Дазаю прилетает пощечина, да така что голова безвольно повисает, как у куклы, а место удара горит так, словно ему железо раскаленное к лицу поднесли.  — Значит вместо того, чтобы поговорить, как взрослые люди, то ты надумал какой-то хуеты и пошел задницой торговать в подворотнях. Осаму даже ответить нечего, он так и продолжает смотреть в пол. —  Слушай меня сюда, придурок,  —  Чуя присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне с Осаму, теперь уже более нежно берет его за подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. —  Или ты говоришь все как есть или я тебя сейчас больно изобью до попадания в больницу, оставляя парочку новых шрамов, а потом все равно все узнаю. Решай как тебе нравится больше. Вообще Дазаю кажется, что он заслужил, чтобы его избили, плюнули прямо в лицо и кинули тут возле мусорных баков, только вот с Накахарой похоже это не пройдет  — он все равно в итоге будет задавать свои неудобные вопросы, докапываясь до правды. —  Что ты хочешь узнать? —  сдается Осаму, когда рука рыжего ласкает место недавнего удара. —  Ты и вправду сорвался, потому что подумал, что мне не нравятся эти шрамы? —  спокойно вопрошает Накахара, наблюдая за тем, как крыса торопливо пиская, утаскивает выбитый зуб себе в логово за мусорниками. Забавная картина. —  Всем с кем я ебался это было неинтересно, —  Дазай думает лишь о том, что хочет курить, да так что сейчас пар из ушей пойдет. Чуя будто читая его мысли, вытаскивает пачку из кармана пальто и протягивает Осаму сигарету, самостоятельно ее поджигая. —  Наверное ни с кем из кучи твоих бывших сексуальных партнеров, ты не состоял в отношениях, —  Накахара подкуривает, машет рукой Луи, чтобы тот сел в машину и отъехал подальше от переулка. Подворотня погружается в темноту, уличный фонарь дарит совсем мало искусственного света, с перебоями моргая. — Я слабо понимаю, что такое отношения, — признается Осаму, дрожащими руками держа сигарету и наконец полностью садясь на асфальт, опираясь спиной к стене. — Отношения — это когда я набираюсь смелости спросить про все твои рубцы, видя их отчетливо впервые и пораженный их количеством, а ты вместо того, чтобы бежать нажираться как свинья и подставлять зад, рассказываешь мне хотя бы крупицу о своем прошлом. — Я не могу рассказать, —  Дазай отводит взгляд, потому что ему до тошноты противно от того, как Накахара пинцетом достает из него информацию, расковыривая душу и сдирая коросту с каких-то внутренних блоков. —  Не можешь или не хочешь? — Накахара прищуривается. — Потому что я знаю, что ты работал на Вашингтон. Осаму опешил, испуганно разглядывая Чую, который и бровью не повел пока оглашал подобное. Мол это не было чем-то сверх пугающим для него. Словно Дазай сам себе надумал, что такие подробности из прошлого могут вбить между ними клин. —  Что? — удивленно переспрашивает Осаму, потому что на долю секунды ему казалось, что он ослышался. —  У меня был довольно занимательный разговор с моей старой подругой Акико Йосано, —  хмыкает рыжий, видя понимание во взгляде Дазая, видимо тот женщину помнил хорошо. И это чистая правда, потому что такие как Акико не забываются: она работала судмедэкспертом на правительство, когда Осаму проживал не свой самый лучший период на этой работе, как раз таки после смертельного ранения в Детройте. У Дазая в то время вообще все тормоза сломались и он творил полную дичь, которую ему спускали с рук, прикрывая любую выходку. И Йосано тогда очень отчетливо дала понять насколько ей неприятна работа с подобными Осаму людьми, она осуждала молча, но в то же время так громко, что даже у Дазая совесть могла бы взыграть, если бы ему не было все равно на все и всех. Стояв на краю обрыва жизни, его развезло по полной, скидывая иллюзорные цепи, которыми он себя сдерживал, а после смерти Лизы Миллер, то Осаму изменился еще больше —  превратившись в самую отбитую версию себя. — Раз ты знаешь о моей работе на правительство, то зачем тебя я, ведь… —  Дазай начал было, но договорить ему не дали, ударив еще раз по другой щеке. — Прекати-ка говорить за меня, — вновь вспылил Чуя, раздраженно хватая Осаму за ворот рубашки.  — Я уже не первый раз повторяю: мы в отношениях. Накахара, блять, больной, потому что иначе объяснить его нездоровую тягу к всепрощению нельзя. Да кто вообще бы захотел продолжать отношения с проблемным алкашом, который ничего не смыслит в адекватном партнерстве, так и к тому же имеет за спиной довольно темное прошлое, которое уперто скрывает. Чуя докуривает до фильтра, кидая бычок прямо в лужу и поднимается, подавая руку для Осаму. Дазай неловко принимает предложенную помощь, вставая с холодного и мокрого асфальта. —  Я правда не понимаю, —  сокрушается Осаму не зная как дальше себя вести. Похоже, что перед ним человек, который может принять даже самую горькую правду и готов преданно ждать, когда ему откроют все карты. Только главное, чтобы сам Дазай наконец поверил в это и оголил душу. — И не смей начинать про то, что мне не понравились твои рубцы полученные в ходе работы на Вашингтон. Шрамы мужчину украшают, а ты настолько обворожительный что тебя ничем испортить невозможно, не считая твоего несносного характера,  — улыбается Накахара, смягчаясь, а Осаму только и думает о том, что слышал это уже однажды от самого важного человека в его жизни и похоже, что теперь это говорит другой, не менее важный. Слезть, убежать или утаить от рыжего невозможно, он понимает без слов, готовый наступать на те же грабли неоднократно, если видит в этом для себя резон. Упертый до жути, но Дазая даже пробирает почти приятная нега от того, что это все для него. Его готовы прощать и будут слушать, а главное услышат —  несмотря ни на что. Наверное все-таки надо попробовать разговаривать в этих отношениях. Всяко он постарается, пускай это будет и нелегко. А еще в голове отбивается то, что Чуя назвал его обворожительным, и пускай, что Осаму пьян, сидел в зарыганной луже и был в секунде от того, чтобы совершить новую роковую ошибку в подворотне грязного бара, наполненного сомнительными личностями. И ему совестно от того, что не заслужил выиграть этот золотой билет по имени Чуя Накахара.